part-time friends

финишная прямая мая. дом харрингтонов дремлет под ленивым солнцем, будто сам отправился на каникулы чуть раньше положенного. сквозь синеватые занавески пробиваются мягкие лучи — расползаются по полу расплавленным мёдом, касаются плеча, щекочут щеку. за окном робко переговариваются птицы, как выпускники перед экзаменами: прошлёпают кроссовками по асфальту, откашляются, и понеслось — «а если не поступлю?». стив лишь фыркает, когда слышит, как все вокруг обсуждают этот мифический и недосягаемый «высокий балл», золотую медаль крисси и гиперфиксацию джейсона на лиге плюща. у каждого свои тараканы. у харрингтонов утро другое. сладкое, разогретое, спокойное. комната будто дремлет вполглаза, в ней нет ни списков дел, ни дедлайнов, ни очередных требований школьных консультантов. есть только мягкая прохлада пола, пыльца света в воздухе и хриплый шёпот кассеты, которую кто-то забыл перемотать. в комнате ощущается запах чего-то неуловимого. летней свободы, быть может. на прикроватной тумбочке валяется тюбик геля для волос, почти пустой. стив всё ещё по привычке берёт его по утрам, будто в попытке вернуть остатки образа факбоя-бунтаря, который давно, впрочем, перерос. на самом деле ему даже больше нравится, когда волосы лезут в глаза, важничать с годами получается все меньше и меньше. «подружка» джози уехала на свои, как она говорит, «выходняшки». хлопнув шкафчиком, сказала, как отрезала: — едем на шоппинг в индианаполис, не скучай.  семейная традиция — маме новые кроссовки, папе новая удочка, джози — три пакета из american eagle . а потом к тёте в ласковый домик с бассейном и двумя чихуахуа. младшая выгуляет там свой новый купальник, а потом в столовой подружкам наболтает, как же с предками скучно. джози умчала как блик от солнца, который исчезает, стоит только повернуть голову. а стив не скучает. в воздухе висит тонкий шлейф её сладких духов, но он уже не мешает. просто напоминает, что фавориты меняются, даже если никто об этом вслух не говорит. и мысли сами по привычной траектории, по накатанной, возвращаются к энн. кажется, он даже усмехается себе, пока перебирает вещи в старом комоде. май что ли рехнулся. или солнце так бьёт сквозь синеватые занавески, что в голове рассыпается доверчивое, сомнамбуличное желание жить и дурачиться. у энн клёвая прическа с выцветшими на солнце прядями и огромная джинсовка lee с (таинственного) мужского плеча. первое касание: в восьмом классе на пару порезали пять лягушек на химии вместо одной. потом, в течение недели, хохотали с этого, пересекаясь в коридорах. после — годы случайных столкновений, как будто их кто-то ставил на одну диагональ, на одно игровое поле. старкорт, кафе-мороженое и её вечные «ну дай купон, харрингтон, ты же не разоришься». вечеринки с бирпонгом, где она смеялась так легко, небрежно забрасывая новые шарики в красные стаканы соперников. энни максвелл, такая вот, подружка part-time. точка на горизонте. почти всегда рядом, но всегда немного дальше, чем хотелось бы. быть может, дело в мае. в этом горячем, неуловимом воздухе, который шепчет, что может повернуть время вспять, поменять правила игры, чтобы наконец сказать все несказанное и сделать все несделанное. может, звёзды устали стоять по разным местам, а может, просто джози уехала. но после школьных занятий в комнате уже не домашка и даже не мечты о лиге плюща — на кассетнике шипит знакомая лирика группы «the outfield», а голос из магнитофона произносит строчку, от которой у стива внутри будто нажимают на невидимую красную кнопку, запускается аварийный протокол. i just wanna use your love tonight харрингтон в тысячный раз вслушивается в слова, чтобы закрепить это в голове, словно инструкцию. джози уехала, но растворилась в полутоне для стива уже давно, где-то в звуке бурных школьных сплетен и поистине детских девичьих перепалок. гробовая тишина после её ухода, как ни странно, оказалась громче её писклявого голоса, и личность базисной сучки-блондиночки перестала привлекать, даже на самую толику. в этой тишине нашлось место новым мыслям и новому желанию — перестать прятаться за шутками и посмотреть в ту сторону, от которой всегда отводил глаза. он достаёт из комода старую футболку — выцветший подарок от робин, мягкую от времени, привычно ложащуюся на плечи. поправляет ворот, тщательно стряхивает с неё пылинки руками, будто, вместе с этим, сбрасывая лишнее напряжение. застёгивает часы, пробует причесать волосы ладонью.  