Глава 69. Моё сердце - твоё.

— Я сказала, ничего не трожь! Девочка с серыми волосами тут же одёргивает свою руку от очередной любопытной вещички. Ведь ей, как и положено маленькому ребёнку, так и хочется потрогать что-то в кабинете матери, пока та занимается своими табелями и ведомостями — можно было и рискнуть. — Что это у тебя!? Внезапно выросшая над девочкой мать резко хватает её за запястье и больно выворачивает дочери руку. И буквально выкорчёвывает из маленького слабого кулачка какую-то фигурку пятилапого зверя. — Это тебе ни к чему. Огромный, будто до потолка, силуэт женщины ставит животное на законное место, чтобы всё было аккуратно и строго на своих местах. Смотря на фигурку, массирует она свои виски от… …от гнева — от которого буквально начинает трещать голова — брови девочки сердито сдвигаются в явно непривычных её детскому личику складках. Ведь она, отвернувши рукав, видит, как на запястье тут же всплывает свежий синяк поверх остальных на этом же месте. За спиной матери достаёт из своего рукава девочка скальпель… ________________ — Простите?.. — Ну что. — А откуда у ней... То есть у вас... То есть у ней… Шарп чей-то листок всё сжимает сильней. — Вернее... Не важно. Всё нормально. Забудьте. ________________ Достаёт из своего рукава девочка древко палочки. Тень маленького ребёнка, блеснувши в глазах холодной яростью, уже в конкретном фатальном стремлении направляется за жизнью матери. Зашелестели пред глазами страницы расследований, лекций и дел. Ведь девочка знает тысячи способов, как правильно обставить убийство и замести все следы. Эта карга во всём виновата. Может, девочка совершит настоящее благо для всей деревни, если просто избавится от этой женщины прямо здесь и сейчас. Но правильным ли это будет? Головой встряхнувши с косичками, ребёнок отгоняет все эмоции-чувства. Без разницы, правильно — нет. Это было бы иррационально. С убийством женщины этой или пропажей, с оглушением даже — в деревне шумиха поднимется сильно, много народу может им помешать — и сразу весь план пойдёт под откос. Слишком рискованно, определённо. — Ты прочувствовала боль? Я хочу, чтобы ты знала: это ничто по сравнению с тем, что могут сделать мужчины с тобой, — вдруг раздаётся из-за материнской спины. Ребёнок вдруг отчего-то всё же опускает до этого колеблющуюся волшебную палочку. Ей любопытно. — Давай-ка я расскажу тебе эту историю. Давным-давно на острове этом жили семьи две… — Наверняка ты рассказываешь мне это раз в сотый, — пряча уже палочку обратно в рукав, девочка, которая вроде как должна быть очень скромной и очень забитой, закатывает глаза к потолку. — Не поняла, юная леди!? — разворачивается Глава наконец. — Прошу прощения, матушка, продолжайте. Внимательно слушаю вас, — словно опомнившись и быстро нос вниз опустив, уже еле разборчиво и очень покорно отвечает девчушка. Высокая женщина, бросив недовольный и сощуренный взгляд, всё же решает продолжить, многозначительно, очень важно и сухо. — Когда-то давно главы двух кланов — к слову, мужчины — Макбуны и Маккливерты, — ненавидели очень друг друга. Их кланы постоянно ссорились, бились, дрались! Как настоящие животные. И вот однажды — чтоб ты подумала — так подрались по пьяни, что одни других обратили как раз в этих самых животных, буквально. Но конченные идиоты Маккливерты не предвидели, что звери просто в одночасье сожрут их. Ведь обращённые Макбуны были гораздо сильнее и опаснее, чем будучи простыми людьми — в человеческом облике они были волшебниками очень уж слабыми. Да, похоже, ведьма и правда рассказывает эту историю по очередному кругу. Или же… Глава специально решила всё рассказать поподробнее Именно ей? Именно сейчас? Вот ей вот конкретно. Девочка не знает. Но решает не подавать виду. Тем более, если мать, чьим девочка была продолжением, тоже решила виду не подавать — значит, надо было действовать точно так же. Надо было ей подражать. Подражать ей через призму её же дочери. — Но настоящим проклятием острова было вовсе не обращение в зверей. А то, что мужчины изначально здесь были животными. И вся эта история и проблемы, что всегда случались по их вине, будто всё повторялись из года в год, из десятилетия в десятилетие, из поколения в поколение. Страдания из-за их решений, из-за их гнёта, их доминирования. Власти. Глава выходит за пределы кабинета. Девчушка тут же за ней — даже без приказов понятно, что за матерью следовать надо всегда. – Но к чему это я? А к тому, что эта мужская опухоль никуда не делась — и до наших дней добралась. Ведь со временем, здесь, на этом острове одиноком, будто ещё больше одичав, оставшиеся мужчины и вовсе потеряли все берега. Наши с тобой сёстры стали сильно страдать — и все они боялись сделать хоть что-то — хотя вполне могли! Но их просто сломили. Избиения были лишь каплей, моя дорогая. Подойдя к шкафу в коридоре, ведьма достаёт оттуда вешалку из проволоки — и задумчиво вертит её в руках. — Этот остров из-за проклятия изолирован уже очень давно. Как ранее было здесь, без нужных зелий, без нужных ингредиентов… Ты даже не представляешь, что мне приходилось делать порой, чтобы жизнь нашим сёстрам спасти после очередных побоев. Да, я не раз многим здесь жизни спасала, но даже я сохранить кое-что порой не могла. — Пожилая женщина сильно хмурится, прижав к себе драгоценные флаконы. — После… Подобного некоторые просто сдавались и готовы были прекратить все мучения свои любыми способами, любыми средствами. Мне пришлось пойти им навстречу — сделать то, что они просили, о чём буквально молили меня. И пока сказ ведётся, ребенка тоже ведут по коридору, и ведьма с дочерью начинают подниматься по какой-то винтовой лестнице деревянной. В конце лестничного