Часть 1

Хенрик щелкнул мышкой и, щурясь, еще раз перечитал е-мэйл. Здоровенный тяжелый монитор работал на последнем издыхании, и от его дрожащего света вечером, в темноте, быстро уставали глаза. «Если тебе все еще интересно, ближайшие два дня я в Дании, можем встретиться и поговорить». Монитор рябил, шведские слова расплывались, и Хенрик потер глаза. Нет, он нигде не ошибся – Флиман писал не настолько много, чтобы можно было что-то не так понять. Он со вздохом откинулся на спинку стула. Качнулся, стукнув ножками по полу. Наверное, что-то пора было менять. В последний год стало совсем тоскливо, он успел привыкнуть выступать, и петь действительно любил. На сцене он был на своем месте, делал то, что хорошо умел, и ему нравилось это делать. В голове все чаще мелькали картинки, но теперь обычные, нормальные – студия с огромным пультом, люди перед сценой, софиты под потолком. Он хотел снова стоять там, снова петь чужие слова, снова чувствовать, как звук собственного голоса наполняет зал, переплетаясь с гулом гитар. Главное, чтобы не было клавиш. И чтобы слова были не те. Не… такие. Может быть, тогда все останется нормальным. Хенрик покусал губу и нажал на кнопку «Ответить». Кажется, пора было что-то менять. Сейчас он ответит Флиману, а завтра выкинет к чертям этот монитор.     О Флимане ему рассказал Каспер из Wuthering Heights. Как-то в баре под кружку пива они делились новостями, и тот предложил дать контакты талантливого шведа, пару лет игравшего в группе на гитаре после ухода оттуда Каспера. По его словам, Флиман собирался записывать что-то свое, Каспер слышал пару набросков, и ему понравилось. Хенрик сначала отпирался – кажется, все только и делали, что пытались затащить его обратно на сцену, – а потом, неожиданно для самого себя, согласился. В конце концов, взять телефон, чтобы закрыть надоевшую тему, это ведь еще ничего не значит, верно? А через пару дней он, поколебавшись, все-таки позвонил. Нормальная работа, с бумажками, телефоном и офисом, надоела ему дальше некуда. Это было даже еще более нудно, чем записывать альбом в студии. Когда-то остриженные волосы отрастали, призраки чужих песен убрались из его головы, стали забываться, он приходил в себя. И начинал понимать, что ему не хватает этого, концертов и музыки, людей и зависания в клубах с парнями после выступлений. Почему бы не попробовать, в конце концов? Имеет он право на небольшое хобби? По телефону Флиман – тоже Хенрик – звучал довольно легко, но по-деловому, он явно знал, что собирался делать. Да, он слышал про Royal Hunt, и припоминал пару первых пластинок. Да, такой вокалист ему вполне подошел бы, но нужно, конечно, встретиться, чтобы посмотреть друг на друга. Он сейчас мотается между Швецией и Данией, нужно утрясти кое-какие дела, не найдет ли Хенрик время где-нибудь через неделю? Хенрик заверил, что найдет, попрощался и с облегчением повесил трубку. Небольшая отсрочка, время, чтобы решить все окончательно. И вообще, Флиман, скорее всего, через неделю просто забудет о его звонке. Но через неделю в почтовом ящике обнаружился новый е-мэйл. У Хенрика почему-то было ощущение, что он собирается по-крупному во что-то вляпаться, если уже не, но то же ощущение говорило, что тормозить уже поздно.     – Я еще никому их не показывал. С последними группами не сложилось, и я какое-то время просто записывал все, что приходило в голову. Ни с кем не выступал, не искал никого. Пока не думал ничего начинать, но тут ты позвонил, так почему бы и нет? Думаю, я уже достаточно отдыхал, пора браться за дело. С Флиманом оказалось легко общаться. Они сидели в одном из уличных ресторанчиков, Хенрик взял себе кофе, а Флиман какой-то сэндвич, но пока больше говорил, чем ел. Он был нескладным, с длинным, заостренным лицом, густыми бровями, черными волосами, забранными в короткий хвост, весь какой-то острый и угловатый. Но темные глаза смотрели живо, внимательно, и Хенрик обнаружил, что ему приходится приложить усилие, чтобы отвести взгляд. Судя по тому, что он рассказывал о своем будущем проекте, Хенрику действительно было бы интересно принять в этом участие. Они обговорили еще некоторые мелочи, Флиман доел, наконец, свой сэндвич, и они отправились в студию, которая была недалеко. Маленькая, но приличная, парень за пультом поздоровался с Флиманом, как со старым знакомым, и гостеприимно махнул рукой. Они зашли в небольшую комнату, Флиман включил запись, и Хенрик понял, что влип.     