медленно сканирует взглядом комнату, будто сверяет, всё ли при нём, всё ли он сейчас понял о собственном боевом настрое. очки с тёмными стёклами придают решимости и азарта, который бывает перед прыжком в воду. мир, кажется, накренился в нужную сторону, остаётся только шагнуть вперёд. кроссовки завязаны наспех. как-то странно яснеет внутри, как будто в голове включилась полицейская сирена, которая мигает, выезжая на новое задание; на повестке дня — поиск утраченного рая. ***  коридор живёт последними школьными днями. воздух пахнет смесью маркеров, столовской еды и тревоги выпускников. подростки как муравьишки, но более нервные — таскают стопки конспектов, записывают формулы на стикерах, клеят на шкафчики, на бутылки с водой, на собственные ладони. у каждого своя баталия со знаниями. дастин опять собачится с парой спортсменов. те подкалывают его из-за эдди, бормочут что-то про его сатанинскую футболку, а дастик-пастик уже вскидывается, готовится к жаркой словесной битве. лукас пробегает мимо, кивает им — тренировка по баскетболу. всё движется, дрожит, кипит, живёт своим сумасшедшим школьным импульсом. у дверей кабинета физики толпится уже добрая половина старшеклассников. кто-то пытается в последний момент вбить себе в голову законы ньютона, кто-то просто стонет лицом в шкафчик, потому что мистер кларк сегодня в настроении устраивать публичные казни. стив машинально проходит мимо, кивает паре знакомых парней из бейсбольной команды. те обсуждают какую-то драму вроде «кто списал у кого домашку», хотя всем ясно, что списывали оба. внутри — стандартная классная комната с пластмассовыми стульями, которые скрипят так, словно протестуют против самого факта существования. ученики рассаживаются по привычным местам: кто ближе к двери, чтобы свалить при первой возможности, кто ближе к доске — они из тех, кто ещё надеется, что настоятели колледжей погладят по головке за то, что те в свое время глотали знания по непрофильным предметам столовыми ложками. стив занимает место у окна, ведь там проще всего прятать унылое выражение лица, если урок резко начнет идти по наклонной. мистер кларк, как всегда, бодр. право, слишком бодр для девяти утра. — мистер харрингтон, — вопрошающе смотрит он в сторону стива. — я тут, — лениво отзывается харрингтон и упирается локтем в стол. пара человек хихикают. никто не ожидает от харрингтона больших академических прорывов, и это всех устраивает: и класс, и учителя, и самого стива. лекция идёт своим чередом. формулы, диаграммы, кто-то в третьем ряду уже рисует комиксы в тетради. стив делает вид, что слушает, но его мысли прыгают между окнами, доской и тем, что он наблюдал в коридоре минут десять назад — то, как энн спорит с девушкой из клуба любителей дебатов, держит в руках стопку книг, и, в целом, выглядит так, будто уже сегодня сдаёт вступительные в йель. после звонка хаотичный поток подростков вырывается наружу, как газировка из встряхнутой бутылки. шум, шаги, болтовня. кто-то не может открыть заевший замок шкафчика — дёргает его, шипит, пинает, потом сдаётся, опирается лбом о металл  и съезжает по стеночке. стив идёт к кабинету английского — короткий маршрут через два коридора и лестницу, на которой младшие вечно тормозят движение, подобно пробке на хайвее: метаются, путаются, цепляются рюкзаками за перила. сверху пахнет пылью и чрезмерно дешёвым дезодорантом. английский проходит как в обычном режиме: мисс голдстейн с кофе в кружке «world’s okayest teacher», ребята, которые пишут эссе так, будто им пообещали конфискацию души, если предложение окажется простым, а не распространенным. стив сидит ближе к окну, стучит ручкой по столу, пытается удержать внимание, но оно рвётся наружу, в коридор, где мелькнула чья-то знакомая фигура. потом ещё урок — история. мистер ковальски только и разводит руками: «делайте, что хотите, только тихо, мне надо проверить работы». половина класса вытаскивает свои записи, вторая половина — закуски. стив слушает что-то вполуха, уткнувшись подбородком в ладонь. из угла слышно, как двое жуют домашние сэндвичи, параллельно упиваясь догадками, кто такой джеймс мэдисон — парни явно не успели открыть учебник ни разу за семестр. школьный день угасает медленно, как люминесцентные лампы под потолком.  