r20:/edo/yoshiwara/amaterasu: 2104_006: тоска по дому

Черный автомобиль неслышно катил по центральным улицам города. Пальцы Ягью отбивали на баранке руля едва понятный мотив. Они ехали в районе Синдзюку, мимо небоскребов, цветных неоновых реклам, слепящих, чрезмерно ярких… Фальшивых, как и многое тут, вокруг. Этот район был столицей таких удовольствий, ненастоящих, и это было понятно: ведь тут правила «Роккаку», госпожа развлекательного мира. Вывески играли бликами на стеклах, но Сакура не смотрел на них; сидя на заднем сиденье, он размышлял, и мысли его были совершенно в другом месте. Порой он поглядывал в зеркало заднего вида, но лицо его телохранителя оставалось спокойным, каменным, и он рассеянно размышлял о том, что бы сейчас задорно болтал Сатоши, будь он тут. Наверняка что-нибудь про то, что тачку надо было красить в розовый. Отчего-то эта шутка — про розовый — была довольно регулярным гостем в их разговорах, и не только с Сатоши. Воспоминания об этих глупых спорах вызвали у Сакуры слабое подобие улыбки, и он вновь отвернулся к окну, одновременно и смотря туда, вдаль, и размышляя о своем, невероятно далеком. Нахмурился, когда сверху нависла тень, и, подняв взгляд, мутным взором уставился на огромную башню, одно основание которой занимало словно целый квартал, и чей шпиль скрывался далеко в облаках. Башня «Накатоми Дзайбацу». Один лишь герб семьи Накатоми, сверкавший ослепительной белизной на черном монолите, был больше, чем иные дома где-то на окраинах трущоб. Этот символ было видно чуть ли не из каждой части города, особенно ночью, будто клеймо вечного потакания капризам все никак не способного умереть старика Накатоми Тамасабуро. Прошел год, как их команда самым наглым образом плюнула в лицо недосегуна. Год, как они украли катану, что должна была стать даром на его «коронацию». Тогда они едва выбрались; лишь чудо спасло их от того, чтобы пасть жертвами гигантской структуры, жаждавшей их крови. И продолжавших взывать к этой жажде. Просто не знавших, где искать. Неторопливо Ягью вырулил на скоростное шоссе. Яркие вывески Синдзюку остались позади, и Сакура проводил их взглядом. На оптике то и дело высвечивались уведомления о новых сообщениях, присылаемых запросах и отчетах. На новом месте не было времени, чтобы фривольно раскинуться в кресле или погонять Умемуру за кофе из автомата в коридоре. Новая должность требовала внимательности и усидчивости, кропотливой работы. Это выматывало… И только в такие моменты, как этот небольшой промежуток тишины, были теми, когда он мог сказать, что не увидел ничего из присланного, и никто бы не осудил. Когда он мог подумать… о многом, о своем. О том, что было и ушло. Взглядом он ненароком зацепился за рекламу «Накатоми Дзайбацу»; ту, где красный самурай стоял впереди, заслонив собой семью, обнимавшую маленького сына. Он видел ее тысячу раз, но отчего-то именно сегодня она навеяла мысль… Давно преследовавшую его, и в то же время тяготившую душу. Он не мог назвать конкретной причины, но отчего-то всякий раз, когда он обращался к тому разговору, на душе начинали неприятно скрести кошки. Он случился около года назад, спустя всего пару недель после побега из-под обстрела «Накатоми» в проклятой пятиэтажке, где все они, четверо, решились предать Юасу. Где он едва не умер, воспоминанием о чем остался белый шрам на боку, там, где пуля «одзэки» вырвала кусок плоти, забрызгав тогда стены и пол его кровью. Тогда его выпустили из медицинского отсека. Около недели Сакура валялся в палате на реабилитации, а следующую — восстанавливался, пытаясь вспомнить, каково это — ощущать бок, который к тому же адски болел. Праздник ханами тогда, признаться, прошел так себе: пить ему было нельзя, а потому аж на двух празднествах пришлось обойтись каким-то дешевым соком, и, честно, это знатно подпортило настроение… Но, главное, что он выжил. Выжил и встретил человека, который перевернул весь мир, сказав тогда, в стеклянном кабинете на вершине башни «Йошивара», кем он был на самом деле. Окума Сидзуока был его отцом. Настоящим!.. Мысль об этом не давала Сакуре покоя с того самого разговора. Он никак не мог все это