пролёта карга подходит к некой двери. Внимательные девичьи глаза пристально следят, куда запускаются пальцы матери, откуда ключ достают, коим уже дверь отворяют. Внутри полотна где-то слышится треск, где-то звон, где-то шипение: очевидно, этот волшебный ключ отпирает множество весьма непростых щеколд и защёлок. Мать достаёт прямо у входа за дверью пару склянок с разными зельями, включая лечебные — возможно, для жителей. Через щель девочка видит, что внутри ещё много бутылок и полок, и глубины помещения. Так вот где это место. — А когда здесь начался голод… Ситуация ещё сильней обострилась. Так больше не могло продолжаться. И в какой-то момент я поняла, что всё должна взять в свои руки. Я знала, должен быть выход. Он обязан был быть. И я нашла его. Вконец уже всех самцов обратить, без исключений. Пришлось очень много работать, но я преуспела. Одним махом я сварила двух зайцев: и избавила остров от скверны, и дала деревне новую жизнь, обеспечив ресурсами и пропитанием. Моя работа, мой труд и мой гений смогли дать здешним жителям надежду. Я прервала этот бесконечный цикл страданий и горя. Пойми, я совершила настоящее благо для этой деревни. Девочка стоит в замешательстве. Где-то за дверью, в том материнском помещении, щёлкают и устремляются к равновесию мерные весы для ингредиентов с тремя собачьими головами между двух чаш. — Зачем же вы устраиваете те собрания, матушка? Где вы бьёте огнём… наших сестёр? — Порой цель оправдывает средства. Например, я бы дала тебе сейчас лечебного зелья — но в таком случае ты не запомнишь урок. Однако вряд ли ты поймёшь мои методы в таком юном возрасте. Это был крючок? Или испытанье на вшивость? Мать её проверяет? Или не доверяет? Она заподозрила что-то? Так или иначе, нужно было продолжать, чтобы цели достичь. Втереться ей в доверие. Управлять. А как и водилось, чтобы ей управлять, достаточно было дать матери услышать то, что она хочет: — Люди — как стадо баранов, которыми надо управлять и которых нужно направлять, матушка. Так что, наверное, только с жёсткой руки здесь можно было навести порядок, — исподлобья смотрит ребёнок в сторону Главы. Карга застопорилась и развернулась в удивлении. Опять сощурив глаза — она близко так подходит к девочке — та, спохватившись, опять быстро в пол отводит свои робкие очи. Глава поняла?.. Похоже, это было слишком, совсем уж нарочито и неизящно. — ...я рада, что ты, наконец, стала мыслить как я. То есть правильно, — будто удовлетворившись, ведьма надменно и высокомерно распрямляется, поправив рюшки на вороте. — Цель собраний — держать здесь порядок. И в случае неповиновения, нарушения правил, напомнить людям, к чему могут привести их ошибки. Без грамотного управления все здесь опять превратятся в животных. Фух. Пронесло. — Пустить всё вновь на самотёк было бы просто иррациональным решением. — Пустить всё вновь на самотёк было бы просто иррациональным решением. ________________ — Извините?.. — Что опять. — А вы разве... Ну это... Два раза подряд... Шарп поднимает кромешный свой взгляд. — А, впрочем, неважно. Показалось, похоже... Опять. ________________ Женщина подходит к дочери, покачивая в руке бутылочки с зельями. — И из всей истории этой ты уже должна была ясно понять, что талант зельевара даёт неоспоримое преимущество и настоящую власть. Все вокруг проникнутся уважением к твоему таланту — и никто не посмеет встать у тебя на пути. Оттого ты должна будешь изучить и выучить всё, что я знаю, — мать ткнула пальцем костлявым девочке прямо в грудину, чуть левее сплетения солнечного, — потому что это твоё предназначение. Ведь продолжить моё правое дело должна именно ты. Морщинистые веки с глазами внутри крайне близко уставились на девочку: они будто смотрели насквозь, в саму её суть. Человек с серыми косичками вдруг испытал очень странное чувство, словно действительно чем-то проникся. Хотя, возможно, это был просто временный эффект из-за текстуры и формы детских мозгов, что были сейчас мягкими как пластилин. Ведьма разворачивается. Высушенная рука вставляет ключ в паз скважины и закрывает дверь. ________________ Бледная мужская рука вставляет ключ в паз скважины и готова открыть дверь. — Спасибо, что отвлек Агату на время. И за её волос! Знал же, что одно оборотное никогда не бывает лишним в запасе. — Тебя ничего тогда не смутило? — спрашивает Грег у Шарпа, когда они вдвоём уже стоят перед дверью на чердак. — Будучи в теле маленькой девочки? — А что такого? Это же всё ради дела. Шарп испытующе смотрит на Грега, непринуждённо брови поднявши. Ну а последний лишь от этого всего тяжко вздыхает. — Тоже мне оборотень в погонах. Ох и заиграешься ты примерять чужие личины, ох заиграешься… Рука таки проворачивает в скважине ключ, и дверь, уже знакомо прошипев-протрещав, наконец, открывается. Перед следователями открывается живописный и пышный чердак: протяженное помещение со стропилами сверху приспособлено под настоящую лабораторию зельевара. Грег настороженно смотрит в одну сторону: множественные венки из высушенных безжизненных трав, венки из выдранных перьев, а также из копчёных и почерневших скрюченных пальцев-грибов, измождённо свисающих с проседающих нитей. Чьи-то скукоженные лапки, аккуратно завязанные ниточкой и будто постукивающие коготками в ожидании, когда же их всё-таки пустят в ход. Огромные жестяные перегоночные чаны размером с человека. Какие-то глиняные горшки с непонятным клеймом, банки с жуками, чёрные шипы, острые рога, чьи-то хрящики, косточки… Его потихоньку начинает мутить. ________________ Гостья настороженно смотрит в другую сторону: где-то стоят флаконы с желеобразными мутными субстанциями, похожими на слизь, стеклянные футляры с поникшими