Радости погоды и невзгоды парижан

      Маринетт застывшим взглядом кусала силуэт лица модельера. Туман активным таинством скрывал высоту скул и бледность впалых щёк, жадность глаз и сырость кожи, ставшую общностью для всех людей в Париже из-за чрезвычайно повышенной влаги в этот день.       Маринетт не привыкла верить прогнозам, метеорологов считала за качественных шарлатанов, вышедших на большие экраны благодаря новомодной ныне толерантности ко всем профессиям, начавшей свою эру как раз с мисс и месье, которые год за годом повествуют о солнца и отдают на обед дождь, а на ужин, где несомненно обещанная жара существует в их скромных умах, подают высококачественный град размером с крупную парижскую крысу. И это речь не о Хлое Буржуа, и не о трогательном Реми из обожаемого американцами мультфильма. Просто о крысах. Тех, которые не стесняются бежать рядом с тобой по дорожке, потому что «им тоже куда-то надо».       Рассеянность опять отразилась на лице юной девушки, ей на секунду представилось, как странно, что икона моды вновь и вновь чудным образом оказывается где-то близко, где-то в паре метров от неё.       Габриэль Агрест — человек восхищение. Это громкое имя в мире одежд, аксессуаров и искусства кроет от назойливости общественности терновые кусты к славе, о которых Маринетт удалось узнать лично от своего недавнего кумира. Случайность тех событий можно сравнить с тем, как метеорологи придумывают о чём наврать миру, городу, парижанам…?       Дюпен-Чэн, ведомая злостью на глупый поступок Адриана, введший Агреста старшего по меньшей мере в конвульсии от идиотства сына, посетила дом семейства с целью выразить поддержку и сочувствие по отношению к мужчине, которого втайне всегда страшилась. По мнению Маринетт, есть люди и уважение к ним, а есть трепетание и великая в своих деяниях персона — это большее, для неё.       В тот день страх к Агресту вежливо уступил место ярости, посвященной её другу, заручившегося той же фамилией, что и тот, с кем ей удалось улучить вечер на разговор. Откровенной радости её визит явно не принёс, хоть мужчина и безапелляционно принял Маринетт. Видимо, бешенство от того, что Адриан бежал хрен-знает-куда, потому что он королева драмы, закончившейся ещё в его четырнадцать лет, сыграло роль в том, что хозяин дома без стеснения выпил при девушке стакана три терпкого виски. Маринетт, к слову, данный поступок в виде алкоголя не оценила и поспешила удалиться, выразив сожаление и пообещав, что обязательно сообщит в случае, если Адриан свяжется с ней.       С того дня девушка видела месье Агреста с завидной регулярностью. Сначала тот пришел с извинениями об алкоголе, решив, что это было некрасиво пить перед дамой. Однако Маринетт заверила, что дело вовсе не в фамильярности и что ей просто по-обычному противен алкоголь. И как бы ни было странно, но Габриэль практически сразу признался в том, что хотел бы поработать с девушкой, потому что всегда видел в её работах отражение себя. Последнее мужчина деликатно умолчал, похвалив Маринетт за необычные идеи и качественные работы, выделив пару из её проектов.       Конечно, реакции в виде счастливых слёз юной особы месье Агрест вовсе не ожидал, а потому выразил волнение о том, точно ли не задел чувства начинающего дизайнера парой нелестных комментариев о заурядных рюшах на вон той юбке или выборе цветового решения.       Он знал, что выражается грубо со всеми подчиненными, не задумываясь о тактичности, потому что Габриэлю откровенно не до этого. У него модный дом, а не дом бедных и униженных, потому работа должна протекать быстро, качественно и без лишнего нытья. Вот только перед ним — хрупкая и маленькая Маринетт.       Он не мог поспорить с тем, что в этой девятнадцатилетней девушке больше мозгов, упорств и талантов, чем в трех вместе взятых и нанятых самим же Агрестом модельерах, но она всё же молода и по-обычному ранима в своём юном возрасте. Однако Маринетт в ответ так широко и искренне улыбнулась, так горячо начала заверять, что его похвала, наставления и указы о неудачах в одинаковой мере важны для неё, что забылось всё. И то, зачем он здесь, и то, что он пообещал себе ещё полтора года назад не приближаться к ней, потому что его откровенно влекло к Маринетт взрослым осознанным желанием узнать её, понять, полюбить.       