собрать воедино. Гендир «Йошивары»? Отец? Такая важная шишка — и Сакура его сын? Все детство он ощущал себя ненужным элементом в семье Ито, просто следом прошлой жизни матери, навязавшимся следом из трущоб. Отчим, Ито Аритомо, пытался вырастить из него наследника, но он требовал так много, раз за разом, и Сакура никогда не дотягивался до желаемого уровня, всегда оставаясь чуточку ниже. После рождения Иккуко ощущение собственной ненужности в этом доме лишь усилилось, но разве он мог возмущаться? Если бы не отчим, они бы с матерью продолжали жить в трущобах, живя на сущие гроши. Хотя бы за это можно было быть благодарным; и Сакура был. Он заткнул тогда свою гордость, терпел до того, как сумел вырваться из-под семейной опеки, и, окончив университет, сбежал. Взял девичью фамилию матери, начал новую жизнь, где он был не приемным сыном богатого мецената, а никем, в сущности. Так дорога привела его в «Санкье», а оттуда — к Юасе-сану. Благодаря этому он стал тем, кем был сейчас. Но Окума сказал, что был его настоящим отцом. Он был невероятно богатым харизматичным человеком, под чьей властью находилась одна из крупнейших корпораций Японии. И Сакура был его сыном!.. Он все еще никак не мог поверить. Но кроме этого его постоянно беспокоило то, что об этом он узнал лишь от самого Окумы, но не от матери. Мысль об этом, как обида, постоянно свербила в голове: почему Умэко скрыла все это? Почему молчала? Да, Сакура помнил: Окума был… странным в разговоре, но все это легко можно было списать на обоюдно неловкую ситуацию, а нахождение на посту генерального директора корпорации, конечно, не позволяло оставаться ментально на уровне простого обывателя, коим был Сакура. То есть, в этой странности не было ничего необычного. Окума был достаточно обходителен, чтобы стерпеть невежество, когда Сакура потребовал не упоминать отчима, больную мозоль. Вряд ли даже старик Накатоми, отыщи он еще одного сына, стерпел бы подобное. Это открытие окрылило его, никогда еще Сакура не чувствовал себя столь счастливым. Словно мечта сбылась. Но мама сбежала… Почему? От роскоши привилегий жены генерального директора — и в трущобы? Сакура не мог этого понять. Тогда, год назад, он стоял на пороге особняка Ито в районе Мэгуро. Не самый примечательный тут, но не менее роскошный: три этажа, собственный гараж, даже настоящий бассейн — правда, им пользовался в основном только отчим. Биометрический ключ без проблем пропустил его внутрь, и, потоптавшись на пороге некоторое время, Сакура неспешно прошел внутрь. Возвращаться сюда было сюрреалистично, он не был тут сколько..? Лет пять уж точно. Может даже больше. Вдали гремел гром. Скоро начнется дождь. Внутри особняк был обставлен в классическом японском стиле; все же, отчим тяготел именно к такому. Несмотря на общую подделку под старину, все вокруг было оборудовано по последнему слову техники, просто хорошо маскировалось под искусственным деревом. К счастью, дома отчима не была; тот был занят работой, и находился где-то в городе. Встречаться с ним сейчас Сакуре совершенно не хотелось, и он облегченно выдохнул про себя, мысленно радуясь, что не придется объясняться и перед ним о причинах своего неожиданного возвращения сюда. Когда блудный сын так неожиданно приходит в гости… Ему явно что-то нужно. Не скрыв ухмылки от этой мысли, он двинулся вперед, в гостиную. Камин не привлек его внимания; взглядом Сакура моментально уперся в огромную картину, висевшую напротив входа — «Большая волна в Канагаве», репродукция, конечно же. Это была первая вещь, которую он отчетливо помнил в этом доме, когда они с матерью сюда переехали. Тогда Умэко терпеливо объяснила ему, еще несмышленому ребенку, что это очень старый рисунок. В тот день Сакура конечно же ее не понял — для него это было просто изображение с огромной волной и лодочками, которое он видел на десятке реклам дешевого синто-питания до этого. Сейчас же… Черт. Чем дольше он смотрел на это полотно, тем сильнее пробуждалось старое желание разрисовать его к чертовой матери. Почему отчима всегда тянуло на такую роскошную безвкусицу? То заказать меч у Мурамасы, теперь это… Но тогда, в детстве, она