красная нить судьбы

«И я бы выбрал тебя; в сотне жизней, в сотне миров, в любой версии реальности я найду тебя и выберу тебя». - Кирстен Уайт.  Когда Леви вновь решает стать военным, он не думает. Просто следует неукротимому желанию почувствовать себя в привычной среде, в месте, где все четко и понятно, где каждый твой шаг и вздох регламентирован, где нет места размышлениям. Есть лишь приказ. Когда Леви встречает Эрвина Смита в военной академии в качестве своего инструктора, он начинает что-то подозревать. Замечает будто бы знакомые лица тут и там, и каждая черта в любом из его сослуживцев кажется ему от чего-то знакомой. Просто ему не удается отследить причину. Понять, что происходит, почему каждый взгляд пронзает его до костей, что за картины рождаются в голове, стоит неаккуратно задеть боевого товарища на тренировке. Когда Леви видит ее в толпе на открытом плацу их новой военной базы, реальность обрушивается на него неудержимым цунами болезненных воспоминаний. Он падает на колени, придавленный к земле внезапным грузом знаний, с трудом хватая ртом воздух. Его отстраняют на сутки от работы и отправляют в госпиталь, а он видит перед собой лишь ее обеспокоенный взгляд. Он наблюдает его тысячи, миллионы, казалось, раз, но каждый из них всегда ощущается как первый.   Это почти больно на физическом уровне — слышать ее радостный смех. Вылавливать из гула голосов в переполненном баре один единственный, такой знакомый и одновременно далекий. Будто из прошлой жизни, которой никогда и не было. Или из прошлых жизней? Леви морщится, пытаясь отвести взгляд. Нервно выстукивает на деревянной поверхности стола известный лишь одному ему ритм настолько увлеченно, что не замечает, как проходят стремительно минуты, пока кто-то не окликает его по имени. Новые коллеги интересуются, почему угрюмый капитан не отмечает свое повышение, крутит в руках весь вечер стакан воды и так ни разу и не прикладывается к бутылке виски. Его донимают расспросами почти час, силясь выведать всю правду о немногословном мужчине. Где родился? Как звали первую собаку? Почему пошел в военную академию? Как продвинулся так быстро? Почему на лице такая кислая мина? Вереница слов и предложений сливается в единую какофонию, и Леви лишь уклончиво отвечает, уворачиваясь словно от пуль от надоедливых неуместных вопросов. По правде говоря, ему не нравится шум, он настолько ненавидит людей, что едва сдерживает свое презрение и негодование, которые обычно легко читаются на его лице. Но ему требуется быть здесь. Он должен жить свою жизнь и играть свою роль. Если в этот раз ему суждено снова надеть погоны, так тому и быть. Лишь бы его мучениям поскорее пришел конец.   Он снова ловит ее взгляд, когда выходит из бара и закуривает ненавистную ему сигарету. Упрямо вдыхает едкий дым, мгновенно заполняющий легкие и заставляющий голову приятно кружиться, пускающий волну долгожданного расслабления по всему телу. Она стоит на парковке, привалившись спиной к синей машине и задумчиво глядя в небо. Этот профиль ему ни с чем не перепутать: длинное худое лицо, большие открытые глаза, крупный нос и тонкие губы. Небрежная челка скрывает половину лица, а высокий хвост выглядит привычно растрепанным. Это будто все та же она, только декорации сменила. Стоит тут в чужой одежде, в чужом мире, словно не принадлежащем ей. Глядит на далекое небо, в уме перечисляя каждое известное ей созвездие. Ее длинные пальцы сжимают нервно тонкую длинную сигарету: точно такую же, как у Леви. Он понимает это мгновенно, когда чувствует ни с чем не сравнимый яркий аромат дрянного табака и шоколада. Мужчина курит такие целую вечность. Она, видимо, тоже.   Ее теплая лучезарная улыбка явно адресована ему, но Леви лишь хмуро отворачивается. Не может выносить вида веснушек на ее загорелом лице и озорного огонька на дне карих глаз. Ему невыносимо все ее существование, и он лишь грязно ругается, садясь за руль своего автомобиля. Давит на педаль газа до упора, уносясь в ночную пустоту небольшого городка. Прикуривает еще одну сигарету, вальяжно держа руль одной рукой. Ему не о чем беспокоиться, Леви точно известно, что он не умрет, пока она жива.   Когда приходит день возглавить отделение бойцов и получить распределение в командировку, Леви узнает слишком многих. Среди зеленых новобранцев столько знакомых лиц, что его мутит. Он смотрит строго на каждого, понимая, что помнит большую часть подчиненных. Заведомо осведомлен о каждом их слабом месте и каждой сильной черте. Если это и кажется новоиспеченному капитану странным, он старается отмести все мысли. Он здесь, чтобы не думать. Чтобы прожить отведенное ему время и сгинуть во тьме, томимый ожиданием нового начала, которое обернется очередным знакомым концом.   Сердце предательски ускоряет свой ход, стоит бросить взгляд на распределение в поездку в далекую страну на несколько месяцев на закрытую военную базу, откуда не будет выхода. Полная изоляция с людьми, с которыми Аккерману не хочется оставаться наедине столь продолжительный срок. Ему и знать их вовсе не хочется. Не нравится видеть пустые неосознанные взгляды на лицах людей, которые когда-то были ему так до боли знакомы. Ее имя значится напротив должности: Майор Зое Х. Глава медицинской службы. Леви смакует знакомое сочетание, вызывающее очередной приступ мигрени. Она, конечно же, летит с ними, у судьбы ведь не может быть другого исхода для его истерзанной души. Как бы капитан не бежал, куда бы не стремился, любая дорога ведет к ней.   Взлетающий военный самолет до жути, до дрожи в пальцах знаком. Ему кажется, что даже обшивка в точь-в-точь такая же. Разве что атмосфера иная. Нет ощущения приближающегося конца, тоски и потери, отчаяния и всепоглощающей боли. Она смеется заливисто, стоит им взлететь, восторженно смотрит в окно, не отрываясь весь долгий путь до базы, иногда задумчиво прикрывая глаза. А Леви не отрывает взгляда от нее, впитывает ее образ, пытаясь разобраться в самом себе.   Иногда он не помнит ее вовсе, и это кажется ему самым милосердным даром судьбы. Порой он рождается с воспоминаниями о каждой прожитой жизни, словно проклятый сходит с ума с самого детства, обреченный знать свой конец. Когда-то образы вокруг него становятся триггером для воспоминаний и те захлестывают его с головой, разрывая на части. Что остается неизменным, так это цикличность. Закономерность, преследующая его годами, может быть, и веками, Леви уже устал считать. Это подобно замкнутому кругу, где он рождается, живет свою жизнь и встречает ее, как бы не старался избежать этого. А далее конец всегда один — разбитая на части душа, ее кровь на его руках и мука потери, преследующая его до последнего вздоха. Капитан Аккерман проживает столько версий реальности, что те уже сливаются в его голове в единое пятно. Череду размытых картинок, где нет четких граней, но есть строго прописанный сюжет. Больше походит на дрянной фильм с плохим режиссером и второсортным актерским составом, но, к сожалению, это всего лишь его жизнь. Жизни. Бесконечное количество вариаций судьбы, сплетающихся в единый кокон событий. Тяжело предугадать как все повернется в этот раз, но Леви заведомо готов к краху. Не знает больше ничего, что смогло бы даже в теории это изменить.   На базе до безобразия жарко и душно. Спертый воздух давит на легкие, а сухость заставляет тут же неприятно прокашляться. Это больше походит на пустыню, чем на город, но Леви не жалуется. Механически исполняет все приказы, работая четко, как слаженный механизм. Если он когда-либо и умел что-то, так это быть блестящим солдатом. Сложно найти лучшую кандидатуру на его роль, а дальновидный Эрвин и не утруждает себя поисками. Тут же выбирает хмурого мужчину с идеальными показателями здоровья и оценками в академии. В нем не живет сомнения на счет капитана Аккермана, что удивляет многих, кроме него самого. Леви знает, что окружающие его люди не прокляты, в отличие от него. Не хранят в себе воспоминаний, но, тем не менее, проносят сквозь жизни свои привязанности и симпатии. Он лишь завидует их участи. Незнание — лучший из даров, которые он встречал.   Новобранцы смеются за его спиной и выдают пачку прозвищ в первый же день. Все грани острот, которые капитан слышал бесчисленное количество раз. Он лишь ухмыляется в ответ, раздавая наряды вне очереди таким привычным ему ледяным тоном. Солдаты негодуют, но молча приступают к выполнению приказов, вступая в жаркую дискуссию, стоит ему выйти за дверь.   Палящее солнце жжет кожу, но Леви упорно сидит, не двигаясь. Приваливается спиной к одному из ангаров и бросает взгляд на небо. Он предпочитает ночь — время, когда его разум отключается, долгожданные минуты покоя, ради которых он, кажется, и существует. В его душе наступает полный штиль и безмятежность, стоит провалиться в сон, который не несет в себе никаких кошмаров. Ему порой снятся прошлые воплощения, но только самые приятные моменты. Все остальное его не беспокоит, хватит и того, что он думает о своих горестях с восхода солнца и до заката, изо дня в день, из года в год. Вспоминает жизни, которые прожил, вещи, которые делал. Или не делал. Не наслаждался в полной мере, не дышал полной грудью, не отдавался полностью чему-то. Или кому-то. Порой ему кажется, что судьба, благосклонная к нему, дарует все новые и новые шансы все исправить, но Леви просирает каждый. Просто не знает, что ему делать. Как выбраться из петли, чтобы, наконец, закрыть глаза в самый последний чертов раз.   Он знает, как это началось: в том мире, который кажется теперь сказкой, после конца света, оказавшегося лишь началом, Леви доживает до глубокой старости, умирая в кругу двух близких друзей в чужой стране, под чужим небом. Тогда он был сломан, искалечен чередой жестоких событий, отнявших у него все. Тогда он ждал смерти как избавления, преисполненный слепой надежды встретить всех павших товарищей, которые когда-либо полегли на поле боя, отдавая свои сердца. И то ли его желание оказалось настолько сильным, то ли вселенная сыграла свою злую шутку, но словно в насмешку Леви возрождается, чтобы увидеть их вновь. Тот первый раз — самый жестокий. Когда ты в какой-то момент осознаешь, что все вокруг тебя — ненастоящее. Ни твоя мать, проживающая длинную и счастливую жизнь, ни отец, чьего лица ты и не должен знать, ни друзья, не узнающие тебя, делающие шаг назад, пугаясь бреда незнакомца. Рай в мгновение ока превращается в сущий ад, когда осознание накрывает Аккермана с головой. Когда до него доходит, что лишь ему одному выпадает доля хранить в себе воспоминания прошлых жизней. Ему тогда думается, что во всем виновата волшебная кровь его семьи, но он находит Микасу только чтобы убедиться в обратном: девушка ничего не помнит. Удивляется тому, что встречает однофамильца, и с натянутой улыбкой удаляется по своим делам. То первое перерождение навсегда отпечатывается в его памяти, другие смываются как грязь с ботинок. Не оставляют практически ни следа.   Он прикуривает, не опасаясь быть замеченным. Никому и дела до него нет, а если кто и увидит, вряд ли посмеет отчитать. У капитана Аккермана нет слабостей, и он не совершает проступков. Курение на территории базы легко ему прощается. Тем более, этим грешат почти все офицеры. Эта роскошь только для них, своего рода привилегия, не доступная простым солдатам. В жарком и сухом климате сигареты не ощущаются такой уж блажью, но Леви упорно затягивается, не обращая внимания на неприятные ощущения в горле и легких. Кажется, весь его рот наполняется сухим песком и нестерпимо хочется сплюнуть прямо на потрескавшуюся от жара землю. Доза никотина действует привычно быстро и без отказа. Расслабляет тело в считанные секунды, и мужчина лишь поражается, как за века эта вредная привычка все еще умудряется доставлять удовольствие. В Леви, вероятно, все идеально: от выглаженной формы до ровной прически, от уверенного шага до мастерства владения своим ремеслом. Только лишь резкий аромат табачного дыма ощущается трещиной в этой неприступной броне. Эта та блажь, которую он себе позволяет. Как сентиментальное напоминание о том, почему он вообще здесь находится.   