мёртвыми цветами, банки с еле мерцающими крыльями, склянки с хвостами, похрустывающими кристаллами, густыми жидкостями, булькающими веществами, бездыханными мальками, чешуйками, копытами, шкурками… У неё потихоньку начинает кружиться голова. ________________ Однако, даже учитывая, что здесь находится самое что ни на есть богатое разнообразие ингредиентов, которое молодой мракоборец вообще когда-либо видел в своей короткой жизни — все вещества, сосуды и банки располагаются в строгом порядке. Всё аккуратно, прибрано и чётко расставлено в определённые сосуды и футляры: по нужным отделам, функциям и даже классу опасности. А длинный разделочный стол стоит без единого клочка мусора или ошмётков, тщательно вымыт и натёрт каким-то защитным воском. Дистилляционные сосуды прокалены и спрятаны за стекло. Перегоночные чаны ослепляют медным блеском — без единого пятна ржавчины или коррозии на своих стенках. ________________ Котлы в классе, до самого последнего и захудалого — очевидно, по строгому наказу — буквально вылизаны-надраены учениками до идеальной чистоты. На полу у печей ни следа золы. Значок мракоборца, глумливо сверкнувший в темноте, старательно начищенный, без единой пылинки и пятнышка, располагается параллельно столу, да ещё зачем-то указывает строго на запад. Книги, стопки документов, папки на полках и на столе – ничто не выбивается из строя. Даже скелет человека, что находится здесь в виде пособия, вынудили расположиться как солдата по стойке смирно — вот и стоит он в углу, весь такой грустный и безнадёжный, оттого что его заперли здесь навеки в подземелье, вместе с этим проклятым зельеваром. ________________ — Скажи-ка… А с чего ты начал вообще изучать зелья? — осторожно вдруг спрашивает простодушный Грег. — Наверное, начинал с лечебных? — Отнюдь — с боевых. Они всегда давали неоспоримое и весомое преимущество над противником — грех было этим не пользоваться, — спокойно отвечает ему молодой человек, глянув в окно чердака ратуши: вся эта простецкая деревня видна как на ладони. И тут на чужом столе что-то серебряное ловит его искажённый зайчик — от значка министерского, тоже из серебра — когда в последнем отражается огонёк его палочки. Подходит — там скальпель — поднимает и вертит в руке. Опять в груди возрастает то самое странное чувство: восторга и жуткого благоговения. Скальпель лежит в руке как влитой, словно вторая волшебная палочка. Словно второй “ты”. Будто создан был именно для него. Да, он понимал, что Глава, возможно — возможно — тогда говорила не с ним. Но что, если она всё-таки была права? В том числе, что всё вокруг и было его предназначением? Ведь он чувствует себя здесь так привычно, прямо как дома. Рука методично опускает скальпель в карман — ну а как иначе — ведь это наверняка же существенный вещдок. Затем молодой человек глубоко и жадно вдыхает весь этот аромат чердачный. Запах в лаборатории чувствуется таким насыщенным, густым и разнообразным, что кажется, будто его самого можно зачерпнуть ковшом, запаковать в банки и использовать для варки зелий. — Грег, ты тоже это чувствуешь? — Но что-то в этом аромате заметно и громко выбивается среди всех остальных нот. — Что, по-твоему, я должен почувствовать среди всего этого дерьмища? Краем глаза Шарп видит, как шевелятся его длинноватые волосы на сквозняке. Он оглядывается: окно чердака закрыто, и короткий дымчатый тюль с рюшками и кудлатыми кисточками даже не шелохнётся. Да и рюшки, к слову, уже не выглядят такими гадкими, как раньше — а вполне себе ничего. Он носом ведёт и идёт по шлейфу слабого ветра, что веет с лестницы в самую глубь чердака. И вместе со сквозняком за молодым человеком тянутся, направляются, следуют листья и пальцы грибов — словно кого-то в нём признавая. Шарп подходит к трапециевидному торцу помещения. Пытливо и неторопливо, словно чего-то предвкушая, он проводит по деревянным панелям бледной ладонью и подносит волшебную палочку. Тихо произносит отпирающее заклятие. Медленно и со скрипом открывается потаённая дверь. — О нет. Здоровяка ещё больше начинает мутить. — О да. Темноволосый мракоборец ещё больше доволен собой. Чистый упорядоченный кабинет сменяется грязной, мерзкой, выпачканной в гнилой крови комнатой с сущим смрадом. Вокруг летают мухи. — О Боже… То есть то был холодный цех, а это типа горячий? Повсюду висят разные сухожилия, уши, сосуды, а также настоящие, то есть негрибные пальцы и другие части тел различных существ. — Шарп, здесь повсюду сплошные запрещённые ингредиенты. И это… это что, кости и уши домовых эльфов!? — восклицает бывший браконьер, хватаясь за лоб. — Ну, зато теперь ясно, почему на острове мы ни одного и не встретили. Одних могли съесть в голодное время, а других просто разобрать на ресурсы. — Твою мать!… Следователи проходят чуточку дальше, между стропил чердака, и видят, что на полках ещё другие сосуды стоят. В банках проглядываются очертания эмбрионов: разрезанных, кое-где целых зародышей, кое-где совсем покромсанных, сбитых, побитых. Зачем, правда, их держали здесь в стекле, в древесном спирту — непонятно. Но весьма тоскливое, щиплющее внутренности зрелище. На запотевших стенках банок, словно слеза, сбегает одинокая капля. Затем ещё несколько. Здоровяк заботливо и горько утирает большим пальцем со стекла слёзы. Ведь так у них было с женой уже, наверное, раз шесть. Громила сильно сжимает своими большими пальцами своё такое большое сердце. Ему просто больно. — Это же могли быть… Дети. — Плоды, Маклагген, — поверь, тебе самому будет так проще. Но напарник что-то не отходит от банок. — Абстрагируйся от подобного, от всяких потерь, и убери это всё поглубже куда-то, — сдвоенным голосом холодно говорят зельевар-рассказчик