казалась ему намного больше. Сюрреалистичное ощущение. Когда позади донеслись легкие шаги, он обернулся. Там, со второго этажа, спускалась не лишенная изящества фигура. В домашнем кимоно и прической попроще, чем порой она себе делала… Умэко, мама, с удивлением на него взглянула, явно не ожидав увидеть тут. Некоторое время они молчали, пока, наконец, мама не поравнялась с ним и не взглянула на картину тоже, хотя, очевидно, та ее вообще сейчас не интересовала. — Здравствуй, — сухо поприветствовал он ее. — Сакура? Ты не предупреждал о визите. Неловко рассмеявшись, он потер затылок. — Ну-у-у… Как-то так вышло? Некоторое время Умэко размышляла, явно чуя подвох. Потом осторожно, но с той толикой ласки, с какой обычно всегда с ним разговаривала, поинтересовалась: — Может, ты хочешь перекусить? Или кофе? — Нет, — подумав, он тут же добавил: — Я приехал к тебе. Взгляд мамы приобрел еще больше недоверчивых ноток. — С чего так внезапно? — Да так… Есть, о чем поболтать. — Вот так с порога? — Умэко склонила голову набок. — Ну а как иначе? — Иначе… Не договорив, Умэко развернулась на пятке и направилась по направлению к столовой, и Сакура, поддавшись импульсу, двинулся за ней следом. Кухня, пожалуй, была единственным местом в доме, которое выглядело невероятно современным, начиная от всех приборов и заканчивая обстановкой. Дойдя до кухонной стойки, на которой стояла новенькая кофемашина (он бы многое отдал, чтобы получить такую себе домой), Умэко вновь взглянула ему в глаза и, словно заканчивая ранее начатую фразу, слегка строгим — но очевидно, несерьезно — тоном заметила: — Мы с тобой больше не в том мире, где надо действовать быстро. — Старые привычки тяжело выбить, — на выдохе пропыхтел он. — Я стараюсь их искоренять, ты, я вижу — тоже, — она пробежалась взглядом по нему с пят до головы. — Неплохо с этим справляешься. В ответ Сакура лишь нервно рассмеялся. Ну да, с привычкой жить тихой мирной жизнью он попрощался примерно в тот момент, когда Мориноске дал рекомендацию о нем Юасе. И когда Юаса решил спереть меч Накатоми Тамасабуро. И так далее… — Посмотри на себя. Такой красивый. Настоящий жених. — Мама. По мановению ее руки позади загорелась кофемашина. Обычно этим занимался слуга; в доме был такой, один, универсал, работавший и поваром, и консьержем, но его рабочий день длился до восьми. Сакура специально подгадал, чтобы не застать его, потому что диалог был… слишком личным. Когда позади раздался писк, Умэко изящно, насколько у нее получалось, взяла две кружки и подала одну Сакуре. Сейчас, помня слова Окумы, он начинал замечать в ее действиях некоторую грацию, свойственную обычно гейшам «Йошивары», которых показывали по телевизору… Неожиданно, ее прошлая — из жизни в трущобах — неспособность свыкнуться с бедной обстановкой и манеры, не свойственные жителям тех мест, стали невероятно понятны. Но она словно подсознательно чувствовала, что что-то не так. Что разговор, с которым приехал Сакура, ей скорее всего не понравится. Сглотнув и взглянув на капучино у себя в руке, он сдавленным голосом пробормотал: — Да ладно, при мне ты можешь не так стараться. — Если я не буду стараться, то в какой-то момент забуду, каково это — жить в таком доме. Голос матери звучал на удивление строго. — Ты тут так давно живешь, уже все на автомате все будешь делать. — Давно? — Разве нет? — нахмурился он. — Столько лет прошло. — Сакура… Ты хочешь сказать, что я такая старая? Он крайне выразительно закатил глаза, оповещая, что думал об этой шуточке. — Но я вижу, тебя что-то гложет. Внимательно заглянув ему в глаза, Умэко поджала губы. Она всегда такое чувствовала: еще с детства. Признаться, порой Сакура скучал по тем безмятежным детским годам, когда он еще жил в этом доме, и, пусть вечно ощущая себя в тени отчима и второго любимого ребенка, Иккуко, всегда знал, у кого мог найти спасение. Мама была единственным, по чему он скучал в этом доме. Ну, конечно, была еще и Иккуко, но… Нет. Иккуко — совершенно другой разговор. Мама же… Мама… — Да… Я… Собственно, сюда поговорить приехал. Взгляд матери немо говорил ему — «продолжай». Некоторое время Сакура молчал, подбирая