Причина его страданий носит обтягивающую форму и белый длинный халат. Строгий пучок, настолько прилизанный и идеально уложенный, что Леви мутит всякий раз, стоит ее завидеть. У его проклятия есть имя и громкий смех, россыпь веснушек на носу и острый язык. В Ханджи Зое сосредоточены все его мучения, и ее беззаботное выражение лица вызывает лишь нестерпимое желание врезать. Стоит увидеть ее первый раз, как перед глазами тут же возникает тонкая, почти неуловимая, больше похожая на галлюцинацию, красная нить. Она связывает их по рукам и ногам, тянется от сердца к сердцу, ее не разорвать, не уничтожить, как бы сильно Аккерман не пытался. Леви, очевидно, привязан к ней. Обречен проживать за жизнью жизнь, переживать ее в каждой из них. Ее участь становится для него очевидна уже давно: ей отведено ровно тридцать три года. Ни днем больше, ни днем меньше. У ее безвременного конца всегда есть точная дата и время, меняются лишь обстоятельства смерти. Иногда Леви ищет ее десятилетиями, находя лишь под конец. Иногда они растут вместе с самого детства, проживая довольно счастливую жизнь. Но что всегда неизменно — это ее смерть. Иногда это естественные причины, иногда жестокое убийство. Декорации сменяют друг друга, но их роли в этом жестоком спектакле остаются прежними: его — жить и все помнить, ее — жить и умирать в неведении. Он часто думает, кто из них двоих больше проклят: он, обреченный знать все с самого начала, или она, оставленная в слепом неведении? Что было больнее: терять ее из раза в раз или умирать, не достигнув старости? У него ушли годы на эти философские размышления, которые не оборачивались ничем, кроме нового приступа головной боли.   — Угостите даму сигареткой, капитан.   Ханджи. Конечно, она находит его. Всегда достает из-под земли, даже если Леви бежит, сломя голову, оттягивая момент встречи. Она тянет руку в ожидающем жесте, а он лишь хмурится от того, что она загораживает своей высокой фигурой солнце, оставляя его в тени. Зое, которую он знал, не должна так поступать, она освещала его путь, была его лучиком надежды. Все эти женщины, лишенные воспоминаний, не больше, чем блеклые копии его майора. Оттого Леви никогда не относится к ним с тем трепетом, который всегда дарил Ханджи. Настоящей ей.   — Или дама доложит полковнику Смиту.   Леви выуживает сигарету из измятой пачки и протягивает майору так, чтобы не коснуться ее руки. Чтобы она не ощутила дрожь, распространяющуюся по его телу, чтобы не подумала лишнего, не сделала для себя неверных выводов.   — Благодарю.   Дым окутывает их обоих, а женщина все также не отходит, оставляя Леви в тени. Стоит перед ним, загадочно глядя прямо в глаза взглядом колючим как вечные льды. Изучающим, допытывающимся. Каждая ее черта настолько родная, что капитану плохеет от одного ее присутствия на таком близком расстоянии. Смотреть на ее имя в командировочном листе и сидеть в метре от нее — разные вещи. Ему никогда не хотелось оказываться в поле ее зрения, вызывать в ней интерес, привлекать ее внимание. Но Ханджи Зое ведь тоже проклята. Связана незримой нитью и путами беспамятства, не может преодолеть необъяснимого притяжения к угрюмому невысокому мужчине, которые не вызывает в ней оцепенения, как в других. Напротив, животный интерес.   Она тушит окурок об стену рядом с его головой и, улыбаясь, отступает назад. Дает лучам солнца вновь ослепить Леви, наблюдающего за каждый ее движением. Ее лицо внезапно выражает только радость и предвкушение, а мужчина хмурится в ответ, боясь того, что может за этим последовать.   — Сколько вам лет, майор Зое? — импульсивно бросает Леви ей в след.   — А сколько дадите, капитан? — она хихикает, даже не оборачиваясь на него.   Эта информация, на самом деле, слишком токсичная для него. Аккерман знает, что последует за этим знанием — он начнет считать. Года, дни, часы, минуты, даже секунды до ее смерти. Станет одержим этими цифрами, они заполнят все его существование, окутают его, одурманят, методично сводя с ума. Он будет пытаться доказать себе, что это для него ничего не значит, что ее судьба ему безразлична, потому что неизбежна. Он попытается убедить себя, что ничего не сможет поделать. И, пусть все это и было правдой, в Леви всегда живет надежда что-то изменить. Внутреннее желание, порыв спасти ее от уготовленной участи. Чаще всего ему не удается.   Он столько раз омывает руки ее кровью, что не счесть. Не успевает ее спасти, как бы не бежал, как бы не старался. Она продолжает ускользать, он — доживать свой век, не в силах больше бороться. Иногда он сдается и запускает цикл перерождения самостоятельно: прыгает со скалы в бушующее море, режет без жалости и сожаления свои бледные запястья острыми ножами, вступает в схватку, из которой заведомо нет выхода. Иногда он сдается, потому что больше не может плутать в паутине времени и жизней. Порой ему хочется закончить все раз и навсегда, но ему никогда не удается. Из раза в раз он рождается и вынужден проживать целую чертову жизнь, точно зная, как она завершится. А иногда, когда сил больше не остается, Леви не ищет ее. Проводит десятки лет в уединенном покое, не заводя знакомств, оставаясь в тени. Видит на расстоянии одни и те же лица, подавляя в себе желание контактировать с людьми, которых он когда-то знал. Потому что они никогда не помнят. Для них он был лишь злым коротышкой, чье выражение лица никогда не меняется.   Ее возраст становится известен Леви внезапно. После очередного собрания полковник Смит просит его задержаться, разливая виски по стаканам. Капитану приходится сделать небольшой глоток, но он даже не морщится. Приятное тепло разливается по телу, а сердце колет неприятным воспоминанием: начальник ведь был его другом. В другой, давно прожитой жизни они пили вместе дрянной алкоголь, непременно кого-то оплакивая. Теперь их не связывает ничего, кроме работы.   — Ты справляешься отлично, капитан.   Леви лишь кивает в ответ, нервно сжимая стакан до побеления костяшек. Еще чуть-чуть и стекло треснет, впиваясь острыми гранями в ладони, а остатки янтарной жидкости расплескаются прямо на его идеально выглаженную форму.   — Но на тебя поступила жалоба.   — Жалоба? — он удивленно вскидывает бровь.   — Да, от главы медицинской службы.   — Майора Зое, — заканчивают мужчины в унисон.   Эта женщина была дурной всегда, в любой жизни, при любых обстоятельствах. Она сохраняет свое безумие, несет его гордо сквозь века, кичится им и совершенно не скрывает. Зачем ей вздумалось писать на него докладную, Леви не понимает. Едва ли они бросают друг другу хотя бы пару фраз за время пребывания здесь, тот диалог в курилке — самое долго время, которое они проводят наедине. И все же, ей удается его достать. Дать о себе знать, напомнить о своем существовании, будто капитан может забыть.   — К чему виски? — спрашивает Леви задумчиво. — Решили смягчить удар перед выговором, сэр?   — Просто захотелось выпить, — пожимает плечами в ответ полковник. — Майор доложила, что ты не явился на ежемесячный медицинский осмотр.   — Это глупая формальность. Я здоров.   — Эта формальность — твоя обязанность.   Он всегда говорит так просто, так до одурения просто, будто для Леви его слова должны что-то значить. Словно он обязан видеть логику в его приказах и четко следовать им. И ему хочется, он не может бороться с какой-то внутренней потребностью всегда следовать за этим мужчиной, но, если дело касается Зое, он всегда отступает от собственных убеждений.   — Я рву рапорт, а ты идешь в медицинское крыло. Мы поняли друг друга?   — Это же приказ, разве у меня есть выбор?   — Получить отстранение или провести пару минут с докторами? Выбор, конечно же, только твой.   Капитан сжимает челюсти настолько, что слышится неприятный скрип зубов.   — Есть, сэр, — отвечает он отрывисто, в один глоток осушая стакан до дна.   В ее обители стерильно чисто, что вызывает резкий диссонанс в голове Леви. Беспорядок и грязь идут синонимами ее имени, являются чем-то, что прочно ассоциируется с Ханджи на протяжении всех жизней. Здесь также неуютно, как и почти во всех помещениях военной базы. Белые стены, стальная мебель и полное отсутствие воздуха. Все окна плотно закупорены, а кондиционеры включены на максимум, но это все равно не спасает от жары на улице.   Его встречает медсестра, которая тут же кажется капитану знакомой, и ему резко хочется прикрыть глаза от возникающей в голове картины. Так случается, когда ворох воспоминаний резко бьет его под дых, не давая спокойно вдохнуть. Иногда он забывает некоторые лица, но, стоит их увидеть, как в памяти словно далекие отголоски возникают кадры, всплывает все, что когда-либо было связано с этим человеком. Например, как сейчас, когда Леви едва не падает, вцепившись в дверной косяк, когда замечает за столом рыжую девушку в белом халате. Ее голова цела, хотя капитан точно знает, что видел много раз, как ее простреливали насквозь, дробя кости черепа, вызывая мгновенную безболезненную смерть.   Нифа смотрит на него с беспокойством, когда тот едва не валится на пол, но быстро собирается, усаживая мужчину на стул перед своим столом. Достает его личное дело выверенным движением, оглядывает с головы до ног и принимается что-то писать в его медицинской карточке убористым почерком. Интересуется здоровьем и состоянием организма, уточняет, не влияет ли на него здешний климат, не становится ли ему дурно на жаре и не видит ли он галлюцинаций, проведя чересчур много времени под солнцем. Леви хочется усмехнуться, рассмеяться даже, потому что каждый его день похож на бесконечный мираж в пустыне. Вот-вот и он умрет от обезвоживания.   — Благодарю, капитан. Это не так уж и страшно, не пропускайте осмотры, пожалуйста. Я никогда не отниму у вас больше пяти минут.   Формальность, как Леви и думал. Но если придется встречать лишь Нифу, он переживет. Впрочем, радость длится недолго и он сталкивается с майором, когда пытается покинуть медицинское крыло незаметно. Она, конечно, знает о его присутствии на ее территории. Видит по камерам наблюдения или нутром чует, неважно. Ханджи ловит его перед самым выходом на улицу, протягивая сигарету тонкими пальцами. Леви принимает ее скованно, движениями рваными и топорными. Будто обескуражен настолько ее поступком, что вмиг забывает, как двигаться.   — Тридцать, — коротко чеканит она с полуулыбкой.   Ему пояснений не требуется. Цифра больно ударяется о его сознание, пеплом оседая в сердце. И Леви начинает отсчет.   Каждый раз, узнавая сколько ей останется, он думает, что этого нещадно мало. Какую бы цифру она не назвала, Леви оказался бы разбит осознанием близости конца. Как он разбит тем простым фактом, что Зое его так и не вспомнит. Как бы он не старался, что бы не предпринимал, ее воспоминания всегда остаются заблокированными. Леви иногда задается вопросом, а хранит ли она вообще в себе память? Способна ли в принципе вспомнить? Может, это только он обречен? Может, это даже хорошо.   Хаджи мелькает перед глазами слишком часто. Появляется в поле зрения каждый день, проверяя на прочность выдержку Леви. Он не заговаривает с ней, не называет по имени, не обращается первым. Делает все возможное, чтобы держать ее на расстоянии, не приближаться ближе, чем на пару метров. Потому что майор Зое — это яд. Всегда им была и остается в этой жизни. Она его дурман, стоит коснуться, и ты уже не можешь оторваться. Тебя поглощает притяжение, ты утопаешь в ней без возможности оказаться ближе, чем эта версия ее позволяет тебе. Впрочем, кем бы они ни были, кем бы не перерождались, не было ситуации, в которой Ханджи оттолкнула бы его. Не ответила бы взаимностью, прошла бы мимо. Она тоже не может, понял Леви уже давно. Связана с ним намертво, проклята находить Аккермана в любой жизни. Проклята покидать слишком рано.   — Он просто заносчивый коротышка, рядовой Йегер. Но ты все равно должен следовать его приказам.   Леви случайно ловит ее разговор с одним из своих солдат и невольно улыбается. Старое прозвище звучит так удивительно привычно ее голосом, что он почти удивляется, что все еще способен испытывать подобные эмоции. Эрен все та же заноза в заднице и Леви борется с желанием подойти и оттолкнуть его от Зое. Чтобы он, ставший когда-то ее погибелью и наверняка имевший отношение к его, Леви, проклятым мучениям, даже не дышал рядом с Ханджи. Но в каждой следующей жизни малец не был монстром. Малец был просто парнем, крутящимся где-то рядом. Знающим явно больше, чем сам Аккерман.   — Для вас у меня нет сигареты, очкастая, — говорит ей Леви, когда они снова пересекаются, чтобы выкурить по одной за старым ангаром с припасами.   Эта вольность срывается с губ сама по себе. Не запланировано, но совсем не обидно. Даже чересчур мягко для такого сурового мужчины как капитан. Оттого Зое в ответ лишь смеется заливисто, поправляя очки в тонкой оправе на носу. На ней военная форма и халат — ее стандартный набор одежды. Едва ли Леви доводилось видеть ее в чем-то другом. Весь вид этой женщины олицетворяет строгость и расчет, но на дне карих глаз виднеется безумная искра. То, что делает ее собой.   — У вас слишком тонкая душевная организация, капитан коротышка. И вы слишком строги к своим солдатам.   — Сам разберусь, как тренировать молодняк, спасибо.   — Не сомневаюсь, — пожимает она плечами. — Сегодня у меня есть для вас сигаретка.   Она выуживает из кармана халата пачку и делает шаг вперед. Присаживается на корточки и вкладывает ее в раскрытую ладонь, сжимая его пальцы своими. Разряд тока прошибает его тело насквозь и в глазах на мгновение, на одно очень долгое мгновение, темнеет. И Леви вовсе не драматизирует, не склонен к этому. Ее близость на физическом уровне ощущается именно так — секундной болью в каждой клеточке организма. Это одновременно что-то настолько желанное им и так сильно избегаемое, что Аккермана разрывает противоречием.   — Вы такой ледяной, капитан, — щурится она, вглядываясь в его лицо. Не отрывая рук от его руки. — Вы не заболели?   Когда она касается его ледяного лба своей открытой ладонью, он все-таки отшатывается. Не выдерживает пристальности взгляда и того факта, что она настолько близко, что он способен разглядеть шрам на ее левом глазу.   — Я в норме, майор.   Он, может быть чересчур грубо отталкивает ее от себя, быстро шагая в сторону казарм. Не оборачивается, чтобы не увидеть застывшее на лице удивление, тонущее в сигаретном дыму.   Проходит примерно полгода, прежде чем она касается его вновь. Ощупывает его ногу по врачебному серьезно и хмуро, переводя периодически взгляд на рентген снимок. Он неудачно приземляется во время тренировочного прыжка и вскрикивает от внезапной боли, пронзающей стопу. Выдает себя и оказывается насильно доставленным в ее медицинское крыло. Где среди десятка врачей в ее подчинении его приходит осматривать, ну конечно же, она. Каждое касание вызывает вспышку воспоминаний, как будто кадр сменяется за кадром, пролетая на бешеной скорости перед глазами. Его тут же начинает тошнить, но он сдерживается. Выуживает из потока картину какой-то из прошлых жизней, где они с Зое были женаты, и ощущает, как начинает неприятно саднить в груди. Он тогда тоже сломал ногу, а она хлопотала по дому, кажется, впервые пытаясь угодить нетрудоспособному мужу. Это один из счастливых периодов, когда Леви опрометчиво поддается желанию быть с ней, чтобы в день ее тридцатитрехлетия стать свидетелем ее трагической кончины. И чтобы броситься навстречу смерти вслед за ней.   Чем дальше он от нее находится, тем легче ее гибель переносится. Тем безболезненнее конец ее ждет. Леви выявляет эту закономерность достаточно быстро и держится на отдалении от нее веками, чтобы минимизировать и свою боль, и ее. Рассыпается на части из жизни в жизнь, но держится на своем природном упрямстве и какой-то неиссякаемой силе.   — Леви?   Она зря произносит его имя. Его имя ее голосом звучит подобно заклинанию, очаровывает его, заставляет забыться на мгновение.   Вспомни меня, давай же Ханджи, вспомни.   Нет ничего на свете, во всей вселенной, во всем бесконечном течении времени и цикле перерождений, чего бы Леви хотелось больше этого. Чтобы она, наконец, его вспомнила. Позвала его осознанно, посмотрела с присущим ей пониманием, будто она знает о нем куда больше, чем он сам. Сказала что-то, что дало бы ему понять: она все та же.   — Не называйте меня по имени, майор. Мы с вами не друзья, — хрипит он сквозь сжатые зубы.   Попытка оттолкнуть ее не венчается успехом, ее стальная хватка удерживает его на неудобной кушетке, не давая шанса встать и уйти. И это похоже на нее настоящую. То, как она реагирует на его вызов, как глядит изучающее из-под стекол очков и как не считается ни с одним его словом.   — Мы с вами, капитан, знакомы почти год, — она сжимает лодыжку до возникновения искр перед глазами Леви. До жгучей острой боли в костях. — Не дури, Леви, у тебя серьезный вывих. Возможно, перелом, на снимке не совсем понятно, нужно снять в другой проекции. Это потому, что ты был настолько упрям, дурак, что пришел сюда сам, ногами.   — Со мной все в порядке.   — Черт возьми, тебе настолько уж неприятно мое общество, что ты не можешь и минуты выдержать? Могу позвать доктора Бернера, он не будет с тобой так ласков, вправит вывих и дело с концом.   — Почему ты не можешь просто его вправить, а разводишь тут полемику? — ворчит Леви, все еще пытаясь встать.   — Не хочу делать тебе еще больнее.   Из легких воздух выбивает мгновенно и он застывает. Цепенеет. Смотрит на нее непонимающе, будто видит в первый раз. На ее опущенные в пол глаза, руки, все еще цепко держащие его ногу, оставляя ожоги в местах соприкосновения. На ее выбившиеся из пучка пряди, слегка перекосившиеся очки и слабый бледный шрам на левом глазу. Это ведь она, да? Несмотря на все хитросплетения судьбы, это каждый раз все та же Ханджи. Она говорит одними словами, произносит одни и те же фразы и всегда оставляет его одного в один и тот же день. Обреченная, снова заманивает его в свой капкан, а капитан слишком слаб, чтобы не поддаться. Слишком безволен, когда видит ее так близко. До судорог желает просто прикоснуться к ее лицу, ощутить под пальцами мягкость кожи, вдохнуть родной запах полной грудью. Он курит нещадно по пачке в день, потому что это сродни объятьям с ней. Будто дым окутывает его, как когда-то это делала она.   — Давай договоримся, — произносит Зое тоном, которым обычно обращаются к детям. — Я быстро тебя подлатаю и выпущу. И даже не отстраню тебя от службы на время выздоровления, если ты пообещаешь не перенапрягаться и выпить со мной на этой неделе.   — С чего ты взяла, что я не воспользуюсь твоим предложением, а потом не обману тебя? — вопросительно поднимает Леви одну бровь.   Она усмехается хитро, толкая его в плечи, заставляя лечь целиком на кушетку. Смотрит привычно сверху вниз, но во взгляде читается столько нежности, что это даже выглядит странно, и, увидь кто со стороны, непременно бы удивился и заподозрил доктора в излишнем пристрастии к хмурому пациенту. Но никто не видит, поэтому Зое позволяет себе слишком вкрадчивым голосом снова обратиться к капитану.   — Отчего-то мне кажется, Леви, что ты не из тех, кто нарушает свои обещания.   И она оказывается чертовски права. Аккерман совсем не из тех, кто нарушает слово. И зачем-то он соглашается на ее дурость, на прихоть и опасную просьбу. Потому что смотрит в бездонные карие глаза и тонет. Потому что слишком хорошо помнит, какого это быть с ней во всех смыслах. Кого ощущать ее рядом, когда открываешь глаза с первыми лучами солнца, когда она хихикает глупо над какими-то пустяками, ее запах, сводящий с ума и то, как она пристально смотрит сквозь стекла очков с такой любовью и нежностью, что кровь стынет в жилах. Леви просто не может не хотеть с ней встречи. Обманывает себя целенаправленно и жестоко, но все равно в итоге всегда сдается. Потому что находиться с ней рядом — это потребность. Нездоровое желание, которое никогда и никуда не девается. Было ли это частью неведомого проклятия или же просто отражением его глубоких и неподдельных чувств? Хотелось верить, конечно, в первый вариант. И все же, из жизни в жизнь, он остается предан только лишь ей.   Однажды Леви перерождается в каком-то странном, почти сюрреалистичном мире. В богатой счастливой семье, где его мать — успешная предпринимательница, а отец — глава известной корпорации. Там, в том мире он окружен любовью, благами цивилизации, друзьями и увлечениями. Он молод, успешен и не обременен памятью о прошлых мучениях и об одной барышне, которая способна украсть его покой. Леви женится, хотя лицо его невесты стирается из памяти напрочь, как и ее имя. Наверное, потому что не имеет никакого для него значения. Его счастливые будни разбиваются о ее лучезарную улыбку, когда Аккерман видит Зое под руку с мужем на каком-то торжественном приеме. Ему становится плохо прямо при гостях. Он падает, отключаясь посреди многолюдной толпы, зажимает голову руками и кричит от боли, потому что та вытесняет абсолютно все вокруг: и обеспокоенный голос жены, которая должна быть любима им, и нескольких незнакомцев, подбегающих чтобы помочь. Его тогда доставляют в больницу, но все, что ему в тот момент хочется — это умереть. Отрезать себя от мучений, выпасть, наконец, из этого цикла бесконечных перерождений. В тот раз Леви окончательно понимает: как бы ни было хорошо, какой бы жизнь не казалась сладкой и идеальной, всегда будет что-то, способное его сломить. Разрушить все, над чем он работает годами, изничтожить все попытки прожить отведенный срок так, как ему хочется.   Эта была единственная из реальностей, где он не дожидается ее кончины. Не может выдержать накопившихся эмоций и болезненных воспоминаний и сходит с ума, поглощаемый ими. Ломается изо дня в день, вспоминая все больше и больше. Кусочки прежних жизней окутывают его словно старое стеганое одеяло, сшитое из остатков ткани. Укрывают нежно, но не дарят такого долгожданного покоя. Напротив, бередят душу, разрушают по крупицам ту личность, которой Леви когда-то был. И он сдается. Запускает новый цикл перерождений беспощадно и с каким-то садистским удовлетворением, понимая, что лишь множит свои же страдания. В той жизни он видит Ханджи лишь единожды и мельком, но этого хватает, чтобы намучаться с лихвой.   А Зое все это невдомек. Для нее каждая встреча — первая. Потому она сидит, закинув ногу на ногу, в своем кабинете, облаченная в форменные штаны и облегающую футболку. Ее распущенные волосы треплет ветер, проникающий сквозь открытое окно, на столе мерцает начатая бутылка дорого рома, а пепельница полнится окурками с невообразимой скоростью. Леви лишь наблюдает за ней излишне нервно и завидует всем сердцем. Потому что у нее есть силы улыбаться так искренне безмятежно. Сам он эту способность утрачивает. В нем умиротворенности не остается ни крупицы, все давно было потеряно, разбазарено в те времена, когда в нем еще жила надежда вырваться из этого порочного круга.   — Не на это я рассчитывала, когда звала тебя выпить, — беззаботно бросает она, осушая очередной стакан.   — Думала, буду развлекать тебя разговорами?   — Надеялась, по крайней мере.   Леви был в разговорах слаб всегда. Не отличался многословием или желанием контактировать с людьми. Он гораздо лучше слушает, вникает в слова собеседника и выдает иногда уместные замечания или кивает, но обязательно в нужные моменты. Потому что он внимателен к тем, с кем все-таки решает провести время. Его нельзя назвать приятным человеком или душой компании, но он точно знает, что способен немного раскрываться, когда остается наедине с кем-то, кто ему небезразличен. Подобное по пальцам рук можно пересчитать, но иногда судьба к нему благосклонна и Аккерман встречает старых товарищей в новых воплощениях. Работает вместе с Майком и ужинает по выходным у них с женой. Оказывается в одном колледже с Эрвином и дружит до самого конца. Эти небольшие контакты позволяют ему оставаться на плаву, не терять надежду на то, что даже в этих ужасных обстоятельства можно отыскать что-то прекрасное. Что-то, что будет дарить душевный покой.   В отличие от Ханджи, которая, подобно цунами разрушительной силы, сносит все на своем пути, уничтожает до основания, до самого фундамента, не оставляя ничего за собой. От нее хочется отречься, отрезать себя от болезненной привязанности и потребности находить ее из раза в раз, но Леви попросту не может. В бесконечности вселенных и непостижимости мироздания только она одна дарит ему покой. Лишь ее безмятежность и мягкая улыбка способны привести его в чувство. Ради этого он борется, движется шаг за шагом по бесконечной тропе, не имеющей ни начала, ни конца. Ходит обреченный по кругу, лишь иногда спотыкаясь и останавливаясь, чтобы побыть с ней ничтожно мало.   — Наверняка думаешь о том, как бы уйти побыстрее, — задумчиво произносит Зое. — Я не держу тебя, коротышка. Хочешь идти, волен отправляться восвояси.   И ему бы последовать ее совету, но отчего-то Леви не двигается. Затягивается глубоко очередной сигаретой, ощущая, как ром одурманивает голову. Алкоголь, табак и эта женщина — дурное сочетание. Оно никогда не приводит ни к чему хорошему, а капитану хватает дурости совместить все это разом.   — Я не хочу уходить, — признается он шепотом, пораженный собственными словами.   — Я рада! — Зой хлопает ладонями и наливает еще по одной. — Мне так хочется тебя разгадать, просто до чертиков. На этой базе безумно скучно, я изучила и пообщалась со всеми, кто здесь есть, только ты все не даешь покоя.   В ней виднеется та фирменная маниакальность, которая обыкновенно отпугивает людей, заставляет их почувствовать себя некомфортно под этим вскрывающим пристальным взглядом. И Леви внезапно осознает, что скучает по этому. По сумасшествию Ханджи, по ее неудержимому стремлению открывать новое, по болезненной тяге к знаниям и энтузиазму, с которым она подходит к любым делам. Она всегда была одержима тем, чем занимается. В любом из тех их жизней, что они проживали вместе или врознь, Зое горела работой.   