звонок звенит подобно выстрелу к финишу, и толпа снова срывается с поводка. стив выходит в коридор, и школа будто становится совсем другой — такой же уставшей, как сами ученики. ползущий свет из высоких окон в толстых рамах, гул шагов, вялые разговоры, которые постепенно утихают. он поправляет лямку рюкзака, перестраивает шаг, думая о том, на каком предмете сегодня дали меньше всего домашки. энни выходит из кабинета, нагруженная учебниками так, будто пытается вынести из школы последний запас знаний перед эвакуацией.  у неё в руках куча тетрадей, какие-то схемы, папки, слишком много всего сразу. волосы у неё пушатся от влажного воздуха, легкие пряди цепляются за щёки. падающий солнечный свет делает её ярче, чем должен быть человек, страдающий от расписания на семь уроков. и, конечно, в огромном потоке бегущих с занятий школьников, она сталкивается со стивом, как по закону жанра дурацких ромкомов. папка скользит вниз первой. пара учебников едет следом, распахивается, рассыпав стикеры и закладки, словно конфетти. харрингтон и максвелл наклоняются, чтобы подхватить учебники одновременно, ладони сталкиваются. смех, чтобы скрыть неловкость; короткий, невпопад, эхом отлетающий от стен. — чёрт, — выдыхает она, уже садясь на корточки. — я же это только что сортировала… — помню, — говорит стив, нагибаясь рядом. — выглядело убедительно. их пальцы спонтанно, ненадолго сплетаются, и он касается её руки чуть дольше, чем требует карманная книжка по хорошим манерам. — офигенно, — бурчит энн, собирая листки. — минус пару дней моей жизни в поисках закладок. — могу помочь вернуть утраченное, — стив помогает собирает тетради, тренируется в галантности.  — ты? ты максимум можешь потерять ещё парочку, — энн фыркает, поправляя прядь волнистого каре.  — я, между прочим, эксперт по хаосу, — стив карикатурно прикусывает губу. — будь аккуратнее, а то я подумаю, что ты так привлекаешь моё внимание.  – прошу, не начинай, твой флёр кринжовых подкатов сегодня особенно силён.  — он всегда силён, — стив улыбается, чуть касаясь её руки, подавая тетрадь. — и, судя по всему, на тебя действует.  — господи, да у тебя сегодня пик самоуверенности, — энн подбирает с пола последнюю книгу, но роняет ручку. она забавно стукается об пол, как будто тоже участвует в разговоре. стив смеётся.  — видела? — он наклоняется за ручкой. – мне даже трогать ничего не надо. всё само падает. эффект моего присутствия.  — эффект твоей тупости, — отвечает она уже мягко, почти дружелюбно. харрингтон собирает последствия стихийного бедствия, выравнивает стопку книг и протягивает ее максимально аккуратно, будто страхуя от нового землетрясения.  — держи. жива? не ушла в астрал от стыда за нашу перепалку?  — ещё нет, но ты этому содействуешь, — энн прищуривается. — что теперь? проводишь меня, пока я не улетела лицом вперёд?  стив качает головой, будто это что-то само собой разумеющееся: — проведу. и накормлю, — харрингтон начинает мяться, — у меня дома лазанья, моя фирменная. только прошу, не смей ржать.  она делает паузу, хмурит брови: мысленно проверяет, способен ли он на кулинарию вообще. — твоя эта «лазанья» звучит подозрительно. — я даже не предлагаю «посмотреть кино», — показывает руками кавычки, — знаю, на что это похоже. сдаюсь сразу. элис пытается спрятать смущение. — ладно. веди, дядя-шеф. но если твоя лазанья окажется ужасной…  — я приму наказание достойно, — отвечает он, склоняя голову. — можешь, в случае чего, потом объявить об этом в микрофон школьного радио. — договорились, дурак. стив подхватывает её рюкзак, и они двигаются к выходу. энн идёт рядом, заботливо придерживая башню учебников, будто боясь, что те снова решат совершить революцию. — ты правда умеешь готовить? — спрашивает она, почти не глядя на него. — умею делать три блюда, — отвечает стив. — но два из них — тосты. — о, значит, лазанья — твой единственный козырь. надеюсь, ты уже опробовал на ком-нибудь такой способ соблазнения? — как ты догадалась? максвелл усмехается, и этого достаточно, чтобы былое напряжение ушло. ребята проходят поворот, и там, как всегда неожиданно и громко, из-за шкафчиков