Голова кружилась, перед глазами все плыло – свет огней над сценой, лица людей в первом ряду, рубашка Якоба справа. На лицах были грязь и кровь, затянутое дымом солнце слепило глаза, автомат оттягивал руки, холодил пальцы. Парень в старой, круглой каске перед ним вдруг упал, раскрыв рот и нелепо вытаращив глаза, на грубой ткани формы стремительно, как в перематываемом видео, стало проступать темное пятно. Кто-то толкнул его в плечо, он, как во сне, увидел Кеннета за барабанами, встревоженное лицо Андре. Земля под ногами взорвалась осколками, он попытался ухватиться за воздух, пальцы сжались на чем-то теплом. Якоб аккуратно повернулся, чтобы не задевать его гитарой. Ткань рубашки поползла под пальцами, жесткая, плотная, цвета хаки. В ушах шумело, треск автоматной очереди глушил звук гитары, чей-то крик ворвался в ровную партию клавиш. Уши заложило от беззвучного взрыва, Хенрик не слышал ничего, не слышал собственного голоса, только видел искаженные в крике лица. Угол здания начал рушиться, рассыпаясь пылью. Люди перед сценой кричали и аплодировали, радостный гул проникал сквозь кожу, в ушах до сих пор звенела тишина. Стин обнял его за плечо, что-то крикнул, но Хенрик только помотал головой, ничего не понимая. Сердце колотилось где-то в горле. Он не помнил, как закончился концерт. Он шел по улице, спотыкаясь и едва не врезаясь в редких прохожих. Ему что-то кричали вслед, крутили пальцем у виска. Холодный воздух обжигал легкие, и ему все еще чудился пороховой дым. Стин и Кеннет нашли его как раз вовремя, когда какая-то обозленная компания, с которой он столкнулся, уже засучивала рукава.     – Эй, с тобой все нормально? Хенрик моргнул, пытаясь сосредоточить взгляд на Флимане. Воспоминание – только воспоминание, не картинка, – медленно таяло перед глазами. Сердце билось неровно и часто. Флиман отпустил его плечо. Вгляделся в лицо, покачал головой. – Ты вообще слышал что-нибудь? – Черт, извини, я… задумался, – Хенрик с силой потер лицо. – Вспомнил кое-что. У тебя найдется сигарета? – Я бы не курил на твоем месте, – Флиман повернулся к компьютеру, переключил трек. – Вот, посмотри. Это не совсем то, что играли Роял Хант, но в похожем направлении. На этот раз Хенрик прилежно послушал, не давая себе сорваться в воспоминания. И заталкивая поглубже подкатывающую истерику. Дышать ровно, не думать, вдох, выдох, вдох, выдох… Мелодия была более тяжелой, более неровной. Более… зловещей. Агрессивной. Здесь будет больше гитар и не так много клавиш. Хенрик смотрел остановившимися глазами на усилитель в углу, и не видел его перед собой. Слов еще не было, но музыки, даже не музыки, просто – темы – ему было вполне достаточно. По коже поползли мурашки, и он, стараясь удержать нормальное выражение лица, поднял руку. Флиман остановил запись. «Нет!» – металось в голове что-то, видимо, голос рассудка. «Даже не думай, нет, не ввязывайся в это все снова, это слишком плохо закончится!» – Слушай, – Брокманн понятия не имел, кто тянет его за язык. Голос звучал, как чужой. – Если мы договоримся, не говори мне больше ничего про курение, идет?     Хенрик стряхивает пепел, и смотрит на собственное отражение в темном стекле. За стеклом пустынная улица, все давно спят. Сигаретный дым горчит на языке. Андре всегда запрещал ему курить. Это не всегда было плохо. Иногда он почти справлялся, иногда у него получалось это контролировать. Он мог выпасть из происходящего на одну песню, мог не терять связь с реальностью полностью, только урывками мелькали перед глазами образы, картины, лица. Иногда целые концерты проходили нормально, только что-то зудело в голове, на самом краю сознания, как будто вокруг него летала настырная невидимая муха. Хенрик тряхнул головой и поморщился. Пожалуй, столько пить не стоило, но зато сейчас мысли были медленными и спокойными, будто укутанными мягким одеялом, и его перестало трясти. Бывало