Она еще что-то бубнит, но слова растворяются в воздухе, оседают на пыльных поверхностях и утопают в привычном шуме, что не покидает базу ни днем, ни ночью. Им бы разойтись ко комнатам и не продолжать неторопливой пустой беседы, но капитан в какой-то момент настолько очаровывается ее низким хриплым голосом, что уже физически не может заставить себя встать. Смотрит слишком пристально, не отрываясь, следит за каждым движением рук, ощущая, как в душе поднимается огромная волна горькой печали, готовая вот-вот погладить его. Это трудно контролировать, то, как боль медленно исподтишка коварно подкрадывается, пока не завладеет телом полностью. Это ощущается неприятной головной болью, словно кто-то тяжелой рукой сжимает виски с такой силой, что череп того и гляди треснет. Учащенным сердцебиением, грозящим разорвать грудную клетку, чтобы встрепенуться один последний раз и застыть, наконец. Это невыносимо.   — Ты смотришь так, будто знаешь меня всю жизнь. И говоришь так же.   Потому что я знаю тебя всю жизнь. Даже дольше.   Он часто это слышит. От тех, кого ему довелось знавать раньше. Потому что как бы Леви не трудился, против воли всегда проскакивает что-то, что выдает его проклятье. Ведь люди кардинально не меняются. Смена декораций и жизненных обстоятельств не означает смены их характеров и черт. Эрвин Смит всегда остается властной занозой в заднице. Микаса Аккерман никогда, кажется, не улыбается, всегда серьезна и сосредоточена. И безумно влюблена. Саша Блаус обожает поесть и громко смеется от любой шутки. Майк Закариас силен, как тысяча чертей, и сосредоточен. Они все те же, кем Леви их помнит, и это ранит больше, чем ему хотелось бы. Иногда он видит их всех так четко, что уже не отличает реальности от воспоминаний. Их образы сливаются в один и уже трудно разобрать, где есть кто.   С Ханджи по-иному.  Он с маниакальной четкостью вспоминает каждый прожитый с ней день. Как-то раз он пытался даже сосчитать время, проведенное с ней, но очень быстро сбился, потому что цифра стремится к бесконечности.   —  Не понимаю, о чем ты.   — Ну, ты не удивился, когда я сказала парой минут ранее, чтобы была бы не прочь поставить опыты на человеке, — усмехается она. — Знаешь, парней это обычно отпугивает.   Леви ухмыляется в ответ. Он знает, на что способна эта маньячка. Много раз видел, как она пытает людей, убивает их, препарирует, мучает, измывается. Ей никогда не приносит это удовлетворения, разбивает ее на кусочки, но это есть в ее натуре. Неподдельная, животная жестокость. Беспощадность, граничащая с безумием. Ему нравится наблюдать, как разгорается огонь в ее глазах, как этот порыв жестокости охватывает ее целиком и как Зое срывается с цепи. Чем бы майор не занималась — в этом всегда есть столько жизненной энергии, столько заинтересованности, что ты против воли начинаешь любоваться. Глаз не можешь оторвать от нее.   — Мне такое не пугает.   — Ты и сам своего рода псих?   Пепел небрежно срывается с сигареты мимо пепельницы и Леви кривится, выуживая платок из кармана формы. Вытирает грязь под громкое хихиканье и лишь закатывает глаза. Привык.   — Знаешь, все чаще я думаю, что ты права.   — Я сразу в тебе это разглядела. Безумие.   Она оказывается рядом в какие-то ничтожные несколько секунд и нависает над ним, хитро щурясь. Словно хищница, весьма сильно захмелевшая, она облизывает губы призывно и Леви точно знает, что за этим последует. Он уже сейчас может ощущать фантомы прикосновения, что жгут кожу. Она даже не дотронулась до него, а он уже весь полыхает. Горит изнутри ярким синим пламенем, у которого даже есть лицо.   — Ты так посмотрел на меня в тот первый день на базе. Будто не в глаза, а куда-то в самую душу. Коллеги сказали мне тогда держаться от тебя подальше.   — Тебе стоит слушать их советы, очкастая.   Ему хочется, чтобы Зое вняла словам старины Бернера, который смотрит на него со смесью недоверия и ничем не прикрытой ненависти. Но Леви знает, она не может. Майор не слышит никого вокруг так же, как и он не видит никого, кроме нее.   — Ты ведь только кажешься таким злым и строгим, да? Ты ведь не такой.   Он вздрагивает от ее слов и встает так резко, что женщина отшатывается. Пьяно спотыкается и едва не валится с ног, но Аккерман грубо подхватывает ее, удерживая за предплечья. Касаться ее — ошибка. Находить ее в каждой жизни — ошибка. Знать ее, как не удивительно, тоже ошибка. Но Леви ведь обычный изломанный человек. В конце концов, сколько бы он ни жил, каким мудрым ни становился, ощущая приближение собственной смерти, он каждый раз думает лишь об одном: времени, проведенного ней, было мало. Его всегда не хватает, часы и минуты играют против него, мчатся с катастрофической сверхскоростью, уносят мгновения так, что не успеваешь их прочувствовать. В этой гонке Леви всегда проигрывает. И всегда жалеет об этом.   — Леви, ты же не был бы со мной грубым, правда?   Его будто кипятком ошпаривает и он делает шаг назад. Еще один, пока не упирается в открытое окно. Он затылком ощущает жаркий пустынный воздух, проникающий внутрь. Ему хочется перекинуться через парапет и упасть вниз. Всего два этажа, но есть шанс неудачно приземлиться. Капитан знает, почему так реагирует на каждое ее слово. Она — живая провокация. Каждый жест и каждая интонация заманивают, она капкан, из которого не выбраться, но Леви помнит ощущение горечи и вкус печали, которые остаются после. То, как его будет ломать и крошить на части, не стоит минутной слабости. Не стоит ведь?   Вдох, еще один. Глубокий, заставляющий сознание проясниться. Наваждение, наконец, отступает. Здравый смысл берет верх над глупым сердцем и чувствами, и на его лицо возвращается привычное пустое выражение. Каменная маска, вмиг делающая его непохожим на человека. Ее таким не обманешь, она уже его раскусила, но это помогает Леви держать контроль.   — С тобой я не был бы груб, — вторит ее словам капитан, проходя мимо и покидая ее кабинет.   Его слова — обман. Он бывал с ней груб. Кричал, закидывал на плечо, не соглашался, спорил, оставлял слишком яркие отметины на ее теле. Череда их отношений никогда не похожа на любовный роман. Больше напоминает психологический триллер с печальным концом. Там почти никогда нет места романтике, сопливым фразам под луной или близости под открытым небом. В Леви и Ханджи нет той чувственности, что обычно присуща влюбленным, каждый их шаг навстречу друг другу – это шаг по минному полю. Оступишься и подорвешься. Хотя нет, понимает капитан. Это словно бежать под градом пуль за ее образом, который в конце оказывается лишь не более, чем призраком.   В тот день ему снится сон, один из тех, что постоянно его преследуют. Это паранойя — видеть ее и наяву, и в миражах, что подсовывает сознание, стоит сомкнуть глаза.   Мистер и Миссис Аккерман ведут по тенистой аллее своего сына мальчугана за руку, весело о чем-то беседуя. Малыш цепляется за мамину юбку пугливо, перебирает ногами быстро, с опаской глядя по сторонам. Район ему не знаком, а все незнакомые вещи обычно пугают детей его возраста. Когда в поле зрения появляется маленький голубой домик, он с интересом разглядывает цветы, вьющиеся причудливыми узорами вдоль забора. Рядом с калиткой их встречает большой черный пес-охранник, который ластится к мальчику, тыкаясь длинной мордой в плечо и требуя ласки.   — Погладь его, милый, — говорит Кушель сыну. — Он не кусается.   Леви тянет руку, зарываясь в короткую шерсть животного, поглаживая его по голове. Это совсем не так уж и страшно, думает он. Ему нравятся собаки, но он редко с ними контактирует.   В доме пахнет свежим хлебом и чем-то приторно сладким. Они с родителями усаживаются на диван, но Леви тут же подскакивает, когда видит вошедших в комнату дам. Рядом с хозяйкой дома стоит лохматое недоразумение в красивом зеленом платье. На вид не старше самого Леви, но чуть выше и долговязее. Она улыбается во все зубы и хихикает, едва стоя на месте.   — Леви, это Ханджи, дочь мистера и миссис Зое, — нежно обращается к нему мать. — Вы можете поиграть в саду, если пообещаете, что не будете уходить со двора.   — Приятно познакомиться, Леви! — она бесцеремонно хватает его за руку и тащит через заднюю дверь дома на улицу.    Ханджи явно непоседа, носится по газону туда-сюда, рассказывая о каждом цветке и каждой травинке, а мальчишка и не знает, нужно ли ему говорить что-то в ответ. Лишь таскается за ней, слегка улыбаясь.   Они становятся приятелями стремительно, даже не успевая заметить. Проводят время вместе, ездят в один пансион на каникулах, учатся в одной гимназии, ходят на одни балы. Проходит слишком много лет, прежде чем Леви накрывает осознание, когда в день ее четырнадцатилетия он остается с Зое наедине на том же самом заднем дворе дома ее родителей. Он дарит ей книгу, а она в ответ робко целует его в щеку, когда дамбу прорывает. Парень тогда валится на колени, стискивая голову, а Ханджи лишь стоит обескураженно, думая, что ее поцелуй проклят или что-то вроде того.   Леви вскакивает на своей кровати в холодном поту, хватая ртом воздух. Картина, открывшаяся ему во сне не что иное, как одна из самых счастливых его жизней. Та, в которой почти не было горестей, кроме ее безвременной кончины. Тогда он решил для себя, что знает ее слишком давно, чтобы сбегать. В тот раз он позволил себе выбрать счастье. Он помнит, как оканчивает колледж с отличием и открывает небольшую аптеку в их городке. Он добивается женитьбы на ней почти год, доказывая их родителям, что способен обеспечивать молодую супругу. Ханджи выходит за него в маленькой церквушке на берегу синего озера и проводит свою жизнь рядом с ним в горе и в радости. Работает учительницей в женской школе, занимается наукой и просвещением и души не чает в своем супруге. Она умирает ровно в тридцать три года, когда Леви уже забывает о том, что это должно произойти. Подхватывает лихорадку и покидает его в намеченный день, оставляя одного.   От воспоминаний саднит в груди. Чем дольше длится эта совместная жизнь, тем больнее оказывается в конце. Картина из сна больше похожа на утопическую мечту, но Леви помнит это. Значит, это было, значит, он жил жизнью аптекаря и женился на ней. Это всегда больше сказка, чем реальность, потому что привычка сражаться и убивать, кажется, становится его вторым я, срастается с его натурой намертво. И когда судьба дарит ему реинкарнацию-передышку, в это всегда верится с трудом.   Мигрень привычно накатывает волнами. Хочется с разбегу удариться головой о ближайшую стену, потому что физическая боль гораздо более приятная, чем та саднящая рана где-то внутри его разума. Такое количество знаний и воспоминаний накладывает свой отпечаток. С каждым новым разом голова раскалывается все невыносимее. Становится сложнее переживать эти приступы и даже новые технологии и лекарства слабо справляются. У него есть верное средство исцеления. Он не пользуется им.   У его лекарства есть имя, есть неуловимый острый запах дешевого табака и лекарств, есть улыбка на пол лица и заливистый громкий смех. Зое, как и всегда, душа компании. Шутит громко на обеде и собирает вокруг себя толпу зевак, рассказывая байки из своих рабочих будней. На нее глядят с открытыми ртами и восхищением, некоторые с опаской, но никто не расходится. Она настолько искренняя и добрая, словно мамочка для этих зеленых сопляков, не нюхавших пороху по-настоящему. Даже полковник Смит сидит рядом, вальяжно попивая свой американо и громогласно смеясь. Это вызывает в Леви ностальгию. Перед глазами стоит пыльное маленькое деревянное помещение, толпа людей в зеленых плащах и литры эля. Та же улыбка, но другие, более жестокие рассказы. Те же люди, но более побитые жизнью. Они, черт возьми, все те же. Но почему помнит об этом только Аккерман.   Внезапно его взгляд пересекается с серостью глаз сопляка Йегера, который глядит слишком серьезно и хмуро. Он похож на Леви, на его лице также возникают неуловимые грустные улыбки, когда он замечает в людях старые черты. И капитан давно подозревает, что Эрен знает куда больше, чем говорит. Сталкиваясь с ним из раза в раз, он все больше убеждается в своей правоте, но никогда не решается спросить напрямую. Всегда что-то мешает или останавливает, будто невидимая рука не дает подойти и хорошенько врезать олуху со всей дури. Интересно, как бы он и окружающие среагировали?   