слова и раздумывая, как именно начать этот диалог, затем тяжело выдохнул… Забарабанив пальцами по кружке с кофе, он кивнул в сторону гостиной и, неловко улыбаясь, пробормотал: — Думаю, это надолго. Лучше нам с тобой сесть. — Разговоры о жизни на кухне не проводят… — протянула мама и, взглянув на него непонятным взглядом, двинулась вперед. Там она опустилась на диван, держа кружку с кофе в ладонях, будто греясь; Сакура сел напротив. Хотел бы сесть рядом, да вот только в таком разговоре… лучше было бы смотреть прямо в глаза. Черт. Кто бы подумал, что ему будет настолько неловко начинать такие расспросы. А ехал-то сюда в полной уверенности, что сейчас как обо всем расспросит, то да се!.. И где твоя спесивость сейчас, Сакура, а? Побуравив кофе взглядом несколько секунд, он поставил его на журнальный столик впереди, игнорируя подставку под чашку. Вздохнул, сплетя пальцы в замок. — Знаешь… я тут по работе познакомился с одним… человеком, да. — Ну и какой он, этот человек? — Он… крайне своеобразный, если можно так сказать. Большая шишка. Некоторое время Умэко помолчала, раздумывая. — Ты все же делаешь карьеру. Это хорошо, что ты идешь так высоко, Сакура. — Когда мы встретились… он проявил некоторый определенный интерес. — К чему же? — Э… Ко мне? Как к человеку? Черт! Теперь это звучало не так, как он планировал. Умэко мгновенно потемнела лицом. — Что мы с тобой говорили о незнакомцах, которые пристают к тебе? — Это не то, о чем я!.. Блин, мама! Сколько мне лет, чтобы ты мне об этом твердила?! — застонав, Сакура уткнулся носом в ладонь. Немного пострадав для вида, он поднял голову… и уставился прямо в глаза Умэко, пристально. И, не моргая, ровным тоном, без единой эмоции, произнес: — Он из корпорации «Йошивара». Некоторое время Умэко молчала, словно ожидая, что он продолжит. Он же, выискивая хоть какую-то реакцию, новую эмоцию в лице, тоже не произносил ни слова, и около минуты между ними висела тишина, пустая. Однако, молчание прервалось, когда Умэко, первая, голосом без лишних эмоций произнесла: — И… тебе понравилось в «Йошиваре»? — Не знаю, признаться тебе, — Сакура криво улыбнулся. — Большую часть времени я торчал в одной и той же комнате. Но, этот человек, он… — потом голос его стал ниже, и, сглотнув, он еще раз вперился взглядом в лицо матери. — Ты знаешь, кто он. Ты знаешь, о ком я говорю. Склонив голову набок, Умэко вскинула бровь. — Окума, — сорвалось с губ Сакуры. Момент истины. Он не знал, чего ждать. Какую реакцию сейчас он увидит. Сакура не знал, почему мама сбежала в трущобы, он был вне той истории, что связывала его родителей, но что-то тут определенно было не так… Мама не могла так просто сбежать прочь, верно? Была же причина! Была причина, по которой они первые несколько лет жили в трущобах, а не в роскоши, которая должна была соответствовать сыну генерального директора столь крупной корпорации! Некоторое время мама молчала, лицо ее не менялось. Затем двинулась, и, первым движением поставила кружку на столик, точно так же, как и Сакура — мимо подставки. — И… — она помедлила. — Почему ты решил поделиться об этом со мной? — Все же… это имеет непосредственное отношение к тебе, разве нет? Сакура ощущал, как дрожал у него голос. — Просто… Я подумал, после всех этих разговоров… Он много говорил о том, что… — не мог же он процитировать его дословно, про воровство! — … ты ушла. Да. Умэко помяла губы. — Да. В какой-то момент я ушла из «Йошивары», еще до твоего рождения. — И… Почему? — голос Сакуры зазвучал совсем уж жалко. — Почему ты ушла? Мама вздохнула. — Меня не устроили условия работы. Тщательно выбирала слова, понял он. — Я просто думал, о том, как мы жили первые пять лет, и… я не понимаю. — Не понимаешь что? — Почему? Почему ты… это же чушь про условия, да? Почему ты… покинула корпорацию? Та вновь замолчала, явно пытаясь выбрать слова вновь, подобрать те, чтобы Сакура все понял. Он легко это распознал. Но раз она перестала таиться… это было намного лучше. Условия работы, да? Чушь! Тут явно что-то было нечисто. — Потому что… так было нужно, Сакура. — Нужно? — ошалело повторил он. — Ради нашей с тобой безопасности. — Но… Но… — Сакура