Почему все пошло по пиз**?

      Все мы не без греха, и казалась бы.. нам за свои прегрешения и расплачиваться, так почему же за нас платят самые близкие?

***

      Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой, как пыль на старых фолиантах, что теснились на дубовых полках. Пик откинулся в кресле, и кожаный исполин с тихим скрипом принял его вес, словно сочувствуя бремени, что давило на плечи молодого босса. Он провел пальцами по переносице, пытаясь размять тупую боль, пульсировавшую за глазами. Вопрос висел в воздухе, настоянном на аромате старой бумаги и дорогого коньяка: что же пошло не так?       А пошло не так все с самого начала. С самого момента, когда его "Пиковая масть", а именно так он переименовал, уже, свою мафию, вступили в переговоры с "Бриллиантовой рукой". Сделку сулили золотой — объединение поставок оружия через новый, непаханный канал с Востока. Это давало бы подавляющее преимущество в надвигающейся войне за доки и портовые кварталы. Пик, расчетливый и холодный, как лезвие бритвы, подготовил все: безупречные схемы, гарантии, доли. Он говорил с Доном "Бриллиантовой руки", старым Марио, на языке цифр и выгоды, который, казалось, был единственным, понятным в их мире.       Но он упустил из виду одно — тень. Не метафорическую, а самую что ни на есть реальную. Рядом с дряхлеющим Марио, в полумраке зала переговоров, молча сидел его племянник, Риккардо. Пик не придал значения холодному блеску в глазах Риккардо. Он видел в нем лишь наследника, «тень дяди», не понимая, что эта тень куда алчнее и беспринципнее оригинала. Риккардо ненавидел Пика инстинктивно, как хищник ненавидит жертву с неправильным запахом — запахом идеи, которая могла развратить его солдат, заговорив с ними о чем-то большем, чем просто деньги.       И когда договор был на волоске от подписания, тень заговорила. Риккардо встал. Его голос был спокоен и деловит, как стук счетов. «Дядя. Наши партнеры ценят предсказуемость. А что мы знаем о «Пиковом клане»? Их глава… — он бросил взгляд на Пика, полный ледяного презрения, — человек без корней. Просто потемнее, что удобно устроится рядом с бывшим главой и тот передал ему власть. Его «семья» — наемники и сироты. Их связывает не кровь, а транши. Можно ли доверять слову того, чья верность измеряется в конвертах? Он говорит о чести, но где его настоящая семья? Где его фамильные обязательства? Его «братство» рассыплется, как только появятся более выгодные ставки. Мы рискуем не сделкой. Мы рискуем репутацией».       Это был мастерский удар. Риккардо взял святыню Пика — его идею семьи — и вывернул ее наизнанку, превратив в уязвимость, в признак ненадежности. Старый Марио, для которого семья действительно была лишь инструментом контроля над бизнесом, закивал. Его испугала не сентиментальность Пика, а ее непредсказуемость для бухгалтерских книг.       Переговоры рухнули. Пик проиграл не потому, что был слаб. Он проиграл потому, что говорил на языке верности с теми, кто мыслил категориями себестоимости. Его семья, его Валет, его преданные люди — все это в глазах «Бриллиантов» было не активом, а сомнительным пассивом.       Теперь, глядя в пустоту, Пик чувствовал не только горечь провала. Он чувствовал холодное, рациональное осознание. Риккардо был прав в одном — их миры говорили на разных языках. И чтобы защитить свою семью, свою настоящую, придется стать еще хитрее. Не просто боссом. Не просто главой семьи. Ему придется стать стеной, которая защитит тепло своих от леденящего ветра чужой жадности. Война приближалась, и теперь он знал, за что сражается. И против чего.       Конечно, дополню с нужным уровнем детализации и художественными средствами. ...Помимо всего прочего, у него ещё и дома проблемы. Вару заболел. Не просто приболел — он рухнул, словно подкошенный на поле незримой битвы. Его свалила жестокая, коварная ангина, вступившая в преступный сговор с острым бронхитом. Тело, обычно неутомимое и гибкое, ставшее для Пика символом неистощимой энергии и дерзкой воли, теперь было тюрьмой из слабости, боли и огненного жара.       