В этот раз все по-другому. В этот раз Эрен сам находит его в курилке и присаживается на пыльную землю рядом, но не закуривает. Лишь откидывает голову назад, прикрывая глаза. Они сидят молча десяток минут, пока тишина не начинает давить на Леви с такой силой, что хочется закричать. В присутствии этого мальца все вокруг будто поглощается вакуумом, сжимается и исчезает из этого пространства. Ощущение пустоты возрастает в груди и это тревожит капитана куда сильнее, чем ему хотелось бы.   — Как вы держитесь так хорошо, капитан?   Ублюдок все знает, понимает Аккерман мгновенно. Считывает по той самой отрешенной интонации, которую Йегер всегда имел и по непривычной для такого юного парня задумчивости. Если Леви прав, то он хранит воспоминания о прошлом и будущем, и это именно он обрек его на бесконечный цикл перерождений и страданий. Вообще ему часто приходилось размышлять об этом. В бесконечности времени всегда есть минутка, чтобы пофилософствовать и подумать о своей судьбе. И ему хочется кого-то обвинить, потому что кто-то, ну наверняка, должен быть виноват.   — Это ведь ты, ублюдок, — выдыхает Леви дым из легкий со свистом. — Ты все это устроил.   Пацан в ответ даже не меняется в лице и не открывает глаз. Остается все таким же спокойным и невозмутимым.   — К вашим страданиям я не причастен. Только к своим.   — Что это должно значить?   — Я принял решение и несу ответственность за последствия этого выбора.   — Так ты называешь дерьмо, через которое заставил нас всех пройти?   Так ты называешь дерьмо, убившее Ханджи в тот первый раз? Никакая благородность его порывов Леви не убеждает. Никогда не убеждала. То, что сотворил Эрен в попытке спасти своих друзей и семью так и остается для капитана непостижимым. Стоило ли оно того?   — Иногда мне жаль вас, вас обоих. Но я правда не причастен именно к этому.   — И как же выбраться из этого? Этот чертов цикл вообще можно разорвать?   Эрен ухмыляется на секунду, а потом вновь становится серьезным. Поднимается на ноги одним стремительным движением, представая перед капитаном в полный рост. На нем военная форма, но выглядит он в ней инородно. Волосы вольно болтаются до плеч, что не позволено ни одному солдату и Леви впервые обращает на это внимание. Будто пелена спадает с глаз.   — Сделайте так, чтобы привычный ход событий нарушился. Спасите ее.   Он уходит, не обернувшись, оставляя Леви сидеть задумчиво и упиваться головной болью, усилившейся после разговора. Последняя доза лекарств уже не помогла, оставила его мучиться до самого рассвета от противной пульсации в висках и темных пятен перед глазами. Уши закладывает и давит с такой силой, будто ты опускаешься на дно океана. Мозг просто готов взорваться, и капитан считает это более милосердным, чем то, что он переживает.   Ответ на слова Йегера так и застывает в глотке, Леви не может выдавить из себя ни звука. Он понимает, что сукин сын наблюдал за ним годами, так что, вероятно, осведомлен о каждой попытке своего хмурого капитана спасти Зое. Только в тот, первый раз, он добровольно отпускает ее на смерть, не глядя на то, как та сгорает ради своей цели. Единственный раз. Больше такой ошибки он не допускает и борется до победного конца, пытаясь предотвратить неизбежное любой ценой. Порой это просто невозможно, это болезнь, которую не излечить. Или несчастный случай, вроде упавшего на голову кирпича. До банальности глупо, но так несправедливо и непредсказуемо.   Спасите ее.   Как будто он может. Чем так уж сильно отличается это перерождение, что он вдруг окажется способен спасти ее жизнь, уберечь ее от неминуемой участи. Если бы Леви мог, он бы сделал это с превеликим удовольствием. Но ведь он же не просто так страдает столько лет, не из прихоти своей переживает из раза в раз худшие моменты своей жизни. Это потому, что он слаб. Потому что не может ничего изменить.   Зое смотрит на него заинтересованно, как на зверька в клетке, когда они отрабатывают приемы рукопашного боя. У нее в глазах шестеренки крутятся, а из уголка губ вот-вот закапает слюна от того, с какой животной страстью Леви дерется против трех своих солдат. Это его ничуть не отвлекает, но он все же обращает на нее внимание, давая пару раз осечку. Тяжело сохранять равнодушие, зная, что таится в ее удивительном мозгу, какие мысли прячутся там.   Рядовые измотаны и еле держатся на ногах, но капитан не отступается, пока они не остаются с Микасой на поле вдвоем. Ни он, ни она, не могут сдаться, не имеют возможности противостоять природному упрямству и стремлению победить, поэтому их останавливает полковник Смит, иронично похлопывая в ладоши и отправляя всех по казармам.   Леви сразу направляется в офицерские душевые, где смывает с себя слои грязи, крови и пыли. Трет до покраснения, пока кожа не начинает гореть и покрываться пятнами. Пока из головы не улетучивается ее образ, а перед глазами не растворяется в клубах пара ее лицо. Зачем, черт возьми, он позволяет ей смотреть на себя. Зачем?   Когда скрипит дверь и щелкает замок, он точно знает, кто пришел. Кто врывается бесцеремонно в мужскую душевую, кто отрезает путь к отступлению. Ее шаги всегда можно различить, по легкости и неуклюжести. Ее привычный запах не перебивает даже вонючее солдатское мыло. Ничто на свете, кажется, не может помешать узнать ее.   Ханджи застывает рядом с его кабинкой, он может видеть ее тень сквозь неплотную шторку. Женщина скрещивает руки на груди, не делая попытки проникнуть внутрь. Просто смотрит и выжидает, будто обдумывает следующий шаг, готовится к прыжку.  Стоит Леви выйти к ней, обмотавшись полотенцем, как тут же упирается в полный любопытства взгляд. Она — лесной пожар, сжигающий все на своем пути. Неукротимая, непокоряемая, та, которую нельзя контролировать. В ней бушует сила стихий и то, как она делает шаг навстречу ему, подобно урагану, вихрю, закручивавшему его. Разве может Леви противостоять такому натиску? Он ведь всегда был просто слабаком во всем, что касается Зое.   — Ты был великолепен там, — шепчет она, ошпаривая касанием его плечи.   — Что ты делаешь, Зое?   — Не знаю? То, что хочется.   Ее голова чуть склоняется набок и она отрывается от него, чтобы поднять очки на макушку. Щурится и двигается еще ближе, чтобы разглядеть его лучше своим дерьмовым зрением.   Не может быть женщина настолько одновременно желанна и ненавистна, но Леви не способен ни отстраниться от нее, ни податься навстречу. Она всегда вызывает в нем оцепенение, ему кажется, что он растворяется в одном ее присутствии настолько, что забывает даже как его зовут и кто он есть на самом деле. Эта как сладкая зависимость, а капитан безвольный наркоман, у которого нет мочи отказаться от новой дозы. И гореть ему в адском котле за это, и упиваться болью в конце, но сил бороться больше не остается.   Ханджи избавляет его от мук выбора, впечатывая в стенку с такой силой, что у любого другого треснуло бы пару костей. Но не у него, Леви даже глазом не ведет, позволяя ей маленькую игру, подчиняясь напору, с которым она изучает его тело, и той силе, которая горит внутри нее.   Зое касается пальцами широкой груди, очерчивая мышцы и спускаясь вниз. Бесстыдно, совершенно без капли смущения, будто делала это сотню раз. Ей управляют инстинкты и она подчиняется им, стремительно себя оголяя. Ботинки, затем куртка, футболка, пока не остаются одни брюки и спортивный топ. Очки тоже летят в кучу одежды и Леви зарывается рукой в ее волосы, распуская высокий хвост. Как маньяк притягивает ее лицо к своему, но не для поцелуя, а чтобы вдохнуть полной грудью и мазануть губами по скуле, оставляя невесомым касанием мурашки по коже. Ханджи же, как всегда, нетерпелива. Тянется руками к полотенцу, но Леви останавливает ее резким движением, сжимая руки в болезненном захвате. На кистях тут же проступают алые отметины, но женщина даже не морщится. Только смотрит с вызовом и яростным огнем на дне карих глаз.   — А говорил не будешь грубым, — шепчет она едва слышно где-то слишком близко к его уху. Настолько, что он может ощущать жар ее дыхания.   — Я врун, Ханджи, — кажется, впервые называет он ее по имени.   Я вру тебе, я вру себе, я вру всему чертовому миру.   Когда он стал таким лукавым? Когда стало проще верить в ложь, чем в горькую правду? Или же он был таким всегда? Нет, Леви помнит себя редкостным любителем говорить только правду и ничего, кроме правды. Помнит, каким был прямолинейным и грубым, как шел напролом, не ища, даже не пытаясь найти обходные пути. Получал за это по голове, отряхивался, вставал и брел дальше.   Развернув Зое резко лицом к стене и придавливая ее податливое тело к холодному кафелю, Леви застывает в немом удивлении. Одна рука зависает над ее шеей, другая едва касается лопатки. По ее спине раскидывается витиеватый узор, тонкими линиями сплетающийся в нечто, что выбивает из капитана дух и заставляет его нервно выдохнуть.   — Это же, — начинает он, прерываемый Ханджи.   — Татуировка, да.   Это не просто татуировка, и дело даже не в том, что они запрещены в армии. Это Леви не волнует. То, что действительно заставляет сердце замереть, а глаза предательски намокнуть, это сам рисунок. С двух сторон, абсолютно симметрично, начиная от лопаток и кончаясь на уровне бедер, раскидываются два причудливых крыла.   — Это…   — Это крылья свободы. Я сделала их после первого прыжка с парашютом. Ну знаешь, когда ощутила эту невесомость и полное отсутствие контроля над ситуацией. Состояние свободного полета — это лучшее, что я испытывала в жизни, понимаешь?   Вместо ответа он нежно накрывает губами прохладную шершавую кожу. Очерчивает узор татуировки, касаясь кончиками пальцев линий, ощущая как женщина перед ним заходится волнами дрожи. Ее потряхивает от такого напора и излишнего внимания к таким незначительным участкам ее тела. Ей хочется ощутить его в другом месте. Но то, с каким трепетом Леви ласкает ее, заставляет сдавленный стон вырваться из горла.   Для Леви вот оно — состояние свободного полета. Прямо перед ним, под его умелыми касаниями, проникает в каждую клеточку тела. Она его покой, его свобода, его погибель. Та, перед которой он готов встать на колени и молить быть с ней и которая всегда жестоко ускользает. Он так мечтает, чтобы она взглянула на него осознанно. Чтобы это была именно та Ханджи, которая когда-то смогла сломить его тяжелый нрав, проникнуть под панцирь и обосноваться там прочно, пустить корни в его сердце. Каждая из ее новых воплощений, безусловно, влюблена в него. Он знает это, не отрицает этого. Но это все равно не то. Крылья свободы на ее спине подобны болезненному удару, насмешке жестокой судьбы. Капитан однажды отдал все за эти чертовы крылья на своем шевроне и плаще, чтобы сейчас вот так выцеловывать каждую линию на ее спине. И он не может оторваться. Даже вдохнуть нормально не может.   Ханджи подается назад, вжимаясь в его тело и хочет развернуться к нему лицом, но Леви удерживает ее в прежнем положении. Утыкается лбом в изгиб ее шеи и глубоко вдыхает, застывая на мгновение. Он знает, что уже перешел ту черту, когда сможет отступить назад. Как только она входит в душевые, Леви уже знает, что не сможет оторваться от нее. Ее голая кожа одурманивает, сама возможность коснуться ее пьянит лучше любого рома или вина. От нее неуловимо пахнет табачным дымом, и ему хочется зарыться лицом в ее волосы, чтобы ощутить это сильнее.   — Зачем ты делаешь это, Зое? — шепчет капитан ей на ухо.   — А зачем ты так целуешь меня, Аккерман? — стонет она в ответ, ощущая его губы на своей шее.   Потому что я всегда так целовал тебя.   — Потому что это то, чего мне хочется.   И хоть здесь он не лукавит. Это — чистейшая правда.   Ханджи выкручивается из захвата, стягивает с себя топ и тянет, наконец, его полотенце, скидывая ненужный кусок ткани на пол. Ее губы мгновенно увлекают его в глубокий, влажный поцелуй, больше похожий на борьбу, чем на близость. Их тела сплетаются в немом противостоянии, неравной схватке, где Зое явно выигрывает вопреки всему. Потому что Леви, как бы стыдно и больно не было ему это признавать, зависим от ее касаний. Млеет, когда она проходится ногтями от его выбритого затылка, царапая вдоль позвоночника вниз по всей спине, останавливаясь слишком близко к бедрам. Он рычит в ответ, прикусывая ее нижнюю губу, понимая, что женщина ухмыляется. Ее руки блуждают везде, а она все также остается наполовину одетой. Форменные широкие штаны вымокли и уже облегают стройные ноги, но Леви этого мало. Он тянет их вниз вместе с бельем, помогая ей выпутаться из штанин.   