и молодой следователь, — подобные вещи лишь мешают работе. Всегда такие надёжные плечи здоровяка отчего-то сильно просели. Что чувствовал в тот момент Грегори Маклагген? Пожалуй, явно ничего хорошего. Будто кто-то начал вскрывать ему сердце, обнажая там лишь пустоту. Он не хотел на это всё смотреть, он вообще не хотел здесь находиться. Никогда. — Постой, остановись, — воззвал мракоборец к своему напарнику. — Прошу тебя, может, уйдём? Но тот не желал уходить. И ответил, то ли в странное утешение, то ли так, как нужно было именно ему, чтобы цели своей наконец-то достичь и чтобы ему больше никто не мешал: — Чего это ты отступаешь? Ты хочешь сбежать? Ведь ты сам чего только ни делал По долгу службы В браконьерских рядах. — Что?.. — Если говорить о запрещённых ингредиентах… Может, порой цель и оправдывает средства, а, Маклагген? — Что ты такое городишь? — Неужели ты бы не использовал даже запрещённые ингредиенты, чтобы излечиться? — опять спрашивает сдвоенный голос молодого следователя-зельевара, немного сдавливая левую штанину ещё здоровой ноги. — Я… Для себя или даже для жены — не стал бы. Не дано, значит, не дано. Не хочу я излечения за счёт убийств редких животных, тем более разумных существ — к тому же, за счёт браконьерских убийств, обычно особенно зверских. — А, то есть, по твоей логике, нередких и не совсем разумных убивать, значит, можно? Маклагген скривился. — Но что, если бы твоя жена смертельно заболела? Что бы ты тогда сделал? На что бы тогда пошёл? Стали бы тогда твои принципы более гибкими? Рожа здоровяка ещё больше покоробилась. — К слову, парадоксально, что ты так отчаянно желаешь того, что этим женщинам приносило лишь горе — от этой болезни, что поразила весь остров. — Ты не должен так… Ты всё перевираешь. — А что, если Глава была права, обратив тех животных в свой истинный вид? Громила застыл. На этот раз ему уже совсем не хотелось идти навстречу напарнику. — Да и этот бесконечный цикл страданий, боли, проблем — может, тебе повезло, что в него ты не влез. И нет постоянного гвоздя в голове — всё трястись, опекая кого-то. Грегори опустил свои руки: Ведь его друг, его молодой подопечный от него так отдалился, Словно ушёл так далеко В этой как будто растянувшейся по длине комнате, Где они были уже в совершенно разных концах, И казалось, что в том противоположном торце чердака Был уже совсем другой человек. …Хотя, может, он всегда был таким? Тем временем молодой следователь чувствовал здесь не просто старый замшелый трупный смрад, а запах самой настоящей свежей разлагающейся плоти. Вдали помещения штора висела. Он прошёл комнату ногами — отодвинул штору, зашёл за её границу — ногами комнату прошёл он. И, наконец, перед мракоборцами предстаёт во всей своей красе доминанта всего этого ансамбля тухлятины и мерзости. На стене висят распластанные в кандалах несколько существ с различными этапами превращения человека в животное. — Это что, эволюция?.. — Инволюция, Маклагген — но, скорее, что-то вроде неудачных попыток. И действительно, большинство трупов больше похожи на неудавшиеся экземпляры: где-то лопнула кожа, оголив все мышцы, нервы и сосуды, у кого-то искривились кости в бесформенную петлю, явно вызывая у подопытного нестерпимые мучения ещё при жизни. Чья-то половина лица просто стекла на плечо, изуродовав все черты до дикой отвратности. Кто-то так и застыл в позе, наблюдая своё же вскрытое тело с распахнутыми рёбрами. Висит там и существо совсем уже без шеи — с головой, что почти слилась с плечами, глазами, выплывшими на ключицу, ноздрями, уродливо растянутыми на грудину. “Морда” наполовину опухла до нездоровых размеров, будто готова была взорваться, — и с ужасом смотрела на свои такие же разбухшие внутренние органы. Следователь бросает взгляд в особо злачный от испражнений угол комнаты: там стоит чертовски исцарапанная, погрызенная, но уже пустая железная клетка. Шарп подходит к образцам на стене в любопытстве поближе, в очередной раз надевает свою перчатку из чьей-то плёнки, пристально всматривается в останки животного и начинает всё обследовать. Он проводит кончиками пальцев по идеально ровным срезам и безумно аккуратным швам, прямо как на его рукавах. Протянутая рука следователя шевелится в полусгнивших потрохах, что так и отзываются выделением всяких вонючих соков и гнилой крови. Человек внимательно смотрит трупу на сшитые веки. Мясистые брови здоровяка сильно сжимаются, пока тот оглядывает мясо вокруг. — Погоди, разве это не та же структура мяса, что нам пытались скормить по прибытии сюда?.. — Ну, безотходное производство же никто не отменял. Бывший браконьер со своим крепким животом уже просто блюёт фонтаном с недопереваренным зайцем, очередным худосочным бедолагой, которого они словили с очередного утра. Ведь помещение со всех… ________________ …сторон начинает нещадно давить. Становится почти нечем дышать — отовсюду тянет вонью. Голова ходит кругом. Беспокойный растерянный взгляд прыгает из стороны в сторону: Хлопают-громыхают рельефные дверцы полыхающих очагов, где вьются вовсю огненные языки и резкие пляшущие свистящие искры! А из углов начинают подтекать какие-то вязкие лужи. Гостья вновь смотрит влево: чьи-то зубы, азартно пощёлкивая, выстраиваются в ухмыляющийся ряд, множество ушей самых различных форм прилипают к стеклу по направлению к ней. Несколько сплющенных до смерти пикси, плотно набитые в банке с мутным варевом, отдавливают друг другу животы, с нетерпением также прижимаются к стеклу, вытаращив на неё свои гнусные морды. И пикси с вырезанным на животе номером 20 придавливает номер 19-ый. Несколько выпотрошенных чучел, с обтянутой по скелету кожей, тоже поворачивают головы к ней.