Он слышал часто от сына, что девушка восхищается им ещё в её 15-16 лет, только тогда Габриэль кроме дарования ребенка ничего не видел. Искусство — это всё, что интересовало, человека, намеренно обрёкшего себя на скупое одиночество. Тогда бы он, конечно, не мог воспринять Маринетт, как взрослого человека, который мог бы понравиться ему. Да и сейчас она столь молода, что Агресту хотелось убить самого себя за влечение к общению с Дюпен-Чэн, однако он не мог. Не мог не смотреть на её очаровательность, не отмечать, насколько она умна и эрудированна, насколько упряма в своих решениях и упорна в занятии любимым делом.       Он нашёл в столь молодой девочке равного себе. Всегда видел, но понял недавно. Они с Маринетт были разными. Действительно разными людьми. Но все их противоположности всегда сходились в общих точках. Габриэль любил эти точки. Габриэль любил Маринетт.       — Месье Агрест, я думала, что должна прийти к Вам в четыре, — Маринетт с озорной улыбкой тряхнула часами на руке.       — Я, конечно, тоже безумно хотела бы продолжить работать над новыми дизайнами для нашей пробной коллекции, однако Вы же сами поставили условие, чтобы я после учёбы в моём чудном… — девушка возвела глаза к небу, припоминая сегодняшний глупый конфликт с очевидно предвзятыми преподавателем, чуть фыркнула. — …университете отдыхала как минимум два часа. Нечестно, что мне нельзя нарушать это правило, а Вы безнаказанно сами же и… — девушка замолчала, замечая потерянный взгляд Агреста.       — Месье, всё в порядке? Вы выглядите взволнованно…       Габриэль внутри молился, чтобы она по-привычному очаровательно не наклонила голову вбок, когда ей искренне хочется о чем-то разузнать у него, и нарушал свою же молитву, потому что иначе — он её поцелует.       Он пришёл к её вузу, нет, прибежал, потому что ему хотелось жадно вжать утонченную фигуру Маринетт в сырую стену здания, и открыть поцелуем то, как она нравится ему, как он полюбил её.       Два месяца он кусал локти от досады, корил себя, считал отвратительным, кончено мерзким человеком и безумно злился, когда узнал, что кто-то смеет дарить цветы Маринетт.       Последнее он искоренил тем, что каждый день невзначай подбирал маленький милый букет к её наряду и отсылал к девушке личным курьером. Оправдывался мужчина тем, что Дюпен-Чэн жаловалась на назойливость сокурсника, внимание которого вовсе ей не нравилось. «…поэтому почему бы так и не спровадить его» — сказал тогда Габриэль, а Маринетт лишь улыбнулась и пошутила: «Можете не прикрываться моим сокурсником, месье Агрест, а просто дарить мне букеты».       — Месье Агрест? — Маринетт обеспокоено чуть протянула правую руку в сторону к мужчине, который будто очнулся от утягивающих мыслей.       Она стоит перед ним и нахмуренно наклоняет голову. Слегка вбок, едва ли в этот раз, потому что ей совсем не весело — она волнуется.       Габриэлю хватило этого невинного движения. Хватило, чтобы вжать её в эту гребанную отсыревшую холодом стену, поймать удивленный и растерянный взгляд, и с тихим «прости» в самые губы он поцеловал её. С легкой грубостью и настойчивостью, столь отчаянно и призывно. Агрест ухватил тонкую талию в руку, судорожно сжав ткань расписного майского платья, сидящего на этой девочке так идеально.       Мужчина не ждал, что Маринетт ответит, более того он готов был к пощечине, грубому отказу и к щемящему чувству внутри, когда девушка скажет, чтобы он к ней не приближался, потому что больше не мог врать самому себе о том, что может не целовать эти губы, когда она так близко.       Враньё — он не мог.       Габриэль сделал над собой усилие. Надо остановиться. Она не хочет, очевидно же. Так нельзя. Кто бы знал, что в эту секунду Маринетт неловко ответит ему. Аккуратно закинет руки за крепкую мужскую шею и чуть надавит, прижимаясь ближе к нему грудью, целуя с старательной настойчивостью.       Агрест не сдержится во второй раз.       Он прижмется теснее, чем было положено в этой ситуации, и, когда Маринетт согласно приоткроет ротик для того, чтобы попробовать язык мужчины на вкус, тихо прорычит и всё же прекратит, когда заметит, что девушка постанывает ему в губы.       Габриэль мягко отпрянул и уткнулся подбородком в тёмную макушку Дюпен-Чэн. Маринетт доверчиво прижалась щекой к рыхлой ткани полуофициальной рубашки, взмокшей от тумана и высокой влажности. Конечно, причем тут поцелуи? Метеорологи правы-ы — сегодня очень высокая влажность, даже если в прогнозе говорилось о жаре.       Маринетт хихикнула своим мыслям, плотнее зарываясь носом в манящую ткань одежд столь притягательного человека. Давно пора было. Зря что ли она легенды придумывала про влюбленного сокурсника да цветы мамины воровала?