Ее неидеальное тело как всегда прекрасно, но капитан любуется им недолго. Припадает ртом к плоскому животу, оставляя влажный след, пока не достигает небольшой груди. Леви чувствует, как она тяжело дышит под его касаниями и как вздрагивает всем телом, когда он нежно прикусывает мягкую кожу. Руки по-хозяйски зарываются в темные растрепанные волосы Леви, и она притягивает его ближе к себе, направляет, даже в таком положении не упускает шанса перенять контроль.   Для нее он всегда лучший любовник, знает каждую ее черту, каждое желание, улавливает каждое едва заметное движение. Поэтому он втягивает, прикусывает кожу, оставляя алые пятна расплываться под его напором. Поэтому он опускается на колени перед ней под пристальным и шокированным взглядом карих глаз, оставляет вереницу поцелуев на внутренней стороне бедра, пока не достигает того места, прикосновение к которому заставляет Ханджи податься бедрами ему навстречу и зажать рот рукой, в которой тонет слишком громкий протяжный стон. Леви приникает к ней губами, пробует ее на вкус размашистым движением языка. От прикосновения Ханджи дергается и капитану приходится вскинуть руку и прижать к ее животу, чтобы удержать ту в одном положении. Он не осторожен, действует уверенно, потому что точно знает, что ему делать, что от него ждут. Он ласкает ее умело, сходя с ума от того, как Зое выстанывает его имя низким хриплым голосом. В какой-то момент она сама закидывает ногу ему на плечо, открывая больше доступа к своим самым интимным местам. Леви почти доводит ее до долгожданной разрядки, но в самый последний момент отступается, отрываясь от нее и переводя дыхание. Ее влага стекает по его подбородку, и капитан лишь облизывается, ухмыляясь. Ханджи вновь оказывается у самого края, а он опять отступается, наблюдая, как щеки и шея ее краснеют, а в затуманенном взгляде появляется что-то уязвимое. Раздражение, смешивающиеся с обидой.   — Решил меня помучить, коротышка? — задыхаясь, произносит она откуда-то сверху.   — Как ты хочешь кончить, Ханджи? — тихо спрашивает Леви, растягивая ее имя по слогам.   — Твой язык я уже опробовала.   Ему не нужно больше намеков, Аккерман поднимается на ноги, придерживая Зое, потому что та уже едва стоит. Вновь разворачивает ее спиной, прижимая обнаженной грудью к ледяному кафелю. Он входит медленно и до самого основания, ни на секунду не отрывая взгляд от узоров на ее бледной коже. Ему вновь нестерпимо хочется коснуться крыльев губами, потому что это Ханджи сейчас перед ним и потому что этот символ слишком много для него значит.  Леви никогда не был настолько сентиментальным, но он все же подается вперед, оставляя поцелуи на лопатках. Благо, разница в росте идеальна для этого.   Давая женщине привыкнуть, капитан берет достаточно быстрый темп. Его руки впиваются в ее бедра почти болезненно, почти до посинения. Пустое помещение заполняют звуки их стонов и пошлых влажных шлепков, эхом ударяясь от стен. Леви мог бы двигаться так вечно: равномерно проникая в нее, сливаясь с ней в единое целое, растворяясь с ней. Ханджи под его руками живая, теплая, такая осязаемая, больше не похожа на мираж или видение. Вот она, плоть и кровь, наслаждение и проклятие в одном флаконе. Бесстыдно стонет, откидывая голову ему на плечо. Подмахивает бедрами, стремясь оказаться как можно ближе к нему. Накрывает его ладонь рукой и ведет вниз вдоль живота, сплетая их пальцы.   В какой-то момент Ханджи не выдерживает. Дергается, достигая пика блаженства, напрягается всем телом, поджимая пальцы на ногах и выпуская из горла то ли хриплый вскрик, то ли низкий стон. Этого достаточно, чтобы Леви не выдержал тоже. Он кончает с ее именем на языке, утыкаясь лицом в изгиб ее шеи, рвано дыша и ощущая, как силы покидают его. Как он впервые за долгое время расслабляется.   Они оказываются под теплыми струями душа волею Ханджи, именно она утаскивает его ослабевшее тело обратно в душевую, переступая через разбросанную одежду и полотенца. Женщина так и не отрывается от него, льнет ближе, и он по инерции обнимает ее в ответ, боясь взглянуть в глаза. Потому что трахаться с ней — это одно. Смотреть ей в глаза — совершенно другое дело. На дне его зрачков плещется слишком много чувств. Они считываются без каких-либо проблем, они очевидны и даже Ханджи без очков замечает неладное. Подхватывает тонкими пальцами его подбородок и заставляет взглянуть ей в лицо. Но Леви все равно упрямо отводит взгляд в сторону.   — Ты поэтому игнорировал меня два года?   Ей остался всего год. Поэтому он игнорировал ее два года. Поэтому он должен был проигнорировать ее, когда она вошла сюда. Но Леви ведь просто слабак, правда? Не может устоять перед ней, как бы плохо потом ни было. Готов обречь себя на еще большие страдания, большую боль ради минутного удовольствия в ее объятьях. Когда он резко оказывается прижат к ее груди, то ощущает, как дыра в его груди становится больше с каждой чертовой секундой. Когда Ханджи начинает говорить, на месте сердца вспыхивает неконтролируемый пожар, выжигающий нутро.   — Ты так смотришь на меня, будто это был не просто секс, Леви, — она шепчет, но это все равно звучит слишком громко.   Впрочем, капитану нечего ей ответить. Для него это всегда чуть больше, чем физическая близость. Он бывал с другими женщинами, но это никогда не выжигало его изнутри так, как с ней. Это никогда не ощущалось так, как с ней. Была ли Ханджи особенной или Леви сам делает ее такой? Было ли дело в этой их мистической связи, которая не дает им разойтись даже сквозь жизни или в том, что для него она всегда была чем-то большим?   — Не глупи, Ханджи, — отвечает он, потому что не может сказать правду.   — Ты врунишка, коротышка, — дразнится она, оставляя вереницу невесомых поцелуев на его щеках и лбу.   Они одеваются молча и расходятся молча, но на прощание капитан непозволительно долго сжимает ее руку в своей и целует слишком глубоко и чувственно для человека, который ничего к ней не испытывает.   Едкий сигаретный дым проникает в легкие стремительно и голова начинает предательски кружиться от внезапной дозы никотина. Леви лишь замечает, что мигрень отступила, так всегда происходит, стоит поддаться желанию и оказаться к ней слишком быстро. Он уверен, Зое тоже где-то стоит и курит, это слишком в ее стиле. Может, закидывает в себя порцию рома, это тоже было бы похоже на нее. Капитан лишь облизывает губы, ощущая ее вкус и горечь сигареты на кончике языка. Остался триста шестьдесят один день. Может, позволить сгореть себе в аду, думает Леви. Он и так будет страдать, когда она умрет, так может и черт с ним? Может, стоит поддаться искушению? Но он знает — будет в сто крат больнее. Чем больше привязываешься, тем больше страданий в конце испытаешь. Если держаться на расстоянии, это всегда ощущается чуть по-другому. Капитан не знает, связано ли это с его субъективными ощущениями или с проклятьем, это просто закономерность, к которой он пришел.   Он оказывается с ней в одном помещении совершенно внезапно, натыкаясь на нее ночью в столовой. Леви не собирается сюда идти, ноги сами несут его, будто он ощущает, как алая нить натягивается, сплетается в причудливый узор, подобный тому, что она носит на спине, и притягивает его в ее направлении. Ханджи пьет дрянной виски из железной кружки, задумчиво глядя в окно. В ее фигуре есть какое-то неуловимое напряжение. Нога закинута на ногу, руки скрещены на груди. Волосы растрёпаны, непривычно торчат из пучка.   Их встречи становятся закономерностью последние месяцы. Как бы Леви не скрывался в бесконечных коридорах, она все время его находит. Целует, напористо прижимая к стене, вламывается в его комнату ночью, чтобы остаться до самого утра. Он и сам ловит Ханджи непозволительно часто после отбоя в ее кабинете. Заваривает ей дрянной кофе и до утра слушает ее монологи обо всем на свете. Она хранит в себе, кажется, всю существующую информацию и сколько бы жизней ему не довелось прожить, Зое все равно знает больше него. С ней интересно и капитан никак не может перестать слушать ее россказни, гипнотический голос проникает во все уголки его сознания и вот уже он как собачонка на поводке не может шагу от нее ступить. Так всегда происходит и Леви просто смиренно это принимает. Потому что ничто не сравнится с ощущением ее рваного дыхания на его коже, когда они засыпают вместе. Столько в нем слабости перед этой женщиной, он не устает поражаться этому. Стоит ей позвать, он идет, ведомый нитью, связывающей их намертво. Опутывающей по рукам и ногам. Иногда, в худшие дни, он может явственно ее видеть. Как она тянется от сердца к сердцу и вспыхивает священным огнем, стоит им коснуться друг друга. Это наваждение всегда его пугает, но Леви не имеет сил противостоять этому.   Ханджи замечает его присутствие, но виду не подает, даже когда он плюхается на соседний стул, который неприятно отъезжает от стола с характерным скрипом металла о металл. В столовой слишком светло для поздней ночи, искусственные синие лампы неприятно бьют по глазам и хочется рефлекторно зажмуриться, чтобы, наконец, погрузиться в тьму. С Ханджи явно что-то не так, на ее лице слишком задумчивое выражение, а в глазах видится активный мыслительный процесс. Она что-то анализирует в своем выдающемся мозгу, раскладывает по полочкам и капитану это ее состояние до боли знакомо. Обычно за этим следует какой-то взрыв. И это не всегда хорошо.   — На границах который день неспокойно, — произносит она, делая большой глоток алкоголя.   — На границах Элдии всегда неспокойно.   Их некогда маленькое государство разрослось на пол континента и несколько заморских территорий. Леви наблюдает за свои жизни расцвет и падение империи, то, как история переписывается из жизни в жизнь и вот уже не остается никаких сведений о былом. Никаких упоминаний о трагедии, она просто стирается из ткани бытия и остаются только капитан да сопляк Йегер, кто хранит в себе подлинную информацию об их народе. Технологии берут свое и вот уже никто не взмывает ввысь на тросах, как когда-то. Впрочем, жизнь от этого не перестает течь своим чередом. Люди все также воюют друг против друга. Убивают друг друга в жестоком порыве ненависти, под которой, порой, нет никакого обоснования. Это ведь всегда одна и та же история: кто-то хочет больше земель, больше влияния и ресурсов и вот уже солдаты пачками гибнут за фантомные мечты других людей. Им навязывают идеи, внедряют в их головы под личиной патриотизма и любви к своему народу, но это всегда не более чем обман. Они живут без цели, убивают без цели и умирают без цели, забытые своими потомками, растворяющиеся во времени и хитросплетении новой лжи.   Леви и Ханджи вновь солдаты, сражающиеся на чужой войне. В голове неприятно саднит от давно забытой фразы, кто-то из задворков сознания шепчет «Посвяти свое сердце» и это вызывает дрожь в руках и ногах. Неприятная волна распространяется по всему телу, а перед глазами возникают картины, одна ужаснее другой. Аккерман сражался в сотнях войн. Ни в одной столь кровопролитной, какой была та, самая первая.   Они отсиживаются на этой военной базе уже почти три года. До границы мятежных регионов отсюда рукой подать — меньше сотни километров. Им не доводилось выходить за ее пределы, потому что Леви — всего лишь инструктор, а Зое глава медицинской службы. Ей не положено рисковать на поле боя. И все же капитан уверен, что они готовы ко всему. Потому что он муштрует детей как в былые времена. Изнуряет их тела тренировками, закаляет их дух, делает из них идеальное оружие. Не для того, чтобы они послужили чьей-то цели. А потому что хочет, чтобы каждый из них выжил. И тот, кого Леви когда-то знал, и чье лицо видит впервые. Для него все они — ценность. Каждое их желание и слово, каждый порыв. И ему всегда невыносимо, когда кто-то бездумно гибнет, потому что он не смог обучить их лучше.   Они с Ханджи базу так ни разу и не покидают. Леви в этой жизни некого навещать, ей, видимо, тоже. Они так и остаются запертыми в этой пустыне, будто в тюрьме, сами себя запирают, добровольно, как два отшельника. Зое в какую-то из ночей признается, что не имеет семьи и близких. Не знает ничего кроме работы и этого адреналина, что дарит ей осознание близкой опасности. Она живет этим, упивается и это словно топливо, помогающее ей двигаться изо дня в день. Леви тогда говорит ей, что в жизни должен быть какой-то смысл, но, когда приходит черед поведать о том, что движет им, он тушуется. Отводит взгляд и привычно замолкает, не имея желания и сил говорить об этом. Он никогда не скажет, что его смысл — это она. В мире существует лишь две вещи, способных лишить его дыхания и рассудка: Ханджи и смерть. Перед обеими он не властен, не имеет шансов вырваться или убежать. Они обе всегда приходят за ним, настигают его, где бы он не прятался.   — Король держит ситуацию под контролем, да?   — Все спокойно, с чего такие мысли?   Их король — это потомок той королевы, которую Леви когда-то знал. Отголосок былого, в нем даже спустя сотни поколений узнаются черты белокурой девушки, которой капитан присягал на верность. Самого монарха, чье имя стирается из его памяти, он встречает крайне редко, она всегда перерождается в семье знатной и обеспеченной. Интересно, хранит ли она в себе информацию, как они с Йегером? Или проживает свой век в блаженном беспамятстве.    Ханджи ставит кружку на железный стол слишком неаккуратно. Та падает, разрывая тишину, но женщина не обращает на нее внимания. Наливает себе еще, почти до краев, расплескивая остатки янтарной жидкости в разные стороны. Она пьет и морщится, мрачнея с каждой секундой.   — Знаешь, Леви, — ее голос звучит совершенно трезво и сдавленно, когда она выуживает тонкими пальцами сигарету из пачки и прикуривает одним быстрым движением. — Я ведь никогда не планировала в тебя влюбляться.   Когда ее слова достигают цели, Аккерман цепенеет. Застывает с портсигаром в руках, медленно переводя на нее взгляд. Она не смотрит в ответ — уставилась в раскрытое окно. Фразы оседают в мозгу ядовитыми иглами, впиваются в сознание, разрывают его на части. В глазах темнеет, а уши закладывает, будто его резко опустили на морское дно. Приступ длится недолго, но достаточно, чтобы Леви пошатнулся и едва не свалился со стула. Ханджи на это лишь скептически поднимает бровь, стряхивая пепел.   Ему одновременно и хочется, и не хочется слышать эти слова. Потому что Леви и так знает правду: она всегда любила его. Ему хочется в это верить, он видел это, когда Зое шагнула в самое пекло, отдавая свою жизнь, чтобы он с товарищами мог жить и бороться дальше. Он ловит это признание сотни раз после, в самых разных реальностях и обстоятельствах, в разном возрасте и сказанных совершенно по-разному. Всегда так правдоподобно, что нет сомнений в ее искренности. Чистосердечность Ханджи — ее фирменная черта. Она всегда излишне искренняя, вся правда всегда читается у нее прямо на лице. И все же, это каждый раз больно.   — Знаешь, у меня как будто нет выбора. Это очень странное ощущение, но когда я увидела тебя в первый раз, то почувствовала что-то такое, что не могу описать. Словно знаю тебя всю жизнь, — женщина тушит сигарету и поворачивается в его сторону всем корпусом. — Ты как странная загадка, но сколько бы я не копала, не могу тебя разгадать. Головоломка без начала и конца. Мой мозг от этого вскипает, я не привыкла чего-то не понимать.   О, он понимает ее ощущение как никто иной, но дать ей столь желанного объяснения не может. Сколько бы раз Леви не пытался рассказать ей правду, всегда будто существует какая-то сила, не позволяющая ей услышать и понять его. Будто часть проклятия ограждает ее от ненужной информации.   — Скажи, ты ощущаешь что-то подобное? Или я просто безумная женщина?   Глубокая складка залегает меж его бровей, он хмурится так, что маска безразличия скоро треснет на его лице. Безумна ли она? Безусловно. Ощущает ли он что-то подобное? Конечно. Но что он может сказать ей в ответ? Леви уже не тот человек, который маскирует свои признания за хитросплетением слов, за высокопарными фразами, которые должны что-то значить. Но эти три заветных слова всегда встают комом в горле. Впрочем, у него есть целый арсенал способов сказать ей о своих чувствах.   В ней столько безнадежности, что Леви оказывается на коленях рядом с ее стулом головокружительно быстро. Берет ее ладони в свои и видит перед собой совершенно другую фигуру, облаченную в зеленую форму и с черной повязкой на левом глазу. Каждый раз он видит ее лицо, когда делает подобное признание. Ее настоящее лицо.   — Я как-то говорил тебе, что не менее безумен, чем ты.   Зое с неприсущим ей трепетом и дрожью накрывает рукой его грудь слева, где тлеет его сердце, трепыхаясь в грудной клетке слишком быстро. Он скажет самую избитую фразу на свете, но Леви повторяет ее тысячи раз. Это то, что капитан так и не смог выдавить из себя, отпуская Ханджи на смерть. Это то, что он должен был сказать.   — Чувствуешь, как оно бьется, Ханджи? — Спрашивает он шепотом. — Оно посвящено только тебе.   Она жмурит глаза как маленькая девочка и Леви ожидает от нее колкости. Какую-то остроту, что выставит его дураком. Потому что это было в ее характере, она часто высмеивала его чувства, потому что для них двоих это всегда было слишком — говорить вот так по душам.   — Знаешь, капитан, не ожидала услышать от тебя этого.   Ее тон выбивает весь воздух из легких, но Зое не дает вздохнуть. Запечатывает признание поцелуем, подаваясь ему навстречу всем телом. Падает неловко на пол рядом с ним, лишь бы оказаться как можно ближе, как можно быстрее. Она целует ласково, нежно и Леви чувствует, как по его щекам катятся чужие слезы, ощущает солоноватый привкус на языке. Ему до рези в глазах, до жжения в легких, хочется прижать ее ближе к себе, сберечь ее как самый драгоценный цветок, дать ей вырасти и окрепнуть, расцвести, стать кем-то большим. Но он знает, что осталось тридцать два дня. Он не перестает считать ни на минуту.   Он относит Ханджи в ее комнату на руках, ощущая, как все ее тело расслабляется, стоит оторвать ее от земли. В его объятьях она беззащитна, кажется чересчур похожей на женщину, прикрывая глаза и полностью доверяя его силе. В ней нет сомнения, что Леви удержит ее, поэтому женщина откидывает голову ему на плечо, расслабляя руки на его шее. А у капитана лишь щемит в груди от того факта, что он проживает жизни, пытаясь доказать самому себе, что действительно может ее защитить.   Она не дает ему уйти, заставляет рухнуть вместе с ней на кровать, нависая над ней на вытянутых руках.   — Ты же не уйдешь, после того, что сказал?   Я не уйду по сотне других причин, хочется сказать ему в ответ. Он останется, потому что она просит таким тоном, которому невозможно отказать. И потому что, несмотря на все свои старания и усилия, сомнения, что годами отравляют его сознание, Леви просто хочет остаться с ней. В конце концов, его самая искренняя мечта — это никогда ее не отпускать.   Каждая их близость — фантастическая. Это никогда не просто секс, не способ снять накопившееся напряжение. Это что-то иное. Он касается ее так, как не касается никогда и никого. Нежно очерчивает каждый ее изгиб, целует жадно и отчаянно, будто боясь, что это никогда больше не повторится. Ханджи подается навстречу каждому его касанию и стонет его имя так страстно и пошло, что это сводит с ума. Переворачивает его с безумной силой, усаживаясь сверху и проходясь губами от шеи вниз, вдоль груди. Она верхом на Леви – это самое прекрасное, что ему доводилось видеть. И, черт возьми, он готов страдать вечность, чтобы наблюдать ее такой. Чтобы слышать, как после каждого поцелуя она шепчет признание в любви, будто боится, что он ей не верит.   Когда Зое засыпает на его груди, Леви не смыкает глаз до самого утра, перебирая пряди ее волос между пальцами. Их сегодня, вероятно, слышал весь офицерский состав, но это нисколько его не волнует. Чтобы они ни сказали на утро, он точно знает, им обоим будет плевать.   Когда день конца становится все ближе, в капитане Аккермане поселяется тревожное чувство неминуемого конца. Он становится одержим подсчетом, каждая минута тянется мучительно медленно, и он заполняет время физическими тренировками и разговорами с Ханджи. Ее голос спасает его от приступов паники, от этих пятен перед глазами и трясущихся рук. Она — его антидот от всего, но он все чаще ловит на лице майора тоску и страх. Ханджи не понимает, что с ним творится, а она, как известно, не любит чего-то не понимать. Контролировать это состояние очень тяжело, тело отказывается подчиняться разуму, паника окутывает его внезапно, стоит только подумать о ее смерти, как память услужливо подкидывает картины, сотни вариантов ее гибели. Они проносятся перед глазами, а предательские слезы скупыми дорожками катятся по щекам, оставляя влажные следы на коже. Это так на него не похоже — проявлять столько чувств, но годы ломают его усердно, и в конце концов небольшая трещина внутри него превращается в руины. Леви не может подготовить себя к ее смерти и тот факт, что он точно знает, когда это произойдет, делает каждый миг мучительнее.   В день ее гибели на базе раздается взрыв еще до восхода солнца. Сигнал тревоги будит его мгновенно, Леви вскакивает с постели и рефлекторно натягивает прямо на майку для сна бронежилет, выуженный из шкафа. Обувает на ноги ботинки и хватает пистолет и пару запасных магазинов. Это все оружие, которое он хранит в своей комнате. Ханджи оказывается права, то неспокойствие на границах, о котором она говорила, выливается в нападение, диверсию, к которой они совершенно не готовы. Капитану Аккерману нужно двигаться в штаб, как велит протокол. Захватить оружие, мобилизовать солдат и поставить укрепление на стратегических объектах. Такова его роль, его приказ, но Леви отчего-то мчится в другую сторону. Он делает то, чего всегда боялся — выбирает ее. Ведомый их неуловимой связью, мужчина проскальзывает по темным коридорам, озираясь по сторонам. Вырубает вражеских солдат умелыми движениями, стараясь не выдавать ни звука. Направляет всех своих в сторону складов с оружием, если встречает знакомые растерянные лица. Его отдадут под трибунал за невыполнение приказа, но, если Ханджи умрет сегодня, он не дождется своего наказания. В нем уже не будет необходимости.   Леви не знает, где она, ноги сами несут его в медицинское крыло, двигаются инстинктивно, будто тело само знает, куда ему нужно идти. И мужчина подчиняется судьбе, закрывает глаза на минуту, пытаясь представить ее образ в своей голове и ту нить, что тянется к ней сквозь пространство и время. Он едва не погибает от двух пуль, выпущенных в него одновременно, но еще не время. Поэтому крепкий солдат сбивает с ног противников, вступает в неравный бой, из которого выходит победителем с кровью на руках невинных людей, которые пришли сюда не из желания убить лично его, а выполняя приказ, чью-то безумную прихоть. Леви противно отнимать жизнь, его эта война делает монстром.   В медицинском крыле хаос, туда едва удается проникнуть, зачищая небольшой отряд, что пытается штурмом взять здание. Его навыков на это хватает, хоть он и получает пару порезов ножом по плечам, это его не останавливает. Он пробирается внутрь, видя перед собой взволнованных докторов, которые уверенно держат перед собой винтовки. Они не просто медики, их белые халаты никого не должны обманывать. Они точно такие же бойцы, как и он сам. Уверенно выстраиваются в оборонительную линию, ведомые своим майором. На этой безумной женщине нет бронежилета, только халат, который она так и не снимает. Откуда-то успела его достать и нацепить во всей этой суматохе.   — Что ты здесь делаешь? — кричит она, отвлекаясь от приказов всего на мгновение.   Ее обитель одна из главных целей захватчиков. Оружие — это хорошо, но оно у них не в дефиците. То, чего врагам действительно не хватает, так медикаментов. Они гибнут пачками, потому что не могут залечить самые простые раны. А у Ханджи есть целый склад всего так им необходимого.   — Я пришел за тобой, — тупо отвечает он, устраиваясь у прикрытого окна с винтовкой, прихваченной у одно из убитых им.   — Дурак, ты ранен!   Кровь, сочащаяся из небольшого пореза на плече его нисколько не беспокоит. В такие моменты, когда адреналин гуляет по венам, Леви превращается в идеального солдата, запрограммированного на войну. В нем всегда это было, поэтому-то он и выживает абсолютно всегда. Есть что-то такое, что делает его сильнее всех остальных. Все слабости Аккермана сосредоточенны не в нем самом.   В здание врываются с оглушительным грохотом, который волной раздается по всем помещениям и заставляет сжать руками уши. Едкий зеленый дым заполняет стремительно пространство, Леви может видеть красные огоньки прицелов на груди своих товарищей. Они борются яростно против захватчиков, и капитан тоже вступает в битву. Даже лишенный слуха, он юрко мечется по коридорам и комнатам, убивая каждого, кто попадается ему по пути. Ханджи следует за ним, не отрываясь ни на шаг. Стреляет метко, несмотря на дерьмовое зрение. Бьется в рукопашку безжалостно, побеждая каждый раз. Есть в ней все та же неудержимая сила, навыки, которые она явно получила из прошлой жизни. Ее движения Леви знакомы, он бился с ней спина к спине слишком часто, чтобы не понимать — огонь в ее глазах слишком что-то напоминает.   Взгляд падает на часы на руке и Леви сглатывает противный ком в горле.   Две минуты.    