За тобой всё ещё следят.

Вновь смотрит вправо: в тот же момент с неприятным склизким звуком в неё впериваются мёртвые выцветшие глаза в едком маринаде. Какая-то коричневая кожа, откуда-то взявшаяся и прибитая к стенам, дышит в угрюмых и мучительных спазмах. Чьи-то когти со скрежетом скребутся наружу.

Тебя всё ещё преследуют.

Вдруг она видит, будто в одной из банок лежат её собственные пальцы вместе с кучей чьих-то странных ногтей. Она смотрит на руки свои: но пальцы же на месте — как так может быть?

И знают, кто ты.

Она смотрит вниз: к ней по полу, прямо к ногам, тянутся-подбираются чьи-то длинные путы и лозы. Девушка невольно конечности под себя поджимает и в стул свой вжимается сильно. Что-то вязкое обильно начинает капать на неё сверху, пачкая её сворачивающийся в спираль воротник. Она смотрит наверх: а на потолке пасть со слюнями стекающими. И тут — прям пред носом её — прям до потолка — свечи внезапно вспыхивают под напором сиреневым пламенем — ну прям ритуальным! Что, наконец, вынуждает её вперёд посмотреть — как бы того она ни хотела. С тяжёлой поступью кожаных сапог на ремнях Внезапно над ней вырастает необычайно Огромная тень. Силуэт заполняет всю высоту помещения, Что подземелье вдруг становится малым относительно него. Или же потолок сильно снижается?.. — Я вырву твоё жалкое сердце, — говорит спокойный мужской голос, — и срублю твою никчёмную голову — и, наконец, посмотрим, что же там внутри. . Сердце пропускает ход. . Вскакивает со стульчика тёплого — в момент спинку свою отрывает от спинки из дерева — она же к стулу почти приросла сценой ранее. — Да бросьте, вы, должно быть, шутите, — пытается она улыбнуться, — занятнейшие чары, но прекратите уже. Девушка настороженно отступает назад, будто в неверии, что сзади есть пространство. Но он наступает. — А что такое? Я тебе уже не нравлюсь? — грязью заскрежетали любезные слова меж его складных зубов. — Ты же сама хотела избавления — и я здесь, чтобы помочь. Молчание. Паника. Срыв. Она непрестанно оглядывается, не может не смотреть себе за спину — а он всё следит — она выбегает за дубовую дверь подземелья, проём — всё бежит и мчится вперёд, по-прежнему вывернув шею к нему — ура, она за пределами класса! Наконец, она вперёд оборачивается. Тормозит, неуклюже и чуть не упавши, подворачивает ноги и ступни. Перед ней та же фигура, что и сзади в проёме. Как и класс весь тот же вокруг. Молчание. Паника. Срыв. Она бросается к двери его кабинета, плечом задевая какой-то сервант — опять тот же класс, опять тот же взгляд — убегает. Несётся опять — спотыкается об очередную вещь, предмет интерьера — затем она бросается к окну — твою мать, бутафорское! — стрелой тут же к другому — будто по старой прожжённой в мозгу привычке лихой, влезать такими славными бёдрами в такое окошечко мелкое — тут явно нужен был опыт-сноровка — выбивает витраж ногами вперёд. Но обратно влетает всё так же ногами вперёд — в тот же класс, уже сквозь окно бутафорское. Летит чрез всё подземелье — мимо него, по-прежнему по центру стоящего, мимо всех его банок и склянок, и ящиков, буфетов, полок, шкафов — к противоположной стене — с грохотом приземляется в груду и башни котлов и ковшей — кое-как выбирается, от души сбрасывая застрявшие котлы на ногах, — убирается в противоположную сторону, подальше от них — все по той же стене, уже к потолку — вместе с ней вращается весь кадр класса, прямо как в бочке, — благо обычное для неё было дело так бегать с помощью магии по стенам и сводам при осмотре-анализе объёмов и зданий. Она влетает по арке свода, продзынькав каблучками прямо над Б-У-К-В-А-М-И на окантовке, — причём взбирается уже на четвереньках, помогая руками, с вывернутой головой, опять глядя в опаске на силуэт — она всё несётся по потолку, и там ей в особенности привычнее как-то — ведь на многочисленных потолках она не только привыкла работать, но порой и прятаться даже когда-то. Скотина, забыла! Здесь же пасть! Тут же хочет назад побежать, но потолок будто спиною вздымается и толкает дальше её, И-И-И та спотыкается о последнюю букву и падает прямо за зубы, прямо в горло — падает к чёрту — шмякается с размаху о плоскость, о камень — поднимается тут же. Что? Опять портал!? Опять этот класс. Голова сильно кругом. Всё перевернулось. Ориентация в прах. И чем дольше она смотрит наверх, на себя же — тем сильнее возникает ощущение, будто пол и потолок постоянно вращаются и меняются местами вместе с ней. А он смотрит на неё сверху вниз и снизу наверх, Возвышается над ней, вознижается под ней, Он отовсюду, везде — И совсем рядом. — Прекрасная работа с пространственной магией — уж мне ли не знать! Прямо основа основ, — нервно смеётся она. — Хотя, на мой взгляд, пасть на потолке — немного безвкусица. Молчание. Паника. Срыв. Но тут её сбивают в плечо, будто какой-то сервант. Что-то унеслось к двери кабинета. — А это явные неполадки со временем — может, у вас барахлит маховик? — в какой-то последней потрескавшейся надежде спрашивает особа. Он всё молчит — но вдруг как-то дико выпучил свои веки. — Нет?.. Опять барышня пытается встать и опять сорваться пытается. Что-то об неё опять спотыкается, как об очередной предмет интерьера, и несётся к окну. Время не просто сбоило: его ощущение будто вообще потеряло всяческий смысл, как и ощущение пространства вокруг. Она поднимается, скользит и шатается, опять сорваться пытается. — Хватит. Он хватает её за за волосы