Что..что это было? (автор сам не знает)

И вот я сижу на кухне, а эта ненормальная надо мной смеется. Мол, перенервничал, приснилось ему что-то! А я чуть реально не помер, то ли от волнения, то ли еще от чего. Молча рисую глазами узоры на полу, мысленно дорисовывая и доделывая орнамент. - Эй, Чу! Ты чего завис? Умер, что ли... И Осаму осторожно потыкала мое плечо тонким пальцем. А во мне росло дикое желание прибить ее. Вчера, у нее значит, истерика, слезы, а сейчас просто смеется? Да еще и над тем, к кому она заявилась в слезах посреди ночи, с нытьем и фразами по типу "как же мне плохо!"! Я вздохнул и поднял на неё взгляд, откинув руку: - Нытик, завязывай надо мной ржать, иначе потом жалеть будешь о своем ночном представлении. Её перекосило от злости и она пошарила по столу, прихватив по дороге увесистую пачку вафель. - Прощайся с чистой головой, идиот! - Эй-эй, подожди! Я только недавно помыл её! ДАЗА-А-АЙ!

***

- Долго еще обижаться будешь? - осторожно выглянула из-за угла Дазай. Я агрессивно молчу, вытирая уже мокрые волосы полотенцем. Если вам когда-либо кидали в волосы что-то до одури липко-сладкое, вы меня поймете. Я час, черт побери, час их мыл!! Мои длинные, прекрасные, рыжие, а на свету отливающие золотом локоны! Мысленно я простонал, и в очередной раз пожалел, что женщин бить нельзя, тем более таких чокнутых, как это неуравновешенное создание. - Ну Чу! Я не хотела...И вообще, ты первый начал. Так что на себя пеняй, - Кажется, чуть обиженно сказала она. Но я упорно молчал, выжимая из волос воду, и тогда она прибавила: - Ну прости... Я посмотрел на неё и, все еще сохраняя молчание, медленно кивнул. Её красивое, как бы мне это трудно не было признавать, лицо засветилось от счастья и она подбежала ко мне, крепко меня обнимая. Черт! На ней же белая футболка... - И куда это мы смотрим? - с усмешкой в голосе и на лице сказала Осаму, осторожно, почти невесомо проводя рукой по своей груди, кончиками пальцев задевая белую ткань, чуть-чуть, совсем немного ее оттягивая. Изящные, хрупкие и тонкие пальчики обводили полукруги на талии, постепенно, будто дразня, перешли к бедрам. Я, как зачарованный коброй кролик, смотрел на движения ее рук, чувствуя приливающую к щекам кровь и приятный ком в низу живота. О, милостивые Боги, неужели это может настолько заводить?.. А Дазай все не унималась. Я не видел ее лица, но знал, чувствовал - называйте как хотите, что она усмехается. Между тем ее рука плавно провела по ягодице, а тело с идеальными изгибами повернулось ко мне полубоком. Одна рука немного приподняла длинную футболку на ягодицах, а вторая совсем чуть-чуть сжала округлость. Сама же девушка шумно и долго выдыхая, приоткрыла свои пухлые губы, заметив, что я перевел взгляд на них, и буквально увидел, как между ними сладко пролетел легкий, сорвавшийся с ее уст стон, а большие чарующие глаза, закрылись, длинные каштановые ресницы сомкнулись, а я... Я резко поднялся ко стула, теперь нависая над ней, грубо, признаюсь, подтолкнул ее к письменному столу, так, чтобы заставить ее сесть не него, уперевшись руками, а мои руки были за ее спиной, а я сам нависал над ней, и еще не до конца просохшие локоны, отливающие сейчас золотым, плавно спускались и своими кончиками ложились на ее шею, такое расстояние было между нашими лицами. Я внимательно посмотрел в ее глаза, мысленно прогоняя скопившиеся внизу возбуждение. Я не мог понять то выражение, те слова, что скрывались в двух маленьких отражениях меня. Я мог лишь строить догадки о ее реакции и о том, что это нехрупкий, созданный великими Богами человек сейчас чувствовал, и мне оставалось только утопать, сам того хотя, в глазах Осаму. Прошли секунды, и я выдохнул, отойдя от стола и отвернувшись от нее. Это было невыносимо, так близко смотреть в эти прекрасные, невероятно глубокие, как огромное, кристально-чистое море, глаза. И я впервые, по-настоящему перед ней извинился. - Прости меня. Так просто. Такие простейшие, самые обыденные слова, давали душе мир и покой. А в комнате снова возникла тишина, но не гробовая, не могильная, а какая-то зачаровывающая, которую прерывали только звуки какой-то музыки извне, с улицы. Дазай внимательно на меня посмотрела, прищурив глаза. Она не усмехалась, не ухмылялась и не улыбалась, а очень серьезно на меня смотрела. Такое было впервые, и без ее насмешливого лица я вдруг почувствовал вину. Но тут она наконец открыла свои пухлые темно-розовые губы, и заговорила. - А Чу-у-у-у-у-я - извращенец...- вкрадчивым, с нотками превосходства тоном и вновь появившийся стервозно-смеющейся улыбкой на лице, произнесла, почти нараспев, Дазай, и с моих плеч свалился весь пояс таких далеких и невиданных мною Уральских гор.