так, что его накрывало внезапно и резко, он просто проваливался  – в текст, в песню, в другой мир. Он понятия не имел, что делал в это время, что пел, говорил, а спрашивать было страшно. Больше он боялся только не вернуться в реальность. Иногда ему казалось, что он забывает, какая реальность настоящая. Хуже всего было выпасть на несколько песен. Судя по тому, что парни ничего ему не говорили, он продолжал петь, не кидался на них или на публику с кулаками, делал все, как надо. Только волосы вставали дыбом, когда он об этом думал. В особенно неудачные дни его могло выбросить несколько раз за концерт, и потом он едва стоял на собственных ногах, не понимал, где находится и что происходит вокруг. Болело сердце, было сложно дышать. Он никак не мог прийти в себя, казалось, он вот-вот провалится сейчас – снова, даже без музыки, неизвестно куда. Это было страшно, отвратительно страшно. Это не зависело от него, и это никак нельзя было предсказать.     Он видит старого клоуна перед зеркалом, слышит шум затихающего цирка, и внутренности сжимает холод, которого он никогда не чувствовал и не мог чувствовать. Перед ним блестящая поверхность зеркала. Он видит белую краску на щеках, круглый красный нос, нелепую шляпу. Из зеркала смотрят его собственные глаза. Цирк засыпает, в фойе иногда еще проходят люди, но здесь давно никого нет. Представление закончилось, всем пора домой. Он чувствует печаль и холод. Одиночество – чужое, горькое, совершенно незнакомое. Пугающее. Сердце будто стискивает чья-то огромная рука. Все хотят, чтобы он был веселым, смешным и нелепым. Чтобы он развлекал их, чтобы они смеялись над его глупостью, чувствовали себя выше и лучше, чем он, хотя бы на время представления. Чужой смех – его награда, вот только лица зрителей за кругом арены все чаще превращаются в гротескные уродливые маски. Он делает вдох, будто выныривает из-под воды, в глаза бьет синий свет софитов, в ушах затихают последние звуки музыки. Зал молчит. Он не помнит, как пел песню, что делал. Он стоит в середине сцены и старается проглотить рвушийся к горлу желудок. Может, он и не пел вовсе. Где-то в голове, на грани сознания, продолжает звучать простая веселая мелодия, с которой начинается цирковое шоу.     Он в кого-то врезался, воздух вышибло из легких, громкий плеск и ругань разорвали царящую в голове тишину. В кедах стало холодно и мокро, будто он наступил в лужу. Сейчас что, идет дождь? Откуда-то из-за спины вынырнули тени. Он непонимающе смотрел, как они подходят ближе, зачем-то пытался сосчитать. Две… три? – Эй, ты, куда прешь? Его толкнули к стене, он чуть не упал, голова мотнулась, как у куклы. – Обдолбанный, что ли? Чужие руки обшарили карманы. Ничего не нашли – он ушел, как был, даже про куртку не вспомнил. От досады ему пару раз двинули по ребрам – он не сопротивлялся, тело было безвольным и чужим, – и оставили в покое. Хенрик съежился у стены, прямо на асфальте, неподвижно глядя на освещенную фонарями дорогу и темный дом напротив. Редкие прохожие отводили глаза и ускоряли шаг. Боли он не чувствовал, холода тоже. В голове было пусто, никаких картинок, звуков, чужих ощущений, и он очень боялся спугнуть это чувство.     Ребята честно старались не упускать его из виду после концертов, хвостом за ним ходили. Он чувствовал себя, как под конвоем, и это раздражало, когда он был достаточно в себе, чтобы раздражаться. Но так было лучше, чем очнуться на улице в четыре утра посреди незнакомого города. Еще бы не было этих непонимающих, вопросительных взглядов. Какое-то время у него хватало сил отмахиваться или отшучиваться, но это не могло продолжаться долго. Рано или поздно Андре спросит его в лоб, какого черта происходит. Рано или поздно он свалится посреди сцены прямо во время концерта. Что лучше – бросить группу посреди тура, первого большого тура, первого серьезного успеха, бросить посреди другого континента, или стать поводом для скандальных статеек в газетах? «Вокалист датской рок-группы падает с ног от усталости»? Он не хотел никого подводить. Не хотел отказываться от всего этого. Черт, да ему нравилось выступать, в конце концов! Но призраки не мешали ему, только когда он держался