и, дёрнув, тащит к себе. Не успевает та опомниться, как её за запястье с силой хватают — зажимают в мёртвую изящную хватку. Та рыпается, рвануть всё дерзается — поздно, схватили — вновь пробует вырваться — тщетно уже. Правой рукой мужчина резко хватает её за талию и придавливает туго к себе. Ну а левой рукой, следуя от запястья, через ладонь – элегантно проскальзывает и вплетает свои пальцы меж её пальцев. И как в танце, склоняет её под собой. Он улыбается сладко. — Интересно, что первым делом ты решила сбежать, а не достать палочку. Она тут же достаёт свою палочку нескованной свободной рукой. …ошибка. Но поздно. — Так вот ты где. Треск! Он ломает её же палочку её же рукой в своей сжатой ладони. Всё внутри цепенеет — и потерянным взглядом она провожает две звонко упавшие разломившиеся половинки, что укатываются в темень куда-то. Она шугано отрицает ему прямо в лицо, что занимает весь обзор горизонта — весь кадр в глазах — от края до края: — Это всё нереально. Всего этого — нет. Но его голос гудит супротив — опровергает — в прижатую грудину сразу в ответ: — Я бы не был в этом так уверен, — он опять проскальзывает щетиной к дамскому уху, на этот раз по-настоящему обдирая до крови её кожу, — может, здесь есть декораций немного — я постарался — но лишь чтобы боль слегка притупить. Сквозь женское тело так и дребезжит бас этот низкий единый, что разделяется эхом через все её ткани. И пока барышню уже склоняют головой вниз в танцевальной позиции, Она всё гадает, где же эта реальность. Ведь с её происхождением-прошлым, Или из-за работы своей, Или из-за образа мыслить Границы магии непонятны были её уму грязнокровному и полу-кровному, И расплывались частенько. Вот так и было порой для неё всё полу-реальным, И с чем та свыклась, конечно, Но сейчас она чувствовала, Что было особенно, критически, жизненно важным Найти, где же эта грань. — Не стоит ломать себе голову, не беспокойся — всё равно результат будет только один. Исполняя ведущую роль, дамочку прокружив, направляет её в хромающем-перекошенном танце всё спиной вглубь — причём они оба уже ковыляют — ведёт её с силой подальше ещё — и мощно прижимает к наклонной плоскости — столу разделочному. Руки и ноги сцепляют ремни. — Что вы!?.. И над зверем склоняется другой зверь. — Отпустите меня, слышите!? Быстро спустите меня с этого чёртового стола!! Но тут она оглянулась, она поняла. Это была её клетка. Сделанная специально для неё. Её личная, особенная, собственная клетка. Ну, хотя бы она это осознала. Прикованная к столу, она наблюдает саму себя во всех проекциях ортогональных, как в чертежах, во всех ипостасях, где-то-здесь-там-и-тут, опять везде и отовсюду. Одна проекция располагается (где-то) в витражном цветастом окне домишки, глубокого как глазница. Другая смотрит из темноты его кабинета, вместе с рюшками на тюле — но откуда (здесь) в подземелье стропила?.. Ну а третья и четвёртая, кажется, почти не различаются — потому что находятся рядом совсем. Одна лишь пребывает (там) на потолке — (и)ли всё же полу? — а другая торчит прямо (тут) рядом, вместе с банками. Дело плохо. — Мы же с вами коллеги! Неужели мы не друзья?.. — заискивающе она сразу лепечет, к чему-то пытаясь воззвать. — Друзья?? — как же он вдруг начинает в кои-то веки смеяться, аж потрескав стеклом пары склянок, — О-о-о, дорогая, мы будем с тобой гораздо ближе, чем просто друзья. — Погодите, я ведь могу быть полезна, полезна! — Уже торговаться пытается. — У меня же ещё столько работы по замку! Мне ещё столько нужно сделать успеть! И исправить! — Уже слишком поздно — ты ничего не успеешь. А не исправишь так и подавно. — А как же — а как же — ученики, моя должность? — малодушно она всё трещит. — Предыдущего убитого учителя же заменили — так и тебя заменят легко. Ведь всех вокруг меня можно вполне заменить, — гремят диссонансом очередные флаконы вокруг. — Да и о тебе никто и не вспомнит. Гостья бешено стреляет глазами по всему классу, чтобы ну хоть какой-то выход найти, но в это время он уже молвит спокойно-любезно: — Мне надо тебя подготовить. — К чему!?.. Он ещё ближе подходит. Вместо глаз на неё так и уставились дырищи две чёрные — к слову, весьма притягательные. Пуговицы робко и послушно расступаются, как только он слегка проводит пальцами по её камзолу, состоящему из тех самых различных лоскутов и лохмотьев, так тщательно, усердно, хоть и кривовато, сшитых-перешитых-собранных, и уже явно не раз. — Прекратите. И на следующем слое пуговицы тут же расходятся ропотно. — Постойте!.. РАЗДИРАЕТ бесцеремонно и без всякого спроса остатки одежды на ней. В том числе разрывает эти её кривые неаккуратные швы на камзоле — это убожество — в клочья. Ведь совсем без всяких швов гораздо лучше же! Освободившиеся и целиком обнажившиеся груди и бёдра, ободравшись о последние стянутые с них одежды слои, всколыхнулись пружиной и упруго запрыгали обратно на место. — Что вы творите!!? — Она ещё прям возмущается громко. Он в ответ с какой-то невероятной заботой и нежностью лишь проводит ладонью по её щёчке. А она пытается всячески лицо отвернуть в неприятии, непонимании, стыде и испуге. Но он низко и близко почти склоняется над губами её и ________________ Фигура начинает двигаться ей навстречу Раздаётся ГУЛКИЙ раскатистый ГРОХОТ, Стучит расступающаяся и переставляющаяся деревянная мебель вокруг, Звучно скрипит дубовый пол министерский, Раздвигая все свои пропитанные лаком щели, Оголяя