Сейчас он — пленник в стерильном царстве медблока мафии, где воздух густо пропитан запахом антисептика, лекарств и тихой, давящей тревоги. За ним пристально, неотступно следят врачи, их лица — маски профессиональной сдержанности, за которой Пик с первого взгляда читал тень беспокойства. Его валета пичкают лекарствами, превращая его кровь в реку из химических формул. Он лежал под капельницей, эта хрупкая пластиковая лоза, питающая его жизнь по каплям, а его самого заставлявшая сдавать анализы с назойливой, изматывающей регулярностью. Состояние до недавнего было критическим, висящим на волоске. Горло, всегда готовое для язвительной шутки или четкого приказа, превратилось в раскалённую пещеру, где каждый глоток воздуха был похож на проглатывание битого стекла. Кашель терзал его, глухой, разрывающий, выворачивающий наизнанку, сотрясавший хрупкий каркас костей. Слабость была тотальной, всепоглощающей; казалось, сама гравитация вокруг Вару увеличилась в десятки раз, пригвождая его к постели. Кудрявому было мучительно трудно дышать — короткие, свистящие вздохи, будто в лёгких вместо воздуха оседала тяжёлая, мокрая вата. О еде и речи не шло — даже мысль о ней вызывала в его воспалённом сознании спазм боли. Почти всё время он пребывал в лихорадочном бреду, где реальность переплеталась с кошмарами, или в беспокойном, поверхностном сне, не приносящем исцеления, а лишь усугубляющем изнеможение.       Поднявшись со своего кожаного исполина-кресла, Пик вышел из кабинета, оставив за спиной тяжесть стратегий и поражений. Его шаги по холодному кафельному полу металического блока были мерными, но в каждом звучала скрытая пружина тревоги. Около дверей, ведущих в святая святых страданий Вару, он застал тихую сцену. Акихиро, обычно невозмутимый и сдержанный, сейчас выглядел потерянным и хрупким. Он переминался с ноги на ногу, его взгляд был прикован к закрытой двери, а пальцы нервно перебирали край рубашки. Рядом с ним, как тихая гавань в шторм, был его парень, Макото. Тот стоял сзади, обняв Аки, его подбородок почти касался плеча блондина. Губы Макото, обычно хранящие молчание глубже любого омута, сейчас шевелились у самого уха Аки, шепча слова, нежные и успокаивающие, подобные тихому падению снежинок. Его руки медленно, ритмично гладили руки Аки, а затем и живот, передавая через прикосновение тепло и уверенность, которых не хватало в воздухе. От Макото редко можно было услышать связную речь; он был человеком-теней, человеком-тишиной, чья красноречие выражалось в действиях и редких, точно выверенных взглядах. Если Грей в доверительной обстановке мог расцвести, то Макото оставался сдержанным всегда, его слова были скупы и тихи, как шёпот самой ночи. Исключением был Акихиро. Для него Макото находил слова, находил этот тихий, интимный шепот, который сейчас растворял напряжение в плечах блондина. Под его голос Аки таял, его тело обмякло, полностью доверив свою тяжесть Макото. Они стали встречаться недавно, но их связь в этот момент казалась древней и нерушимой — островок тихой человечности посреди больничного ада.       Пик прошёл мимо, бросив на них короткий, оценивающий взгляд. Когда он пришёл к власти, его боялись все — и враги, и свои. Однако те, кто был близок Вару, знали, что за маской ледяного короля, за этим титулом, выкованным из стали и крови, билось сердце человека, способного на глубинную, почти фанатичную преданность. Знали, что его гнев страшен, но его забота — абсолютна. Зайдя внутрь, он едва не столкнулся с маленькой, юркой фигуркой, которая пронеслась мимо с подносом, полным пустых шприцев. – И-И-Извините.. я-я-я н-не-не… х-хо… – заикаясь, запинаясь о собственный испуг, начала девушка. Это была новенькая, совсем юная медсестра. Рыжие кудряшки выбивались из-под белоснежной косынки, словно языки живого, тревожного пламени. Круглые очки на носу сползли от резкого движения, увеличивая её и без того огромные, полные ужаса глаза. Она тут же замолчала, будто голос застрял в горле, услышав низкий, густой бас, прозвучавший над ней. – Смотри куда летишь, – произнёс Пик, и его голос был не криком, а сдавленным, холодным звуком, в котором не было места для раздражения на суету — лишь всепоглощающая сосредоточенность на главном. Ему было явно не до этой «Леди-Пламя». Он оставил её позади, замершую и безгласную, а сам, сделав последний решительный шаг, вошёл в палату номер тринадцать.       И тут его острый, аналитический взгляд зафиксировал неожиданное. У кровати, в кресле, сидел не врач, а человек в тёмной одежде, его профиль был обращён к спящему Вару. В полумраке комнаты, подсвеченной лишь голубоватым светом мониторов, его фигура казалась ещё более загадочной. – Ну, здравствуй, Пик, – тихо, почти беззвучно прошептал красный джокер, не оборачиваясь. Его движения были поразительно нежными, когда он аккуратно, с материнской бережностью поправлял сбившийся плед на плечах спящего пятого. Затем он поднялся, словно тень, отделившаяся от тьмы, и мягко, но настойчиво подвёл Пика к выходу, жестом указывая на дверь. Пик, стиснув зубы, позволил вывести себя в коридор. Сон Вару был хрупким сокровищем, которое нельзя было тревожить. – Как он? – выдохнул Пик, как только дверь закрылась, и его вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. – Жаловался, что ему слишком тяжело есть, – голос Джо был ровным, но в нём дрожала тончайшая, едва