выныривает дастин. кудряшки пушатся, рюкзак болтается на одном ремне, а его лицо светится чем-то между «гениальная идея» и «я щас умру». за ним появляется эдди, как обычно в амплуа рок-звезды, которая случайно оказалась в школе и до сих пор пытается с этим свыкнуться. — о! харрингтон! и… — дастин прищуривается, переводит взгляд на элис. — не харрингтон. — потрясающе, — с сарказмом произносит энн. — у тебя талант к дедукции, хендерсон. — я знаю. — он расправляет плечи. — я шерлок этой школы. — едва ли, — бурчит сзади эдди, — шерлок хотя бы мылся и, когда говорил свое имя, не шепелявил. — заткнись, мансон, — парирует дастин. стив закатывает глаза: — парни, что вы тут делаете? — ищем лукаса, — отвечает эдди. — я хочу отдать ему кассету. там микстейп на удачу. спорт — это же дело опасное. — баскетбол? опасно? — элис довольно вскидывает брови. — конечно, — серьёзно кивает эдди. — огромные люди бросают маленький мяч в железное кольцо. жестокость повсюду. дастин уже полностью погруженный в анализ причин и следствий, наконец спрашивает: — а вы куда? — домой, — коротко отвечает стив. — лазанью есть. дастин замолкает. присматривается, затем медленно переводит взгляд на элис, как будто решает уравнение. — эээ… — он тянет фразу, как только может. — ладно. ну… приятного вам… аппетита? мансон запускает пятерню в волосы, хлопает дастина по плечу: — они просто идут жрать, хендерсон. пошли. — да, блин! нет-нет, я ничего не имел ввиду! — выкрикивает сзади дастин,  хотя именно это и имел ввиду. парни уносятся дальше по коридору, оставляя после себя только хихиканье и странный комментарий про баскетбол. энн и стив двигаются дальше, к дверям. у выхода прохладнее; пахнет уличным воздухом и травой с футбольного поля. на ступеньках ей наконец удаётся переложить учебники в более удобную позицию. харрингтон открывает ей стеклянную дверь, а эл даже не успевает осмыслить, стоит ли это воспринимать этот джентельменский жест всерьёз. — где ты припарковался? — на той стороне, — указывает пальцем на восток, — все думают, что там парковаться запрещено, но никто особо не проверяет. — звучит в твоём стиле. — угу, бунтарь. — конечно. бунтарь с лазаньей, — усмехается она, толкая попутчика в плечо. они идут к машине по бетонной дорожке. вокруг — обычный школьный гул. кто-то бросает мяч, кто-то ругается, что забыл про проект по испанскому, школьная газонокосилка рычит вдалеке.  скрипят двери старого коричневого bmw, с лакированной, слегка поцарапанной поверхностью, с кожаными сиденьями цвета черного кофе и запахом старых шин, бьющего в нос. харрингтон садится за руль. энн садится вперёд, учебники лежат почти забытыми стопками на пассажирском. ремни защёлкиваются, и старая машина гудит, усердно готовясь к ещё одной поездке, которую не просила. стив привычно щёлкает магнитолой. движение уже настолько на автомате, что он сам не успевает подумать, что ставит. первые аккорды хлёстко щёлкают по динамикам, словно прокладывают свою дорогу через старый пластик стереосистемы. your love — the outfield "josie’s on a vacation far away come around and talk it over so many things that i wanna say you know i like my girls a little bit older" громкость средняя, но мелодия считывается с первых секунд. энни моргает, поворачивает голову влево, словно пытаясь соотнести звук, машину и самого стива. — серьёзно? — она усмехается. — эта песня? — а что? нормальная песня, — он с усилием давит улыбку, будто пытается спрятать её. — классика. — ага. классика. — она поднимает бровь. — и очень, знаешь… тематически уместная. для человека, у которого, насколько я слышала, была интересная история с одной девушкой, имя начинается на «дж», заканчивается на «ози». у харрингтона немного перехватывает дыхание. впрочем, никак не подумаешь, что обыкновенный ситуэйшеншип может выйти на уровень обсуждения в кулуарах школы. — слухи, — коротко отвечает стив. — ну да, слухи. — девушка в такт постукивает пальцами по колену, чуть напевая припев. — такие громкие, что даже до меня долетели. а я, между прочим, не тот человек, которому обычно рассказывают такие романтические хроники. — прекрасно, — ворчит стив. — значит, половина школы обсуждала мою жизнь, пока я этого не знал. — половина? — она усмехается. — харрингтон, вся школа обсуждала. мы же с