камень подземелья. Бесконечные бумаги на этот пол улетают, А часть просто сгорает в жарких печах. Вертикали косяков, фигуру обрамляющих и её подпирающих, Горизонтали ящиков и бюро, Антресолей под ключ, Секретеров, буфетов, шкафов и сервантов, И прочей бюрократической лабуды Трещат, раздвигаясь, и гремят, удаляясь В стороны. И фигура больше не скована жёсткими Уставными вертикалями и горизонталями, Нет больше проклятых лестниц карьерных И коридоров-кишок многодверных, И прутьев нет камеры министерской, За которой с одной стороны сидит преступник, А за другой сам же и следователь. И теперь никто уже не стеснён своими рамками, Ведь нет больше границ, Нет больше различий Между следователем и преступником. Все звания тонут в грохоте мебели И в хлопаньи очагов пышущих, А серебряный значок, Расплавляясь в тех же печах, Отливается в совсем другое уже серебро. Ведь отныне хромота ему совсем не мешает. Подходит опять. — Обещаю, я буду аккуратным. — Что!?.. Прекратите! Утопает в спутанных волосах, вдыхая её всю. Параллельно, с уверенным и ловким нажимом, потихоньку через талии изгиб проскользнув, проводит мозолистыми пальцами по женскому телу раздетому — занятно и с интересом прощупывая и следуя движению её сухожилий и мышц, всё это дело пальпирует, коварно и задумчиво простукивая подушечками пальцев. Холодные фаланги даже лезут пытливо по вспотевшему и разгорячённому позвоночнику леди, проминая позвоночек ей каждый. И чем размереннее были прикосновения, тем большую тревогу они вызывали, и тем активнее вздымалась рывками девичья грудь. Проскаблившись губами и носом к её шее — а затем вниз и ниже ещё — осыпает поцелуями её тело нагое — от которых дама уже скулит и стенает — и что словно уколы — поганят красными отметинами её белёсое тело — и оставляют после себя волны дрожи от совсем не сладострастного предвкушения — а затем возвращаются и устремляются мурашками к следам его пальцев на позвонках. Но эта дрожь сменяется жуткой тряской: Звенькнуло-бренькнуло что-то с подноса. Серебро по призыву сверкает. — Нет, прошу вас! — Проступившие слезы в серебре отразились. С настоящей любовью поднимает свой острый скальпель над ней. И лезвие тут же начинает над телом порхать в его умелых кистях. Кончик лишь кожи касается и почти уже входит-вонзается, как слышится: — Кто-нибудь, ПОМОГИТЕ! — Вот уже громкие всхлипы пошли. — НА ПОМОЩЬ! УМОЛЯЮ! СПАСИТЕ! — Ты же знаешь, что тогда никто не пришёл, — следователь полуприкрыл свои веки. — И я в том числе, — доносится откуда-то далеко-далеко. И он приступает к своему ежедневному ритуалу. Лезвие входит в ткани уже словно в масло — и под женские яркие всхлипы — зельевар осыпает тело всё новыми и новыми поцелуями острого скальпеля — совершая надрезы в местах обозначенных. И начали тут же постепенно стекать, извиваться небольшие меандры струек крови, что были как сок из граната, а тот уже — как цвета рубина. Что ж, как он и обещал, надрезы действительно были аккуратным и безупречными, гадко-чистыми просто — хоть в этом он не обманул, — отчего крови практически не вытекало. Очевидно, прорези хоть и выглядели глубокими, но ничего лишнего не задевали. Наконец, будто бы в жалкое и бесполезное утешенье, он нежно берет девушку за руку и целует её, от локтя до кисти. Каждый палец её, нежно и терпко, сухими губами, кропотливо и выдержанно, каждый изгибчик, всё жаля шипастой бородкой цвета сажи. Долго и размеренно, как-то особенно тщательно и слишком внимательно там пребывая, скрупулезно пробегаясь по коже дыханьем своим — и, к сожалению, оставляя отметины тоже. Наконец, он возвращается к её лицу: он низко и близко склоняется над губами её, и ______________ Фигура начинает двигаться ей навстречу. И строгие плоские ящики министерские Разнесённые уже к стенкам, по сторонам, Эти различные фасады, шуфлядки, комоды, Прорезают узоры растений, акантов, розеток, виньеток и прочей резьбы и рельефных орнаментов, И сухая зачерствевшая дерева тень произрастает растениями настоящими. А листья репейника и крапивы, извиваясь, Покорно скручиваются в спираль вензелей, Колючих и тёмных, Что встают и прогибаются прямо под ним. Её волосы, спутанные, узловатые локоны, Точно так же сворачиваются кротко в спираль, Готовые к нему. Его рама уже сквозит через узоры и листья, Она очень податлива и теперь гораздо более гибкая, Ведь осанку он выправив и гордо склянку держа, Как на портрете величится. И цепь на его ноге — теперь просто лозы, что Послушно и трепетно его щиколотку освобождают, Тоже образуя эту почти свободную раму. Ему не надо больше бежать, Чтобы достичь своей цели. Ведь все цели теперь прямо в руках его, Перед ним и под ним. И теперь хромота его лишь украшает. На зельеварческом вороте и отвёрнутых рукавах травы растут, струятся и развеваются, что уже затем развиваются и обращаются во множество червей и личинок, а те затем следом вываливаются совершенно настоящими из его рукавов. Опять наступая изломанным шагом, он сам то и дело давит с хрустом свои же личинки. Растерянно и дёргаными воплями дудник дудит, нелюдимые спорыши жалобно свирелью щебечут, даже смелые поганки боязливо попискивают и завывают, беспокойные нарциссы визжат — с зельеваром встречаться совсем не хотят. И этот шум-балаган всё срезается: он то падает, то поднимается, то сворачивает перепонки неземноводные, то затухает почти в тишину. Даже его собственные черви и насекомые пытаются скрыться от него