✦✦✦

ты снова снишься. какого чёрта? приходит время опять пить литий. я забываю про все расчёты, во сне надеясь тебя увидеть. (с) Листомиров       – Ты опять здесь, – скучающе говорит Дотторе. Подперев подбородок ладонью, он наблюдает за тем, как через расплывающуюся в тумане сна дверь в лабораторию вваливается Хепри: она едва не запинается нога об ногу, бьется плечом об косяк и цепляется массивным черным рогом за кособокую вешалку для одежды. Дотторе с ухмылкой выгибает бровь, когда Хепри ойкает, потирая ушибленную руку, а после склоняет голову, чтобы освободить рог.       Он терпеливо ждет, ритмично постукивая пальцами по столу, пока Хепри наконец-то соберется с силами и повернется к нему. И дожидается: Хепри замирает, как олень в свете фонаря с концентрированным пиро внутри, а затем бросает на него опасливый взгляд через плечо и наконец-то разворачивается лицом.       Дотторе молча выжидает, пока Хепри сделает боязливый шажок ближе, затем еще один – она уже не та забитая жизнью девочка, что и раньше, он в свое время хорошо об этом позаботился. Она не боязливо, но осторожно приближается, мнется пару секунд, затем все же прислоняется бедром к столу и скрещивает руки на груди.       – Привет, – тихо, нежно говорит Хепри, и Дотторе довольно щурится, когда замечает заостренные белоснежные клыки, поблескивающие на свету, пока она размыкает губы. Хепри заправляет за ухо светлую прядь, выбившуюся из прически, и поднимает на Дотторе глаза: чуть растерянные, но все такие же знакомые. – Я не могла… не могла не прийти.       И это правда, Дотторе прекрасно об этом знает. Как такового выбора ни у него, ни у Хепри нет: связь соулмейтов соединяет их сознания каждую ночь, и от этого нельзя спастись, как ни пытайся. В этом мире даже сведение людских судеб вместе заранее предрешено кем-то свыше, и каждому предназначен кто-то, кто будет настойчиво появляться каждую ночь во снах и постоянно мозолить глаза.       В случае Дотторе это хотя бы Хепри. Это не отменяет того, что он все еще презирает связь соулмейтов как таковую, не может добраться до ее сути и разгадать первопричины, научиться их разрывать и сшивать заново, казалось бы, такой простор для маневров, для исследований, и все это с человеком, который никогда не сможет ему отказать. Разумеется, он был бы максимально деликатен с Хепри, в конце концов, какой подопытный не требует к себе особенного отношения и подхода?..       – Разумеется, не могла, – благосклонно кивает Дотторе. Он чуть откидывается на спинку стула, отклоняется, чтобы иметь возможность рассмотреть Хепри повнимательнее; в конце концов, Хепри – одна из наиболее интересных его экспериментов, почему бы не отказать себе в удовольствии полюбоваться результатом своего труда? Хепри быстро-быстро моргает в ответ, как маленькая птичка; хотя нет, скорее, Хепри уже та самая зубастая хищная апамская лилури, которая, повзрослев, научилась пожирать людей с костями.       Дотторе мимолетно усмехается, отбивая ритм по столешнице, со всех сторон обложенной бумагами, книгами и записями и заставленной колбами и склянками. Он не может узнать, что конкретно написано на листах и чем наполнены склянки, какого цвета жидкости внутри: в конце концов, это сон, а сны не отличаются особенной детализацией.       Точнее, теперь не отличаются.       Хепри переминается с ноги на ногу, смешно чешет рог у основания, заглядывает в глаза, склоняя голову к плечу. Она округляет рот, словно хочет что-то сказать, но затем неловко замолкает и хмурится, поджимая губы. Казалось бы, а ведь Хепри прошла через столь многое, что должно было напрочь вытравить из нее всю робость и уж тем более любые опасения касательно Дотторе. Эту Хепри, ракшасу, клыкастую и рогатую, с жесткими чешуйками на щеках и ладонях, способную сжечь человека заживо и затем пировать на его трупе, обгладывая кости, до сих пор до забавного просто смутить.       – Что планируешь сделать со мной на этот раз? – спокойно, но с легким намеком тянет Дотторе и не скрываясь усмехается, когда Хепри выпрямляется, широко распахивая глаза, и краснеет до кончиков ушей. – Определенно есть что-то на уме. Поделишься?       – Н-ничего такого, – отвечает Хепри, встряхивая головой, и скрещивает руки под грудью в защитном жесте, а после еще и отходит за стол, чтобы увеличить разделяющее их расстояние. Наивная, будто ей это поможет, думает Дотторе, расслабленно покачиваясь на стуле взад-вперед, взад-вперед. – Лучше… лучше ты мне скажи, что у тебя на уме.       – Знаешь, мне всегда казалось, что в нашем положении тебе будет лучше всех известно, о чем я думаю, – говорит Дотторе, продолжая качаться на стуле. Хепри непонимающе склоняет рогатую голову чуть вперед, хмурит брови, словно действительно не знает, о чем он.       – Я н-не умею читать твои мысли, – бормочет Хепри словно бы обиженно, глядя на Дотторе исподлобья. Прямого взгляда чем-то встревоженной ракшасы стоило бы бояться, но Дотторе уже давно не помнит, что такое страх. Тем более, что это Хепри, если можно так ее назвать. То, что от нее осталось. – Скажи прямо. Я не понимаю намеков.       Дотторе знает: когда два соулмейта встречаются во сне, мир обретает точно такую же четкость, как и реальный мир, потому что буквально строится на основе когда-то пережитых воспоминаний. Чем сильнее связь соулмейтов, чем четче подпространство сна, в котором они встречаются; чем ближе соулмейты душой и телом, тем бóльший мир оказывается им доступен, тем больше подробностей обретает их общий сон, тем большей вариативностью локаций для встреч они обладают.       В этом сне, повторяющемся из раза в раз, мутном, как замыленное туманом стекло, Дотторе не может разглядеть надписи на листах, корешки книг на полках и в стопках, не может почувствовать запах реагентов, а еще – привычного аромата медицины, который ему присущ, не может почувствовать твердости спинки стула и жесткость любимого лабораторного халата.       Не может рассмотреть лицо Хепри.       – Хватит ко мне приходить, – скучающе тянет Дотторе, укладывая локти на стол и подаваясь чуть вперед. Для чистоты эксперимента он быстрым резким движением сносит с поверхности все, что на ней стоит, но не слышит ни звона бьющегося стекла, ни глухих ударов падающих книг, ни шелеста страниц. Ничего. Как и множество раз до этого. – Мы же оба знаем, что это невозможно.       Хепри пожимает плечами, перекатываясь с носка на пятку, заводит руки за спину, сцепляя их в замок. Дотторе уверен с точностью до десятитысячной доли процента: она бы действительно так себя и вела. Он не видит ее глаз, не видит выражения ее лица, не понимает, как она смотрит на него: улыбается ли? кривит ли тонкие губы? округляет ли рот в испуге? Время стирает воспоминания, стирает память, а сны – поверхностные, беспокойные, туманные сны – позволяют лишь ощутить иллюзию утраченного, на мгновение вернуться к тому, что когда-то было привычным и нормальным.       Но не теперь.       – Ты сам меня зовешь, – отвечает Хепри. Ее силуэт, до этого имевший хоть какое-то подобие четкости, теперь расплывается, смазывается и теряется в призрачной лаборатории, которой на самом деле не существует. – Это ты хочешь, чтобы я пришла.       – Может быть, и так, – говорит Дотторе, не отводя от нее внимательного взгляда, стараясь выцепить малейшую мелочь, хоть какую-то деталь, за которую он может уцепиться – и держаться, пока не сотрет руки в кровь. – Но ты же отзываешься на мое желание каждый раз, когда я засыпаю. А ведь это не сон соулмейтов, это обыкновенный человеческий сон.       