всплеснул руками, едва способный произнести что-то внятное, тон у него вышел жалким, почти плаксивым: — Там ведь было хорошо! Богато, удобно!.. Вершина корпы — это же… Словами не описать! А мы с тобой… почти впроголодь жили! — Богатство, — строго заметила Умэко, — это не то, что определяет человека, Сакура. — Я… все еще не понимаю! Я говорил с ним, да? — запнулся. — Да, он, ну, немного своеобразный, но… сбегать-то зачем? — Этот человек опасен, Сакура. Слышать такие слова от матери было так странно, неправильно, что он вылупился на нее, не найдясь даже с силами что-либо сказать в ответ. Голос Умэко звучал ровно, без эмоций, она сложила руки на коленях и смотрела на него столь бесстрастно, словно все, что она сейчас произносила, было неоспоримой истиной, но никак не ее собственным мнением. — Он чудовище в человеческой оболочке. — … почему? — нелепо повторил он в очередной раз. Умэко поджала губы. — Что он успел тебе рассказать? — Мы немного поговорили, и, ну… Он сказал, что он мой отец… Ну, то есть, да, я уже говорил, он немного странный, но не то, чтобы прямо страшный. Я, знаешь, сколько людей встречал, и там да, там были реальные чудовища, а тут… — под конец тон его сдулся. — Не скажу, что тут было что-то удивительное. — Это потому что ты не видел его настоящую сторону, Сакура. Сидзуока, он… — произнеся его имя, Умэко вздрогнула. — Он умеет быть очень обходительным. Очень галантным. Легко проникает в чужие сердца. Ты и сам, думаю, убедился. Простые люди не становятся директорами корпораций. — Но… за наш короткий… за пару наших коротких разговоров он просто сказал, что был впечатлен моей работой! И ничего такого подозрительного. Умэко невесело усмехнулась. — Аритомо тоже говорил тебе об этом, и что-то таким радостным ты не выглядел. Мгновенно ощерившись, Сакура прорычал: — Да? Когда он говорил мне об этом? Когда я кучу пота пролил ради одной маленькой похвалы? Или когда мне постоянно ставили в пример других детей, мол, смотри, какие они успешные, а где ты? Эта мелочь того не стоила. — Зато ты заработал ее сам. — Это я тоже заработал сам! — начал вскипать он. Умэко же, наоборот, становилась все бледнее и бледнее, хотя лицо ее ничуть не менялось. Опустив голову вниз, она тем же ровным тоном без эмоций пробормотала: — Я пыталась уберечь тебя от Сидзуоки, Сакура. Он действительно… твой отец. Когда-то давно… я думала, что мне очень сильно повезло. Сидзуока спустился ко мне, как самурай к бедной крестьянке. Он любил эту метафору. И… — она криво улыбнулась, — как я и сказала, он умел был обходительным, только вот все, что он делал, было хорошо сыгранной маской. Ему не нужна была я. Ему нужен был ты. Но не просто «ты». Когда я была беременна, за мной наблюдали его лучшие специалисты. И в какой-то момент я поняла, что это уже не медицинское обследование, — она подняла голову и взглянула ему в глаза, жалостливо и несчастно, что он знал очень хорошо. — Среди них была девушка, которая сомневалась в том, что она делает. Она рассказала мне, что, когда ты родишься, ты будешь в точности как Сидзуока. — Успешным корпоратом? — фыркнул тот, и Умэко с силой покачала головой. — Отнюдь. Чудовищем без капли сострадания и искренних эмоций. С фарфоровой маской на своем лице. Прямо как Мотизуки, да? От слов об этом Сакура замешкался. Не то, что он не понимал, о чем говорила Умэко… Но этому же должно было быть логическое объяснение, да? Окуме наверняка нужен был наследник, ну… Может, он бы натренировал его быть более хладнокровным и расчетливым. Вот и все. Как, собственно, Мотизуки! Поэтому она одним своим видом заставляла трястись, когда как сам Сакура… ну, у него в достижениях разве что доведение Мориноске до бешенства. — Ну, может быть, это было бы не настолько плохо… — Ты не был бы… человеком, Сакура. — Не преувеличивай. — Они… использовали препараты. Они проводили эксперименты надо мной и над тобой, пока ты был еще в утробе. Ты понимаешь это? — Н-но… если бы ты не ушла… я мог бы не торчать… знаешь? На своей задрипанной работе в какой-то второсортной компании. Я мог быть там!.. Умэко смотрела ему прямо в глаза. — И ты готов ради денег и статуса