Ее наверняка кто-то подстрелит прямо сейчас у него на глазах. Это осознание заставляет его остановиться, утащить Зое в клубы дыма и сжать в крепких объятьях. Она застывает на мгновение, не понимая, что он позволяет себе в пылу битвы, но затем женщина порывисто целует его в губы, ухмыляясь.   — Мы выживем, коротышка, — шепчет Зое, отстраняясь.   Сорок секунд.   Леви слышит шаги стрелка слишком отчетливо. Смотрит через плечо женщины, которая стоит перед ним и осознает, что вот он — его шанс спасти её. Может, это от того, что он выбирает Ханджи, а не службу? Или из-за каких-то других причуд судьбы, но Аккерман слишком долго ждал, чтобы отступиться. Его собственная жизнь никогда, в сущности, не имела для него значения. Он всегда посвящает ее не тем вещам, идет не к тем целям, в пустую тратит дни, слишком много думает, слишком часто упивается своим горем. И если его смерть означает ее жизнь, то в нем не рождается никаких сомнений, он тверд в своем намерении, как никогда.   — Конечно, ты, Ханджи Зое, выживешь.   Он цепляется за ее плечи и меняет их положение, прикрывая ее широкой спиной. Крепкие руки отталкивают ее подальше, но она не спотыкается. Замечает врага и пытается перехватить свое оружие, но уже слишком поздно.   Ноль-ноль минут.   Леви улыбается ей широкой доброй улыбкой. Смотрит с такой любовью, с которой просто не способен глядеть один человек на другого. Он ловит затылком выстрел, предназначающийся ей, ощущая, как жгучие слезы начинают катиться по щекам. Смерть — это всегда болезненная вещь, но капитан Аккерман встречает ее как старую подругу - с распростертыми объятьями.   ***   Дел копится слишком много, чтобы иметь хоть одно свободное мгновение, чтобы посвятить себя чему-то, кроме работы. Леви пытается разобраться с бумагами на поставки, но голова идет кругом от цифр. Он никогда не был в этом силен. Его помощник Армин не выходит сегодня на смену, его жена рожает и он мчит на всех порах в госпиталь, получая в спину сотни поздравлений.   Чайная лавка Аккермана процветает уже который год. Это место, где собираются уважаемые люди и простые горожане. Где можно насладиться всеми мыслимыми сортами чая и специальной церемонией их заваривания, которая больше похожа на шоу или сцену из сказки.  В этом месте люди чувствуют себя как дома, приходят сюда рано утром, чтобы выпить чашечку любимого напитка и позавтракать. Небольшое помещение в центральной части большого города привлекает абсолютно всех и Леви трудится изо дня в день, потому что это то, чем ему нравится заниматься. Вся его команда — люди, которых он когда-то знал. Счастливые и умиротворенные, они работают все вместе, как одна большая семья.   Вот мистер Смит с супругой и детьми сидит за дальним столиком, задумчиво беседуя со своим коллегой Майком. Недалеко от них сидят лысый мужчина и седовласый старик, что тепло улыбаются хозяину заведения. В отдалении от всех устраивается Микаса, которая носит другую фамилию, но все тот же красный шарф.   Леви здесь спокойно. Кажется, впервые в жизни он обустраивает место, о котором всегда мечтал, но что-то в этой идеальной картине мира отсутствует. Не хватает какой-то детали пазла, фрагмента, который сделал бы картину полной. Он, конечно же, прекрасно знает, кто это. Чьего присутствия ему не хватает, чей образ не дает уснуть темными ночами.   Годы уходят на то, чтобы найти ее, но Аккерман не преуспевает. Тратит их впустую, скитаясь по свету, собирая лишь новые сорта чая по пути. Ее будто в этом мире вовсе и не существует. Никто ничего о ней не знает, нигде не числится записей о ее жизни. Ханджи Зое — мираж, которого, возможно, не существует. Никогда не существовало. Леви столько раз за эти годы слышит «Кто такая, Ханджи Зое?», что начинает сомневаться в своей адекватности. Ему кажется, что он сходит с ума, одержим образом женщины, которой вовсе и нет. Но он же помнит ее, значит, она жила, значит, он ее не выдумал.   Воспоминания о последней жизни нечеткие. В его сознании не остается момент ее смерти — тем лучше для него. Помнить о ее кончине это всегда мука, боль, камнем оседающая в сердце. Это пытка, из которой не выбраться. Проще сброситься со скалы вниз к бушующим волнам, чем вытравить ее лицо из-под собственных опущенных век.   Невозможность отыскать ее случается с Леви впервые. Обычно, как бы он не бежал, она догоняет. Находит, из-под земли достает, является случайной попутчицей в поезде, продавщицей в соседнем магазинчике. От нее не скрыться, к тридцати трем годам он обязательно пересекается с ней хоть раз против своей воли. Невидимая красная нить тянет его к Зое, всегда остается ощутима в груди, но в последние годы, точнее в этой последней жизни, от него будто кусок отрезают. Он больше не ощущает эту связь.   В день, когда она должна была умереть, Аккерман напивается до беспамятства, пугая своих сотрудников до чертиков. Он уходит домой спать, сворачивается на узкой кровати в темноте своей спальни и не поднимается с нее сутки, прикованный к постели пульсацией в висках и жуткими картинами перед глазами.   Он никогда не умел ее отпускать, но, оказалось, что не знать ее вовсе это блаженство. «Блажен не знающий», говорит как-то священник на проповеди и Леви лишь кивает мысленно, соглашаясь. Никогда не знать Ханджи — великий дар, милость судьбы, подарок, которого Аккерман одновременно достоин и не достоин. Потому что ее отсутствие в его жизни делает его спокойным, ограждает его от боли в груди, от той муки, что доводилось переживать каждый раз, сближаясь с ней.   Ее отсутствие в его жизни — это тоска, которую не описать словами. Будто тебе недостает куска сердца, целой его огромной части и ты силишься восполнить потерю всеми доступными способами, но этого всегда мало. Всегда недостаточно, потому что, чтобы Леви не делал, никто не в силах заменить ее, занять ее место. Нет во вселенной человека, которого ему удалось бы полюбить также. Любая женщина меркнет для него, как бы он не старался. Для каждой приятной дамы, которая попадает в сети его мрачного очарования, он становится не более, чем разочарованием. Горечь, обличенная в человека.   За тридцать семь лет он забывает ее черты, хотя вообще не думает, что это возможно. Ее лицо, кажется, отпечатывается в его сознании намертво, но вот он видит кошмарные сны о Ханджи и не может различить ее облика. Остается лишь боль, будто кто-то тупым ножом вспарывает неумело кожу на груди, пытаясь добраться до беспокойного органа. Это ощущение посещает его все чаще, от него не избавиться, да Леви и не хочется. Это напоминание ему о том, ради чего он жил и ради чего после смерти начнет новый цикл перерождения. Почему обречен на вечные муки.   Погода на улице стоит мрачная и, когда Леви готовится закрыть свою чайную, на небе сверкают первые молнии. Время почти десять вечера, он задерживается привычно, чтобы убрать помещение, вычистить его до блеска. Это его старая черта — искать порядка во всем вокруг. Это успокаивает сварливого мужчину, утешает его даже. Ему не хочется идти домой, потому что там его никто не ждет, хоть и живет он прямо над своим заведением. Небольшая комнатушка — это все, что у него есть, но большего Леви и не требуется. Там хранится минимум вещей, и он почти не проводит там времени. Запираясь в своей маленькой спальне, он слишком много думает, а это с годами стало его нервировать.   Чей-то силуэт мелькает в окне под проливным дождем, но Аккерману кажется, что это мираж. Он слышит, как звенит колокольчик над дверью чайной, но не оборачивается, потому что нутро сковывает леденящим холодом. Что-то внутри застывает, замерзает даже, распространяясь по всему организму. В животе появляется неприятное ощущение, и он выпрямляется с трудом, боясь пошевелиться. Он точно знает, кто стоит позади него. Знакомый запах дрянного табака ударяет в ноздри и Леви вдыхает полной грудью, пуская яд в легкие, позволяя ему разъедать его изнутри.   — Капитан? — тянет женский голос не уверенно.   Леви вздрагивает. Цепенеет.   Он больше не капитан. В этой жизни уж точно. Он не имеет отношение к армии, никогда даже не служит в ней, оказываясь непригодным и ненужным в кой-то веке. Но знакомый голосок все равно зовет его проклятым званием. И звучит так, словно пришел к нему из самого заветного сна.   — Только не говори мне, что не помнишь меня, черт подери.   Она дергает его за плечо и Леви безвольно поддается. Не находит в себе сил сопротивляться ее порыву. Ханджи перед ним будто сошла с портрета. Живая, такая знакомая и осязаемая. На ней — вымокший черный костюм. Белая рубашка и кулон на тонкой шее вместо галстука. С большим изумрудным камнем, до боли, до рези в глазах, знакомый. Волосы убраны в высокий хвост, кончики и челка слегка вьются от влаги, а на стеклах тонких очков оседают капли, которые женщина и не пытается убрать.   Это больше похоже на сон, на глупое видение, потому что просто не может быть реальностью. Она умерла год назад, а Аккерман бредит тут в грозу, одурманенный неведомой силой. Но ее хват на его плече слишком живой. В этом месте ощущается болезненная пульсация от того, с какой силой она сжимает. Леви даже может ощущать длинные ногти под тонкой тканью рубашки.   Он бросает взгляд снизу вверх, натыкаясь на горечь и тоску, не скрывающуюся на ее лице. Все ее эмоции легко читаются и являются полным отражением той боли, которую он носит в себе всю жизнь.   — Сколько… — слова застревают в горле и даже откашлявшись, он с трудом говорит. — Сколько тебе лет?   — Тридцать четыре года, Леви. Ты же и так это знаешь, да?   Осознание накрывает его медленно. Аккерман будто со стороны видит, как его рука медленно тянется к ее лицу, ощупывая холодную кожу. Как он делает шаг вперед, пока не соприкасается с ней всем телом. Леви притягивает ее к себе, глядит в глаза, а кажется, что заглядывает в самое сердце. Ему столько нужно сказать, но слова, как обычно, не находятся.   На груди ощущается давление от того, что чужая ладонь накрывает в том месте, где бешено стучит сердце.   — Скажи, что оно все еще бьется для меня. Скажи, что помнишь меня.   Эта тихая просьба становится последней каплей. Леви разрушается прямо перед ней, можно явно увидеть каждый осколок, что остается от него, когда он порывисто обнимает Ханджи, прижимая к себе так крепко, что становится больно. Он ощущает, как глаза становятся влажными и лишь прячет лицо в изгибе ее шеи, не в силах, впрочем, унять немого рыдания, сковывающего все его тело. Его трясет настолько, что эта дрожь передается и ей.   — Что ты помнишь? — Сдавленно шепчет он куда-то ей в шею.   — Всё.   И в этом ответе целые жизни. Сотни лет, вереница рождений и смертей. Клубки нитей, вьющих свой узор, оплетая их двоих невидимыми путами, соединяя их души и сердца. Из чего бы не была сделана душа Зое, его сотворена из того же материала. Поэтому он находит ее из раза в раз, поэтому она стоит сейчас перед ним.   — Ты пытался столько раз от меня отделаться, но никогда не выходило, да? — ее тон шутлив и печален одновременно и это заставляет Леви оторваться от нее. — Мне жаль, что тебе приходилось столько раз выносить это. Я чуть с ума не сошла, когда воспоминания навалились на меня все разом.   — Тч, винишь себя в том, в чем нет твоей вины, да? Ты все равно не смогла бы сойти с ума еще больше.   Она смеется в этом и этот звук, почти забытый им, заставляет что-то внутри Леви встрепенуться.   — Я всегда скучала по тебе, Леви.   Мягкие губы нежно касаются его скулы, но Аккерман перехватывает их, увлекая женщину в поцелуй. Это ощущается, как давно забытый первый поцелуй, когда они были не больше, чем двумя офицерами, пытающимися найти утешение друг в друге и не думающих ни о чем больше. Сейчас, они еще более истерзаны, изломаны перипетиями судьбы, теми испытаниями, что из раза в раз выпадают на их нелегкую долю. Но Леви ощущает грудью биение ее сердца и это дает ему надежду.   — И я всегда, в каждой из жизней, по-настоящему любила тебя. Даже, когда не знала, — отрываясь от него произносит она.   Леви не знает, что уготовлено им дальше, но не отпускает ее руку больше никогда. Переплетает их пальцы и шагает с ней плечом к плечу до самого последнего вздоха. Как и полагается верному капитану.   Может они, наконец, умрут когда-то и обретут долгожданный покой. Закроют глаза раз и навсегда, сливаясь со вселенной, растворяясь в бесконечности пространства и времени, становясь с мирозданием единым целым. Возможно, их ждет очередной цикл перерождения, где они будут знать друг друга и получать шанс на полную совместную жизнь. За все те горести, что выпали на их долю, Ханджи Зое и Леви Аккерман этого заслуживают. Чтобы не случилось дальше, они пройдут этот путь вместе, связанные незримыми нитями навсегда.