тобой пересекались на уроках, помнишь? мне приходилось слушать эту фигню фоном. хотел ты того или нет, но твоя драма стала общественным достоянием. стив хлопает рукой по рулю. закатывает глаза так, будто пытается вернуть время назад и отключить громкость всех школьных ртов. — класс, замечательно, — с сарказмом отвечает харрингтон, — отличное наследие. — ничего, — она пожимает плечами. — сейчас уже никто толком не помнит, что там было. стив косит взгляд, энн улыбается во все тридцать два, а песня продолжает играть, совершенно не заботясь о том, что в машине сейчас демо-версия азиатской средневековой пытки. — кстати, — добавляет она, — у тебя отличный выбор саундтрека, если ты хотел создать эффект парниши, у которого всё в прошлом. я прям вижу, знаешь? старая машина мчит на большой скорости… алеющий закат… фразы типа «малыш, всё сложно»… — да пошла ты, — стив говорит это мягко, почти смеясь. — я просто нажал на кнопку. — конечно-конечно. случайно. — она качает головой, напевает строчку громче. — «i just wanna use your love tonight»… харрингтон, это что? признание через плейлист? он резко откидывает голову на подголовник, будто ищет там кнопку, которая поможет выключить весь этот позор. — у меня нет плейлиста с признаниями. я вообще не… — стив сбивается, — просто нравится песня. ладно? — ладно, — энн отвечает почти удивительно кротко. — просто уточняла. хоукинс тянется ровными улицами, где один дом похож на другой, как страницы в скучной линованной тетради. солнечный свет плывёт по капоту, блестит на лобовом стекле, заставляет щуриться. энни иногда подпевает. у стива внутри всё странно перемешивается: неловкость, смешок, и что-то тёплое бабочкообразное, чего он на обеденный бранч не заказывал. магнитола хрипит на высоких нотах. машина поворачивает на его улицу. дом родителей уже маячит за кустами. харрингтон откашливается: — приехали. в целом, можешь заканчивать свой стендап. — а я только разогналась, между прочим. — страшно представить, — он глушит двигатель, но песня ещё доигрывает последние секунды. — так и живём, — добавляет она. — ты — неловкая музыкальная пауза, я — твой личный комментатор. — шикарно, — стив хмыкает. — идеальный дуэт. машина затихает. тишина будто проваливается внутрь салона — мягкая, тёплая, странно плотная. снаружи дом, который выглядит слишком большим для одного человека. окна тёмные, дверь закрыта, всё аккуратно, как в музее: ничего лишнего, ничего живого. стив выходит из машины первым, энн — за ним. плетётся следом. харрингтон открывает дверь дома, и эхо внутри отвечает пустым «бум», будто дом вздохнул, увидев гостей. — вау, — энн, шепотом, — где все? — дом большой, людей мало. родители опять улетели куда-то, оставили список «что не трогать». — он кивает в сторону гостиной. — семейная идиллия. она моргает, кивает, будто всё начинает вставать на свои места. — ясно. царство стива харрингтона. — звучит круче, чем есть на самом деле, — он усмехается. — но да, получается, добро пожаловать. харрингтон делает вид, что ему всё равно, но глаза пробегают по полу, по стенам, проверяя, ничего ли не валяется, нет ли какой-нибудь идиотской майки или забытой на столе кружки. — ты иногда так смотришь, будто я комиссия по санитарным нормам, — замечает элис. — я просто пытаюсь не облажаться, окей? — чуть раздраженно отвечает стив. — поздно, — она улыбается. — ты уже поставил ту песню. стив кашляет фальшиво, почти обиженно. кухня встречает запахом тёплого томатного соуса, чеснока и базилика, который до сих пор витает в воздухе — будто дом сам все приготовил и гордится своим творением. на столе стоит форма с лазаньей, накрытая фольгой. харрингтон снимает её осторожно, как будто это не еда, а какая-то драгоценность. — момент истины, — бормочет он, разрезая кусок. энни садится к столу, подтягивает к себе тарелку, схмурив брови. первый кусочек пробует без комментариев — просто берёт вилкой, подносит к губам и делает вид, что не спешит впечатляться. — чёрт, — говорит она, почти возмущённо, начиная уплетать второй кусок. — почему так вкусно? харрингтон расплывается в улыбке: — потому что я, на минуточку, талантлив во всём. — не во всём. — во многом. — в чём-то. — в большом количестве «чего-то», — завершает парень, плюхнувшись за стол. энн смеётся, потому что