отказаться от того, что у тебя есть? — Что у меня есть? — непонимающе эхом откликнулся Сакура. — Что делает тебя человеком. Нервно он заулыбался. — Окума… верно сказал, нас с той второй… из проекта, только одно различает: что она в себе уверена, а я — нет. Мать опустила взгляд. — Значит он не прекратил, — затем вновь взглянула на него, не улыбаясь. — И что? Многое тебя восхитило в твоей… сестре, я полагаю? — Да я особо-то с ней не говорил. Но она там, — Сакура взмахнул рукой, неопределенно указывая куда-то в потолок, — в топах, наверху, а я… А кто я-то, по сути? — Ты тоже можешь быть там, Сакура. — Да когда я этого достигну?! — он крепко сжал кулаки. — Ну… — Ну? Замявшись, Умэко явно не нашлась, что ответить, и потупила взгляд. Некоторое время помолчав, она, сглотнув, не совсем уверенным тоном проговорила: — Когда придет время… У тебя ведь хорошая должность, и ты постоянно идешь вперед. — Да это должность в заштатной компании, и ее я получил не потому, что я такой хороший работник, а потому что попросту вовремя подлизался к руководству! Да ладно тебе, будто ты этого не понимаешь! — Сакура. Молчание. — Пойми. Я… ушла из «Йошивары» ради нас с тобой. Сделала это, чтобы дать тебе хоть какой-то шанс на нормальную жизнь. — Нормальную!.. — Сакура нахмурился. — А если бы ты не встретила отчима, что тогда?! Мы бы продолжили жить в трущобах, среди крыс?! Это ты называешь «нормальным»?! Ответ помедлил. — Возможно. — Если это был приказ свыше, почему тебе вообще было дело до… — на секунду Сакура осекся, и, сглотнув, нелепо пробормотал: — меня. — Потому что ты мой сын. Эти слова последовали без промедления. — Что-то я уже ничего не понимаю. — Ты думаешь, ты для Сидзуоки — сын? — Да!.. Он говорил об этом! — Ты ему не сын. Ты для него — просто инструмент для воплощения его сумасшедших планов. Он не думает, как обычные люди. Обычные… Сама ведь говорила, что обычные люди на такие позиции не поднимались! Сакура нахмурился сильнее, чувствуя, как неприятно скрипит синтокожа на костяшках, так сильно он сжимал кулаки. Почему она все еще сопротивлялась? Почему… почему не признавала, что это было глупой идеей — сбегать! Он мог быть там, где сейчас Мотизуки, под светом!.. Да, конечно, теперь так и будет, но… Он мог быть совершенно другим человеком! Тем, на кого ровняются миллионы. Тем, кто улыбается по телевизору. Тем, кто… У него мог быть отец. Его, настоящий. Тот, которому было бы до него дело. — В той ситуации я не мог просто так ему отказать. — Ты можешь… просто попытаться снять розовые очки, которые он на тебя надел. — Да какие розовые очки, о чем ты вообще?! — Ты ведь сам отказался от статуса, сменив фамилию. Пошел дальше своим путем. И теперь, когда перед тобой машут фальшивой любовью и пачкой денег, ты… предаешь свои принципы, Сакура? — Да какие принципы?! — взъярился он, ощущая, как начал нервно дергаться глаз. — Ты понимаешь?! Я… мы сделали невероятно сложную вещь, и Окума, он сказал мне, что да, я — молодец! Что это моя заслуга! Он не требовал меня уподобляться другим, не требовал постоянно стараться, делать то и это, и что только после этого у меня появится лишь крохотный шанс на какую-то похвалу, нет! И… — Ты, — оборвала его Умэко опустошенным усталым голосом, — снова жизнью рисковал, да? Сакура так и запнулся на месте, немо захлопав ртом и не найдясь, что ответить. — Ты делаешь опасные вещи, Сакура. Иккуко говорила об этом. — Иккуко, — ощерился он, — надо почаще молчать. — Она твоя сестра, Сакура. Такой строгий тон вновь ему не понравился. — Что она тебе рассказывала? — Достаточно, — отрезала Умэко, — чтобы я представляла, с чем ты сталкиваешься на работе. С опасностью… которая угрожает твоей жизни. — И что? — надменно поинтересовался он. — Что, если это действительно так? — Ты хочешь, чтобы Сидзуока использовал тебя дальше точно так же? — Почему ты думаешь, что он будет меня использовать?! — Потому что он будет тебя использовать, Сакура. Ты для этого рожден, по его мнению. — Да мало ли что он там думает?! Я, может, откажусь… Главное, что я знаю, что я делаю, и что это самый быстрый путь наверх! — Иногда самый быстрый путь — не самый