Тебе не сказали, но они и правда горят

      А ведь всё начиналось так славно… Мы встретились в один из тёплых вечеров, не зная, что в конце этой истории я останусь несчастной вдовой, а ты умрёшь, погребённый в прозрачных морских водах. Мы не знали, и даже подумать не могли что в той, большой, настоящей реальности, не ограничивающейся пожелтевшими тонкими страницами и маленькими чернильными буковками, нас не существует… Кто из нас впервые понял, что проживать вечный сюжет второстепенных персонажей ему не хочется? Кто рассказал о другом мире и кто первым поверил в это? Ты ли, шёпотом поделившийся со мной своими предположениями или я, сломавшая ход событий своим неугасимым пылом и надеждой, нашедшая лаз на волю?       Кто первым из нас взял в руки спичку?       Маленький огонёк, чистый подарок судьбы… Мы зажгли тонкие деревянные щепочки от лампады, гревшейся на столе. Там же лежало и перо, и несколько листов со стихами. Это уже не важно. Потому что лучина легко подожгла бумажные стены нашей тюрьмы, а когда заполыхало, словно костёр, словно большая печка, я бросилась к ходу наружу и потянула за собой тебя.       И теперь мы стоим на мягком ковре, так похожем на один из тех, что привозили на ярмарку купцы и глядим на то, как медленно умирают наши истории, так и не сбывшиеся, не прожитые.       Тлеющий уголёк отскочил от носка моего сапожка, оставив только небольшой чёрный росчерк на память. Дом объят пламенем, лижущим балки, стены, лестницы и множество книг и рукописей, но не тронувшим ни единым ярким язычком нас с тобой, стоящих посреди этого адского пекла.       Где-то рядом, в маленькой комнатке на первом этаже большого дома мы встретились впервые. Нет, немного не так: там впервые схлестнулись наши истории.       За стенами, там, на улице, заполошно кричат женщины и ругаются мужчины и плачут дети. Быть может они увидели наши силуэты, кто теперь скажет?       Тёплый воздух шевелит мои волосы и я вдруг поддаюсь какому-то лёгкому неизъяснимому порыву и делаю шаг, взмахиваю рукой и уже не могу остановиться. Танец — живой, яркий, настоящий — захватывает меня полностью и я уже не различаю, где начало и конец бесконечных быстрых фигур. Я хватаю тебя за руки и мы кружимся по комнате в импровизированном хороводе и наконец моя ладонь выскальзывает из твоей. Я опускаюсь на колени на тёплые доски и запрокидываю голову, почти задыхаюсь от истерического смеха, смешавшегося со слезами. Наверное, так и звучит свобода.       Сзади раздаётся шипение и отчаянный мяв, и перед тем как рукописи наших судеб, догорев, обращаются в две горстки седого пепла, видимо, по нашему лазу, в реальность выскакивают две маленькие юркие тени.       Кошки! Они нашли наши следы и выбрались к нам.       Я едва успеваю подставить рыжему пушистому коту руки, перед тем как он с разбегу запрыгивает мне на грудь. — Ося! — смеюсь я и обнимаю разбойника, щурящего лукавые зелёные глаза, — Мой хороший, умница, Огонёк! — Так вот как его зовут! — усмехаешься ты себе в усы, помогая ласково трущейся о твои ноги кошке забраться к тебе на плечо, — А это Мурочка. Мурлычет так, что заслушаешься!       И, будто в подтверждение твоих слов, кошка мурчит нежно, прикрывая горящие пламенно-жёлтым глаза, и щекочет блестящей чёрной шерстью тебе ухо. ***       Серебряный ножик с чернением по лезвию легко взрезает кожуру граната. Она трещит, и сок брызжет на мои руки, траву и любопытные кошачьи носы. — Ося! Рано! — пытаясь не улыбаться, строго делаю я коту замечание, когда он пытается облизать надрез.       Гранатовые рощи спасают от палящего солнца днём и дарят тепло по вечерам. Мы лежим на траве, гладим котов и лениво жмурим глаза, когда золотые блики гладят нас по коже. — Хочешь? — я протягиваю тебе половину граната, — Сладкий. И пить после него не очень хочется. — Ешь! — ты улыбаешься и качаешь головой, — Я пока не хочу.       Мурка требовательно мяукает, прося попробовать сладкое семечко и я раскрываю ладонь с десятком капелек-зёрен. Кошка принюхивается, сначала недоверчиво трогает лапкой гостинец, но потом понимает, что всё самое вкусное именно внутри и, осторожно прокусывая тонкую шкурку, хрустит гранатом.       Я улыбаюсь, почёсывая за ухом разленившегося рыжика и закидываю в рот полдюжины зёрен. — М-м! Сладкий! — выдыхаю я, когда закружившаяся от необычного вкуса голова начинает приходить в норму. Плод действительно хорош, пропитанный солёными бризами с моря. «Мы уже не проживаем те истории.» — успокоил меня ты, когда я испугавшись, отказалась ехать на восточные побережья. Ты оказался прав — море не причинило вреда ни тебе ни мне, а даже гостеприимно приютило, поделившись красотой гранатовых рощ и рассветом, мешающим золото, синь и пурпур в одной палитре, к вечеру сменяющимся алым закатным заревом.       Коты внезапно вскакивают с нагретых расслабленными тушками мест и шипят.       Даже шерсть на спинах у них встаёт дыбом. — Что такое? — ты напрягаешься, незаметно, для стороннего наблюдателя, проверяя оружие. — Не знаю, — по спине пробегает холодок, — Наверное такое в последний раз было ещё в рукописи. Как будто где-то рядом волки, а у меня нет оружия. И никто не нападает, пока я не выйду из леса.       Я приподнимаюсь на локтях, встаю и осторожно обхожу ругающихся животных.       За деревьями перекрикиваясь, бегают молодые люди. — Огонь! — мгновенно понимаешь ты. Гарью ещё не тянет, но, кажется, даже гранаты кричат, предчувствуя свою скорую смерть, — Бежим!       И я, схватив животных, бегу за тобой изо всех сил, пока не выскакиваю туда, куда огню не добраться. — Куда ты?! — Спасать рощу! — ты коротко целуешь меня в лоб, — Я скоро вернусь.       Ты не возвращаешься. Ты умираешь в огне и спелые гранаты становятся твоей погребальной жертвой. — Рукописи не горят? Да любимый, о, они так славно горят…       Я захлёбываюсь в рыданиях, падая голыми коленями на каменистый утёс. Я боюсь понять, осознать это. Ты всё-таки погиб, и похоронен в морской воде, а я спаслась. Но потеряла тебя и это хуже, чем просто овдоветь.       Коты жалобно воют, подлезая под мои бессильно опущенные руки.       Финал…       Автор закрывает рукопись и уходит. В темноте не видно того, что происходит за спиной. И когда четыре тени проскальзывают меж языков пламени, не причиняющих им вреда, осознавать свою ошибку уже поздно. Теперь мы действительно свободны. *** Мы танцуем на углях, пепелищах, сожжёных балках мостов. Нам с тобою отныне всё безразлично — даже наша сгорела любовь. Мы жжём книги, танцуя — безумно, не правда ль? А из книг ведь мы вышли с тобой. А потом ты придумал — сожжём эту книгу! Мы схватили огонь и тогда понеслась, Рукописные вещи сгорают так быстро: Мы тогда не успели всего станцевать. Разлетелись страницы, до тла прогорая, Мы смеялись, плясали и пили вино. С той поры повелось — днём мы книгу читаем, Ну, а ночью горим. Ай-й, к чертям это всё!