невозможно не смеяться. особенно когда стив так горд собой, будто приготовил не лазанью, а обед для президента. они едят, перебрасываются мелкими подколками, обсуждают самых раздражающих учителей, почему в хоукинсе всегда пахнет сыростью, и что у дастина за таинственная девушка из другого штата. после второго куска девушка лениво откидывается на спинку стула: — по закону архимеда, после плотного обеда, полагается поспать. — неа, неправда, ты видимо не тот закон изучала, — парирует он, поднимая палец. — по закону архимеда, после плотного обеда, чтобы жиром не заплыть, нужно срочно покурить. энн поднимает брови. — это не закон архимеда. — а вдруг он тайно любил сигареты? мы же не знаем, мало ли что в древней греции творилось. — харрингтон… ты дурак. — в этом я тоже талантлив, — стив кивает, направляясь ко второму этажу. они поднимаются наверх, по лестнице, которая чуть поскрипывает — будто предупреждает о каждом шаге. его комната светлая, чуть потрепанная жизнью, но аккуратная. постер «the police» на стене, пара книг, открытая коробка с кассетами, окно настежь. стив достаёт пачку из блока сигарет из верхнего ящика комода, вытаскивает две. — это незаконно, — говорит она, улыбаясь и подходя к окну. — а вечеринка у джоша в ту субботу с бирпонгом, — с укором отвечает он, — была сильно законной, а?  энн виновато опускает голову вниз. — знаешь, нам в нежном возрасте только и делать, что нарушать правила. так что… она берёт из его рук сигарету, поджигает, выпускает первый лёгкий дым, который улетает через окно в майский вечер. стив садится рядом, локтем почти задевая её. — знаешь, — говорит энн. — если следовать твоему закону архимеда, мы вообще можем оправдать что угодно. — да, — харрингтон делает затяжку. — например, твой стендап в машине. — я была блистательна. — ты чуть меня не убила. мне сквозь землю хотелось провалиться. она усмехается, выпускает тонкую струйку дыма. — не преувеличивай. если бы я хотела тебя убить, я бы упомянула ещё пару фактов про джози. потянешь такое? стив закашливается от дыма, но смеётся: — ты просто чудовище. — обижаешь, я лучшая из чудовищ, — саркастично отвечает она, высунув язык. окно открыто, воздух тёплый. полуденная тишина не давит, совсем наоборот. моменты покоя становятся их клеем для коллажа из приятных воспоминаний о прошлом и зарождающемся настоящем. энн докуривает, стряхивает пепел в пустую банку из-под содовой, и взгляд её вдруг цепляется за предмет на тумбочке. пара шагов, и она уже рассматривает это, склонив голову, словно решает какой-то сложный ребус. плёнка с бликом. старкорт. дети вокруг стива, облепив его как жвачка новую подошву. дастин с открытым ртом и зубками, как у динозавра с детских комиксов, макс с угрюмым выражением лица и со скрещёнными на груди руками, лукас в моменте смеха над какой-то глупейшей шуткой. и стив посередине. немного взъерошенный, уставший, но ухмыляющийся так, будто мир вокруг на секунду стал нормальным. — ты вообще осознаёшь, что ты типа… ответственный взрослый? стив тут же утыкается взглядом в носки, потом в окно, потом в потолок — в любое место, где зрительного контакта можно избежать. — да ладно тебе, — бурчит он. — это просто дети. им скучно, мне скучно. вот и всё. — бро, умоляю, — перебивает она, — перестань. энн постукивает пальцем по углу рамки, рассматривая фотографию. — ты же хороший. ну… в целом. «в целом» — сказано так небрежно, что почти не звучит как комплимент, но попадает в него пронзительной стрелой. стив замирает. как будто слово «хороший» проходит через него и отчаянно ищет место, где можно задержаться. — ты говоришь так, будто это что-то удивительное, — он старается усмехнуться, но выходит нежнее, чем обычно. — потому что для тебя — да, — отвечает энн. — ты всё время строишь из себя плохого парня. или… я не знаю… типичного школьного балагура. она смотрит на фото: — а тут ты нормальный. живой. даже почти милый.  — почти? — он фыркает. — не зазнавайся. «милый» — это статус, который нужно заслужить. стив качает головой, берёт фотографию, словно проверяет, не изменилось ли что-то в кадре. — никогда бы не подумал, что ты вообще заметишь такие штуки, — говорит тихо, почти про себя. — так ты их прячешь как секретные материалы, — она пожимает плечами. — но, видимо, я спецагент по вскрыванию твоих душевных ран. — осторожнее, агент, — если ты и дальше будешь копаться в секретных материалах, меня потом обвинят в сотрудничестве с разведкой. девушка прыскает смехом, возвращая в диалог лёгкость. — тебя вообще легко обвинить. хоть в шпионаже, хоть в попытке накормить меня убийственной лазаньей. стив кивает, будто соглашается с самым справедливым приговором: — да, вот так вот. преступник по жизни, — и кладёт рамку обратно на место. — зато милый преступник, — отвечает эл, театрально прикусив губу, и заправляя прядь за ухо. харрингтон закатывает глаза и встаёт рядом, локтем слегка касаясь её плеча. как бы случайно, но не совсем. за окном садится солнце. закат становится мягким, пудровым, будто кто-то присыпал хоукинс светлым сахаром. они стоят так ещё секунду. это, кажется, слишком близко, чтобы было просто чем-то привычным, но и недостаточно близко, чтобы это можно было назвать чем-то определённым. странная, зыбкая дистанция, как будто черта на полу, которую оба видят, но никто первым не переступает. энн отводит взгляд первой. скользит глазами по полу — старый ковёр, мягкий, потертый, с волокнами, выбившимися как уставшие наращенные ресницы у девушек постарше. очевидно, пережил он немало. явно видел друзей, ночёвки, слёзы, пару бессонных ночей. и, вероятно, не одну драку с монстром из изнанки. — присядем? — предлагает она так, словно делает милость этому ковру, а не ему. — ну… да. ковёр одобрен экспертами? — харрингтон поджимает губы. — на крепкую четвёрку, — энн кивает, уже опускаясь. — есть куда стремиться, но жить можно. максвелл присаживается первой. перекрещивает ноги, кладёт руки на колени. в этом её спокойствии есть что-то недосягаемое — будто она умеет стоять в открытом огне и не обжигаться.  стив садится рядом, довольно близко. проводит ладонью по ворсу ковра, будто проверяя, всё ли ещё в порядке с вещами, которые когда-то давали ему ощущение дома. — знаешь… — его голос слышится не сразу, он хватает воздух осторожно, словно боится спугнуть что-то важное, — я вот думаю… кем мы вообще друг другу были все эти годы? — ну, если официально: мы хорошие знакомые, которые иногда здороваются так, будто знают друг друга лучше, чем есть на самом деле. а если неофициально… — энн делает недолгую паузу, облокачивается локтями назад, вытягивая ноги. — ты был для меня белым шумом в коридорах. знаешь? таким… знакомым фоновым шумом. приятным иногда, иногда очень бесячим. думаю, если бы его не было совсем, я бы точно это заметила. стив молча отмечает каждое слово. будто складывает их в коробочку воспоминаний в голове и подпирает крышку, чтобы ничего не рассыпалось. — а ты для меня была человеком… — харрингтон сглатывает, подбирая формулировку, — который очень легко считывал меня. я даже не успевал сделать вид, что у меня всё под контролем, а ты уже знала, что это не так. — а это плохо? — не знаю, — полуулыбка. — непривычно просто. стив смотрит на неё исподлобья: — ты вообще всегда такая собранная? — да это маска, забей, — она пожимает плечами. — примерно как твоя постоянная рефлекторная улыбка и «да шучу, всё у меня в порядке», — энн ткёт пальцами кавычки в воздухе. — значит, у меня почти то же самое. только у меня стиль другой. ты — как хаос, а я — его наблюдатель. — класс, — он фыркает. — значит, в характере тоже бардак. — тебе идёт, — она говорит это буднично, как всеми известный факт. — ты когда нормальный — это скука смертная. а вот этот, слегка раздолбай, слегка потерянный харрингтон, он живой. сейчас, будто впервые за долгое время, не нужно играть. не нужно быть галантным, смешным или спасателем детей. можно просто сидеть рядом с человеком, который видит его насквозь и даже не страшится этого. — а ты, — стив чуть хрипло усмехается, — иногда кажешься мне такой собранной. порой я вообще не понимаю, где у тебя кнопка отключения контроля. — не скажу, — энн глотает смешинку. — а то ты будешь нажимать её, когда тебе удобно. энни сидит на ковре, ноги согнуты, руки обхватывают подушку. она аккуратно поправляет прядь его волос и улыбается уголком губ, проверяя, не отреагирует ли харрингтон на неслучайный жест. солнце постепенно опускается ниже, пыльные частицы в воздухе плавают лениво, будто тем тоже приятно, что эти двое наконец перестали ходить кругами вокруг