правильный. — А как иначе выжить в нашем городе?! Умэко громко вздохнула. — Если бы я знала ответ на этот вопрос… Наша судьба была бы гораздо более светлой. — Вот видишь! — с усилием проговорил Сакура, и в голове у него пронеслась мысль, что в первую очередь он пытается убедить не маму, а себя. — Будто у меня есть другой выбор. Я просто последую за человеком, который оценит мои таланты! — Если ты так думаешь, Сакура… то сделай это. По ее лицу, взгляду, опущенным уголкам рта Сакура понимал — каждое новое слово в этом бессмысленном споре давалось ей с трудом. Но он знал, что должен был это сказать, должен!.. Потому что был прав, потому что наконец ухватился за нить успеха! И знал, что та выведет его наверх, в то место, о котором раньше можно было только мечтать. — Ты взрослый человек. И можешь не слушать свою мать. — Хватит драматизировать. — О, я не драматизирую, — Умэко неожиданно потемнела лицом. — Я же не бросаю в тебя фразами, вроде: «ради чего я старалась, я спасала тебя от этого чудовища» и так далее. Мы взрослые люди, Сакура. Много времени прошло. С тех пор я многое переосмыслила. Единственное, о чем я осталась при своем мнении — это Сидзуока. За эти годы он вряд ли изменился. Он из тех… кто не меняется. — Может ты ошибаешься. Ты сам-то веришь в это, о чем говоришь? — Я очень надеюсь. — Неужели из-за своего страха ты готова загубить мое успешное будущее?! — Я не буду… ничего губить, Сакура. Ты можешь идти дальше, — пауза, — и в «Йошиваре». Просто помни мое предостережение. Будь осторожней с Сидзуокой. Осторожнее!.. Зачем ему быть осторожнее с человеком, который занял столь высокий пост, который протянул Сакуре руку, дав шанс наконец подняться из грязи! Эксперименты, да? Бред! Да и какая разница! Он мог быть там, уже стоять на посту кого-то значимого, а не мелкого менеджера «Санкье»! Мотизуки была младше его, но под ней было столько людей, у нее было столько власти! А где был Сакура?! Кем он был? Никем!.. И все из-за какого-то дурацкого страха! Окума… был шансом выбраться из грязи. И Сакура им воспользуется. Но мысль о том, что все это могло принадлежать ему с самого начала, что у него мог быть отец, который любил бы его, который… признавал бы его заслуги… Мама зря боялась, это глупый страх! Фальшивый, навязанный… со стороны! Уж Сакура-то был в этом уверен! Резко он вскочил на ноги, чувствуя, как внутри клокочет ярость. Умэко смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, дрожащих, но он успел заметить, как дрогнули ее плечи, когда он поднялся. — Такое ощущение, будто ты вообще не понимаешь, что я пытаюсь до тебя донести, — прорычал он, даже не стараясь скрыть раздражения в голосе. — А ты не понимаешь, о чем говорю я. Повисла пауза. Словно они и правда говорили о совершенно разных вещах. Сакура говорил о признании, о реализации себя, своих давних желаний, то, ради чего остальные бы в кровь руки содрали — и что он мог получить совершенно простым способом, просто потому, что это было у него в крови. Она просто не понимала, мама… Ей просто повезло… Второй раз она встречала богатея, и… Да, просто удача… О каком тяжком труде тут могла идти речь?.. Удача… Что она могла понять о продаже собственной души ради продвижения по корпоративной лестнице, о том, каково это — идти по головам? — Я мог быть там!.. На месте Мотизуки, мог быть, понимаешь?! Наверху!.. Этот отдел мог быть моим, но вместо этого я… Кто? Никто, пустое место, мусор! Если бы не Окума, меня бы там, в той перестрелке, откуда он нас спас, застрелили! — Ты не мусор, Сакура. — Да? — с вызовом выплюнул он. — Ты мой сын. Он запнулся, потому что, в общем-то, это было именно так. — Ты сильный, упертый… Глупый немного, — губ Умэко коснулась едва заметная улыбка. — Ну и помогло мне это? Чего я добился? Улыбка приобрела горькие нотки. — Не все в этой жизни можно измерить деньгами или карьерой. — Может для тебя это и так. — Легко рассуждать, сидя в таком большом доме. Но если бы мы были там, в трущобах, разговор был бы совершенно иным. — Да если бы я жил в трущобах, я бы только мечтать мог, чтобы моим отцом оказался генеральный директор настолько крупной корпорации! — Это