уловимая стальная струна напряжения. – Я принёс немного жидкого творога, прохладного. Уговорил, уговаривал… ложка за ложкой. Покормил его. И он… он почти сразу же уснул, словно эта крошечная победа над слабостью отняла последние силы. Видимо, недосып дал о себе знать. – Ясно, – Пик выдохнул, и в этом выдохе была целая вселенная усталости, вины и бессильного гнева. В последнее время его валет практически не принимал пищу, и каждый пропущенный приём был ещё одним кирпичом в стене, отделявшей его от выздоровления. – Спасибо, что позаботился о нём, пока меня нет. – Пик, он мне как младший брат, – в голосе Джо прорвалось что-то сокровенное, хриплое. – Я тоже переживаю… что говорят врачи? Мне все наотрез отказываются говорить, что с Варушкой… твердят, что ты будешь против. – Они правы, – отрезал Пик, его взгляд был прикован к матовому стеклу в двери. – Его лечащий сказал, что если валет не начнёт есть, не захочет бороться… то процесс может затянуться непредсказуемо. А так… показатели стабильны. Но стабильно плохи. Состояние… ты сам видел. Ему нужен не просто сон. Ему нужен покой, которого в нашем мире не существует. – Он и так слишком много пережил! – воскликнул Джо, срываясь на шёпот, но от этого его слова прозвучали лишь яростнее. Он сжал кулаки, костяшки побелели. – Сначала его чуть не пристрелили на той свалке, потом недели пыток в каменном мешке у мафии, затем этот… этот мрак, когда он ослеп… А сейчас это… – Джо резко провёл ладонью по лицу, словно стирая набежавшую влагу с глаз, и выдохнул, заставляя себя говорить спокойнее, но напряжение в его позе не исчезло, а лишь сгустилось. – И ещё, Пик… У меня очень, очень дурное предчувствие на счёт Вару. И… – он замялся, подбирая слова, которые казались невероятными даже ему, – может, я и параноик, но… это связано не с его здоровьем. С его жизнью. В этом мире вы зависите от карт. Я это чувствую кожей. Но… карта Вару… она поблёкла. – ЧТО ЗА… – начал Пик, и в миг его зрачки вспыхнули алым, диким, первобытным огнём. Голос готов был сорваться в крик, рвущий тишину больничного крыла. Но восьмой в последнее мгновение впился зубами в губу, сдавив горло, заставив звук умереть, не родившись. Он резко выдохнул, взорвавшись беззвучным проклятием, и уставился в окно палаты, где под одеялом лежала бледная, почти бесплотная фигура. – Что значит «поблекла»? – прошипел он уже тихо, но в этой тишине звенела сталь. – Федя пытался объяснить, – тихо, словно боясь спугнуть саму суть сказанного, заговорил Джо. Его взгляд был прикован не к Пику, а к зелёным прыгающим линиям на мониторах за стеклом, отсчитывающим жизнь пятого. – Поскольку вы здесь, в реальном мире, вы — люди. Из плоти и крови. Но привязаны, навечно вшиты в свою суть — в свои карты. Обычно… когда вы болеете, как люди, карты немного меняются. Тускнеют, покрываются лёгкой дымкой, будто предупреждая о буре в теле хозяина. Но у Вару… – Джо сделал паузу, и в этой паузе повис леденящий душу ужас, – она не просто тускнеет. Она теряет цвета. Изнанка и лицо… они будто выцветают, стираются. Я не знаю, с чем это связано. И Фёдор тоже. Он впервые видит такое. Поэтому, пожалуйста… – Джо наконец обернулся и посмотрел прямо в глаза Пику, и в его взгляде была не просьба, а мольба солдата, видевшего знамение перед роковой битвой, – береги своего валета. Как зеницу ока. Особенно сейчас, особенно здесь, в логове мафии. Что-то идёт не так. Не только с телом. С самой его сутью.       Воцарилась тишина, густая, звенящая, наполненная немым диалогом страшных догадок. Оба мужчины, такие разные — один столп холодной власти, другой — призрак из мира карт, — стояли плечом к плечу и смотрели через стекло. На том, что осталось от буйного, неукротимого духа по имени Вару. Его некогда пышные, витиеватые кудри, теперь влажные от пота, беспомощно раскинулись по белой подушке, словно увядшие листья. Под глазами залегли глубокие, фиолетово-синие тени, кратеры усталости и боли. Кожа, обычно с легким румянцем, стала мертвенно-бледной, почти фарфоровой и просвечивающей, проступающей на скулах и запястьях. Губы, всегда готовые сложиться в саркастичную или дерзкую усмешку, были сухими, потрескавшимися, приоткрытыми в мучительном, поверхностном дыхании. Казалось, это не тот самый жизнелюбивый, вечный двигатель с язвительным умом и стальным стержнем внутри — валет пиковой масти. Это была его бледная, измождённая тень. Его негатив. Его самая уязвимая ипостась, вытащенная на свет болезнью и какой-то неведомой, медленной эрозией, пожирающей его изнутри и снаружи одновременно. И за стеклом, в этой стерильной тишине, тикали не только мониторы. Тикали невидимые часы, отсчитывающие что-то гораздо более важное, чем просто время до выздоровления.