очевидного. стив скользит взором по её плечу, волосам, рукам. отводит глаза на секунду, словно боясь, что если задержит взгляд — произойдёт что-то непоправимое. — знаешь, — говорит она, — я иногда думаю о том дурацком времени в старкорте. и о том, как ты смеялся, когда мы порезали этих лягушек на паре химии. — улыбается, встречаясь глазами, — а ещё, мне иногда хочется использовать твою любовь, пока никто не видит. стив слегка дергается, так смешно и нервозно. проводит рукой по ковру, затем — почти случайно — касается её пальцев. энн дергает плечом, подталкивая его. харрингтон прищуривается. — ну и кто тут экспериментирует с моей любовью? — мы оба, нет разве? — отвечает энн, пальцы скользят по его руке, чуть смещаясь ближе. — по очереди, по чуть-чуть, нам же можно. оба замирают на секунду. глаза в глаза, тяжелое дыхание, ладони сплетаются, ковёр шуршит. чуть касаются носами. смех, тихий, нервный, вырывается у обоих одновременно. — это полный угарчик… — шепчет энн, отстраняясь на пару сантиметров, но не насовсем. — угу, — хмыкает стив, пальцы всё ещё соприкасаются с её запястьем, полуулыбка. — i just wanna use your love tonight. но и не хочу потерять ее сегодня. — харрингтон… — энн толкает его плечом, слегка, в шутку, — тебе запрещено так со мной разговаривать. — а почему? — он пожимает плечами, краснея, — я всего лишь делаю так, как будет правильно.  касание происходит раньше, чем поцелуй. пальцы энн цепляются за его футболку, чуть выше живота, будто проверяя фактуру ткани. стив отвечает тем же, ладонь ложится на бедро, сжимает. пространство между лицами сокращается до пары сантиметров. несдержанно и неправильно для прежних «хороших знакомых». их губы сталкиваются с лёгким смешком, будто эти двое, хоть и с багажом романтического опыта, но в одночасье забыли, как целоваться. она улыбается прямо в него, уголками губ, не отстраняясь; он отвечает глубоким выдохом. словно это всё игра, в которую они слишком поздно вписались. второй раз они стукаются зубами. очень нетерпеливо, смешно. поцелуй тянется чуть дольше, чем должен. смещаются ближе друг к другу. дыхание энн прерывисто, а у стива в груди будто что-то проваливается на полэтажа ниже.  поцелуи медленные и жадные, словно растянутые в пространстве и времени. будто эти двое наконец позволяют себе задержаться там, где годами проходили мимо. кажется, точка невозврата была пройдена давно. но не в этой комнате, а где-то на химии, в старкорте, в тех случайных столкновениях, которые складывались в одно целое, пока оба делали вид, что ничего не происходит. на редфорд лейн горит одинокий свет в окошке дома харрингтонов. в пустом дворе слышится только шелест старых веток и редкий скрип качелей у соседей. кажется, будто вся улица замерла, будто знает о событиях за стенами дома.  ковёр в комнате слегка продавлен под весом тел, подушки разбросаны, а на полках и столах виднеются следы секса, смеха, лёгкой небрежности. воздух тёпл и густ, с едва уловимым запахом пота, ванили и старой древесины. каждый вздох и прикосновение оставляют в душе отпечаток, что останется надолго. свет из окна рассыпается на полу мягкими полосами, отражается в стеклах, играя с тенями и линиями двух силуэтов. тело помнит, что произошло, реагирует с новой силой. воздух вибрирует от близости, от тихих смешков, от неожиданного тепла ладоней и плеч. сердце бьётся чуть быстрее обычного, дыхание норовит синхронизироваться. пальцы сами скользят туда, где ещё вчера было чуждо, а теперь кажется естественным и правильным. руки ищут друг друга автоматически, будто помнят весь фрагментарный опыт такого далёкого, но такого близкого прошлого. глаза скользят по знакомым линиям лица, узнают оттенки волос и щек. старые подколки переплетаются с теплом настоящего момента, и кажется, что вся жизнь, как серия случайных столкновений, привела их в эту точку. энн подставляется под его губы, льнёт. ладони скользят по спине, пытаются запомнить нежность прикосновений. стив улыбается в губы, чуть касаясь подбородка. словно проверяет, где кончается игра и берёт начало истина. приглушенный свет, мятые простыни, дыхание в унисон. весь хаос прошлых лет растворяется в настоящем. «i just wanna use your love tonight», — строчка наконец звучит корректно. в нужное время, в нужном месте.