было бы хорошей сказкой для нас обоих. Но это не сказка, а реальность. Он — сын Окумы Сидзуоки, перед ним раскрыли эту истину, и теперь от нее было не сбежать. Но Умэко… Мама продолжала твердить про то, что смотреть надо было иначе. Зачем, почему? Это было глупо, это… От бессилия он злился еще больше, потому что Сакуре, как и любому сыну, хотелось признания любимого родителя. И пусть Окума появился в его жизни, никого ближе матери у него никогда не появится. Мама была чем-то неприкосновенным, любимым, и, не получив от нее одобрения, Сакура метался, потому что знал: он был прав, но в то же время… Что-то не давало ему покоя. Он помнил холодные ночи в трущобах, когда они ютились под тонким старым одеялом, пытаясь согреться. Помнил и то, как приходилось экономить на еде, и как мать каждый раз отдавала ему большую часть порции. Трущобы высасывали из нее всю жизнь, одна она легко справилась бы, но она отдавала все лучшее, что имела, сыну. Ничего удивительного, что Сакура боялся потерять это все — не только из-за себя, но и из-за мамы тоже. И то, что она не верила в его светлое будущее… Все говорила о зле Окумы… Поступила ли она верно, сбежав? Почему она так боялась? Он никак не мог понять. И, видимо, их точки зрения никогда не сойдутся. Этот разговор зашел в тупик. Но он хотя бы узнал, что хотел. Подтвердил собственные догадки. — Пожалуйста… — голос Умэко звучал несчастно, разбито. — Не говори об этом Аритомо. — Еще бы, — раздраженно фыркнул он. Зачем отчиму было об этом знать? — Постарайся… не рисковать своей жизнью так часто. И не втягивай в это Иккуко, пожалуйста. Иккуко… Сакура помотал головой, чувствуя, как медленно после вспышки гнева начало приходить опустошение. Сестру он никуда не будет втягивать. Она — просто ребенок, очень глупый. Если хоть что-то с ней случится, себе он этого не простит. Но на этом разговор можно было считать завершенным; и, молча развернувшись, он быстрым шагом направился прочь, игнорируя даже спустившуюся с верхнего этажа сестру, попытавшуюся его окликнуть. Лишь на пороге на секунду обернулся назад, в зал, где увидел силуэт матери: сгорбившийся, маленький и хрупкий. … но нельзя было сомневаться. Он все делал правильно. Он знал… что поступал верно. Мысли об этом долгое время не давали ему покоя. С того разговора отношения с матерью стали натянутыми, общение — редким, в основном пустым. Да и, признаться, Сакуре было не до семейных проблем: на него навалилось столько работы, что некогда было продохнуть. Столь редкие моменты для реминисценции редко теперь выдавались, и если он и думал о том далеком разговоре, то в основном перед сном. В такие моменты… все неприятные воспоминания о прошлом так и намеревались всплыть, и теперь этот диалог был там, едва ли не на первом месте среди всех прочих мерзких воспоминаний. И от этого становилось тошно, погано на душе. Сакура знал, что поступал верно. Видел это, но то, что мама отказывалась признать его правоту… Но она была права. Он был не тем мальчиком из трущоб, который в ужасе смотрел на роскошное поместье семьи Ито. Он был взрослым человеком, который сам выбирал собственную судьбу. Ему не нужно было одобрение матери. Плюс… Окума, человек с вершины мира, тоже говорил ему, что Сакура делал верный выбор. Мама… просто зря беспокоилась. Вот и не понимала! Это точно. Точно. Он опустил взгляд на сообщение, высветившееся на оптике: от Мотизуки, с повышенной важностью. Отчет по тесту новых шиноби, которых они набирали себе на работу… Помнится, там был претендент и к нему в подчинение. Тада Широ ранее работал на «Зетиму», до этого успел поработать под патронажем известного фиксера, матушки Йоми. В целом отзывы о нем были хорошим, хотя о том, каково ему работалось одной из дочек «Роккаку» узнавать приходилось абы как: кроме Ивакуры Кидо, его нанимателя в короткий срок до этого, предыдущие менеджеры, Йошизуми Юрика и Минору Эйджи, были мертвы. Людей Мотизуки исполнение устроило, на вид Тада Широ не был самодовольным болваном, так что… Сегодня ему лучше присутствовать на тимбилдинге. Пожалуй, все было неплохо. Он вновь уставился в окно, за город, погружаясь в собственные мысли.