подальше от музыки. Хенрик понятия не имел, в чем было дело. Болезнь, мистика, у него едет крыша, он слышит голоса из другого мира? Рассказывать кому-то он не собирался. Не хотелось к вежливым до тошноты докторам с понимающими улыбками, не хотелось ловить на себе жалостливые взгляды. Он просто устал, нужно отдохнуть и все снова будет нормально. Он каким-то чудом продержался до конца того тура. Андре не понял, почему он уходит, отпустил неохотно, покачав головой. Он понимал, что творится что-то неладное, но, к счастью, не стал лезть не в свое дело. Или, может быть, к сожалению, не стал лезть, трясти его и расспрашивать, Хенрик никак не мог понять, что он чувствует. С одной стороны, он вздохнул с облегчением, при одной мысли еще об одном концерте, которого он почти не помнил бы, прошибал холодный пот. С другой – ему почему-то хотелось орать и стучаться головой о стену. Но одно он знал точно – от музыки ему нужно было держаться подальше.   Флиман довольно быстро  нашел недостающих музыкантов. Каспер, весело ухмыляясь, приветственно помахал ему однажды с дивана в студии, другого парня, Дэнниса, Хенрик не знал, но он тоже оказался вполне ничего. Они довели до ума песни и записали диск. Флиману никто больше не требовался, он прекрасно разбирался в записи, и, кроме своей гитары, очень неплохо играл на клавишах. Тексты тоже были его, к процессу написания песен никто больше не допускался. Андре, с его творческим диктатом, оправдывался тем, что у него концепт, Флиман же сразу выбрал  себе тех музыкантов, которые не особенно рвались в соавторы. Хенрик все чаще ловил себя на ощущении дурацкого дежавю. Они были обоюдно довольны друг другом. Хенрик понемногу расслабился, его не беспокоили образы из чужих текстов, не было даже привычного зудения летающей вокруг настырной мухи. Они отыграли по клубам несколько коротких сетов, он вспоминал, как это – петь, выступать, ощущал знакомый подъем, выходя на сцену, и все шло нормально. До какого-то времени. Все началось, когда он увидел обложку будущего альбома. С артом задержались, художник и Флиман долго спорили, но в итоге все же договорились. Поэтому арт для обложки появился, когда сам альбом уже был готов, и давать заднюю было поздно. И тем не менее Хенрик отказался бы, если бы ему в тот момент хватило духу поставить на всем крест. Любой нормальный человек в его ситуации сбежал бы оттуда без оглядки, и пусть думают, что хотят.  На обложке были тяжелый бархатный занавес и клоун, больше похожий на злобного беса, с красными глазами и полным ртом мелких острых зубов. Клоун ухмыльнулся ему, заговорщицки подмигнул. Помахал длиннопалой ладонью, пальцы заканчивались черными когтями. Шепнул «Увидимся!», и спрятался за занавесом. Бордовые бархатные шторы сомкнулись, качнулись тяжелые золотые кисти, и дальше Хенрик не помнил ничего. Он пришел в себя только дома, на диване в гостиной, вцепившись в стакан с виски. С уличной обуви капало на пол, собираясь в грязные лужи – осень давала о себе знать. Он абсолютно не помнил, как попрощался со всеми, что наговорил им, как добрался домой, и его трясло с головы до ног. Первой мыслью Хенрика наутро было позвонить Флиману и тут же отказаться петь в группе. Сослаться на здоровье, на что угодно - какая разница? Главное, не сталкиваться больше с этим клоуном, иначе у него точно поедет крыша. Хенрик покусал губу и отложил телефон, так и не набрав номер. Отказаться сейчас значило никогда больше не приближаться ни к микрофону, ни к сцене. Ну, может, записывать иногда что-то в студии. На бэках у кого-нибудь. Работа в студии всегда больше всего вгоняла его в тоску. Может быть, все не так плохо. Может быть, у него просто разыгралось воображение. Может быть, он просто перенервничал. Телефон рядом с его рукой ожил и замигал экраном. Хенрик невольно вздрогнул от резкого звонка. - Привет, все нормально? Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке. Следующее выступление через три дня, хорошо бы прогнать материал еще пару раз. Могу заехать за тобой через час, успеешь? Хенрик сглотнул. - Да, я в порядке. Давай, буду ждать. Он положил трубку. Где-то на самой границе слуха раздался тихий смех.