Хепри кивает и разводит руками, мол, да, это действительно так, ты совершенно прав. Дотторе знает, что он прав, и ему не нужны подтверждения со стороны фантома прошлого. Хепри умерла от элеазара еще тогда, в больнице Дар аль-Шифа, и попытки продлить ей жизнь, пусть даже самыми жестокими и бесчеловечными способами, не увенчались успехом. Она смотрела на него, тогда еще Зандика, слабого и беспомощного, полными ужаса и боли глазами, хрипела, царапая себе горло, и в припадке безумия пыталась соскрести черновато-сизые наросты сильно отросшими ногтями.       – Отпусти меня, – просит Хепри, точнее, то, что осталось от нее в памяти Дотторе: перешитой, переломанной, перемолотой жерновами жизни памяти, которая уже никогда не станет цельной. – Ты весь измучился, Зандик. Тебе надо больше отдыхать. И лучше есть, посмотри, какой ты бледный, и эти круги под глазами…       Если бы Хепри жила, если бы прошла через все то, что сломало ее в реальности, если бы пережила с ним все невзгоды и тяготы и в итоге оказалась с ним в Фатуи, Дотторе, возможно, было бы самую малость легче. Совсем на капельку, на золотистую крупинку в песочных часах, отмеряющих скоротечность жизненного пути.       – Не хочу ничего слышать о моем здоровье от осколка воспоминаний, засевшем у меня в голове подобно паразиту и развивающемся лишь за счет мыслей и фантазий о том, что уже больше не случится, – хмыкает Дотторе. – Тебя нет в живых, Хепри. Ты мертва.       – Не зови меня, – невпопад говорит Хепри. Ее остаточный образ истончается, затуманенная лаборатория исчезает, истаивая в воздухе, а сам Дотторе знает, что вот-вот сбросит с себя мутную пелену сна.       – И не собирался, – отвечает он.       И в действительности просыпается. Дотторе поднимает голову, мутным взглядом гипнотизирует сложенные на столе руки, на которых, оказывается, он спал все это время, и хрустит затекшей шеей. Под веки словно насыпали стеклянного крошева, голова кажется чугунной, а спина отдается тянущей болью прямо в мозг. Но это все неважно, в общем-то, комфорт физический – ничто перед благом науки. Он встряхивает головой, потирает болящие глаза, словно это поможет ему избавиться от остатков вязкого сна, оседающего на плечах пеплом.       Если бы Хепри была жива, он мог бы досконально исследовать связь соулмейтов, познать все ее особенности и найти причины возникновения. Тогда Дотторе смог бы выяснить на себе, а не на других подопытных, как можно управлять этой связью, прочувствовать все ее достоинства и недостатки, усовершенствовать до предела. Научиться разрывать и восстанавливать, в конце концов, такой простор для исследований.       Но Хепри больше нет. Сколько сотен лет уже прошло, а Дотторе до сих пор не может… примириться с этим.       Дотторе шумно выдыхает, обводит взглядом свою лабораторию, в которой умудрился задремать, затем – разбросанные по столу листы, исписанные мелким убористым почерком. Ему непонятно многое. Насколько реальна его связь с погибшей Хепри? Или же это все игра его воспаленного сознания? А может, связь соулмейтов способна позволять общаться между миром живых и мертвых? Либо же воскрешать умерших?       Возможно, Дотторе просто медленно, но верно движется к окончательному беспросветному сумасшествию?       Впрочем, это неважно, думает он, пока потягивается, разминая затекшую спину, поднимается на ноги, отодвигая стул, и оправляет помявшийся лабораторный халат. Что бы ни связывало его и ту Хепри из сна-не-сна, у Дотторе в любом случае в данный момент все еще есть дела; как бы ни было погано на сердце, в каком бы раздрае ни пребывал разум, он всегда умел сосредотачиваться на по-настоящему важных вещах. А что касается загадки осколков соулмейтской связи… он обязательно разгадает ее, рано или поздно.       Кто знает, возможно, ему еще однажды выдастся возможность разглядеть лицо Хепри во всех подробностях.