где только можно — и к её жути — отчего-то направляются к ней, видимо, оценивая девушку как самое верное убежище. Улитка внутри тоже вдавливается и забивается поглубже куда-то, всё сминая на своём пути. Да ещё туже в спираль заворачивается, завертевшись вместе со всем и без того помещением шатким. И вся мебель опять вокруг кем-то переставлена, прямо как в том номере, прямо как в том домишке, где следователи ночевали когда-то. Ведь гады и стебли вокруг — через звуки свои — а те через волокна её — а те уже через нервы — Они все будто хотят передать ей тревогу-предупреждение или просто весь ум заглушить, Поскольку так ей не хочется впускать в себя эту мысль: Что же дальше может произойти. Ведь при виде всего этого зрелища несусветного И его венца угнетающего Зубы стучат В её уже еле открывающейся челюсти, И мышцы всё дрожат, и конечности сводит, Знаете, как при самом пробирающем холоде, Будто тело твоё пытается согреться, Но тщетно, не может никак, Даже при стольких очагах вокруг, хоть уже и ослабевших, И тебя сковывает он: Самый настоящий страх. Щёлк! Слышится звук расстегивающихся пуговиц напротив. — ...что вы делаете? Оттягивая сухожилия конечностей жертвы, так что трещат все ремни — ноги ей подгибает, насколько возможно — берет её за талию — крепко прижимает вплотную к себе — да так сильно, что мягкие женские груди вздуваются от давления на грубом суконном костюме, а пуговицы врезаются в ореолы ей прямо. Она корёжится лицом: с его воротника, прямо на выпученное декольте, щедро валятся россыпью личинки, пиявки и слизняки — и тоже сразу укрыться спешат в различные её уголки. А его шрам начинает изнутри воспаляться и уже подкапывать гноем. — П-П-Прекратите!.. — Уже вибрирует нижняя губка. И сгорбившись, как и положено, мужчине над женщиной, Он опять прикасается к дамской шейке губами, Целуя прямо в узел-сплетенье её нервов-силков, И покрывает её всю собой, что за ним и не видно женского тела. — Просто расслабься. — Постойте! НЕ НАДО! Он пытается войти в неё, протискиваясь, без приглашения — пробирается, упирается, не влезает, но дальше пытается. Войти опять пробует, тягостно, медленно, везде вены вздувая вокруг от давления. Конечности её бьются в ремнях, будто сделать могут хоть что-то. Она все трясётся и дёргается рефлекторно — но сопротивляться, по сути, ей нечем, беспомощна здесь — и лишь сжимается в жутком отчаянии. Может, она и хотела бы сейчас абстрагироваться. Но проблема была в том, что обычно абстрагируются как раз в то место, где они сейчас отчасти и находились. Он как-то вошёл. Застучали нежеланные и бесплодные толчки заведомо мертвых попыток. Каждый его толчок отзывался по всему её телу — и сердце колотилось всё сильней и сильней — и из ран кровь ритмично изливалась щедрей. Его присутствие в теле было мерзким, отвратным — и в то же время нестерпимо приятным — то всласть всё знобило, то просто тошнило. Он ласкал и лизал её отчего-то налившиеся груди, Пальцами и языком касаясь нежных вершин, Порой то их скручивая, то кусая, то расслабляя, И скребал костюмом по телу нагому, Цепляясь за раны и всё шире их открывая. Вкогтившись одной рукой в стол, Пыхтя над ней, он усердно работает, Сопит и рычит, И стекающие с его лица пот и гной Смешиваются с горькими слёзами женскими Что даже зачатки стонов скрипучих и Мучительно-жалобных Сдавливаются внутри её глотки И выходят порванными, сбитыми Клочками-отрывками мелкими. Как говорилось, независимо от желания и воли, её тело всё равно принимало его — может, так проще лишь было — и взрастило изнутри его часть. Этот мерзко-приятный, сладкий и горький узел внизу живота, что всё скапливался, концентрировался и отовсюду стекался. Он будто внутри распухал с частотой невыносимой — а он действительно уже настоящим объёмом распух — и всё тело желало его прорвать поскорее, вот этот вот узел. Не хотелось, не надо, не принимай! Но груди особенно остервенело и дико Уже так шпарят и кочегарят, Поддают всё вверх-вниз, Как меха для растопки печей И стенки мышц уже бешено тянутся в вожделении-пульсации В дрожащем горячем текучем томлении засокращаться Что нет уже мочи и сил удержаться. — Нет-нет-НЕТ! — всё отрицает и стонет. А он видит её всю — прижимается лицом к ней к лицу — и говорит практически в губы, почти еле касаясь: — Дорогая, не сдерживайся — прими же меня. У тебя просто нет выбора. Она не сможет выдержать столько. Но она принимает. После согласия насильного — в унисон вместе взвыв — он заливает её до упора — она в исступлении сокращается, всё выпивая до капли — живот сразу же ещё больше раздаётся в боках с внутриутробным гулом — от вконец разбухшего внутри множества рук безысходных, чьи пальцы видны уже под кожей её. Они выпирают сквозь ткани, наслаиваются и бурно копошатся внутри друг на друге с давлением сильным, будто женский живот сейчас разорвут. Сразу же следом она послушно и резко скрючивается в непреодолимом позыве — насколько ремни позволяют — да так, что выпячиваются наружу все позвонки — и подрагивающее брюхо исторгает само в себя это множество, что тут же схлынывает-разливается по её телу, направившись ко всем органам, из опавшего живота. Девушка истошно кричит всеми воплями женскими. От, возможно, стольких потерь и потерянных стольких возможностей. А его ранее воспалившийся рубец-шрам, что всё это время покрывался обильнее гроздьми гнойников, наконец, вскрывается на всём протяженьи лица — так что гноем ей всё лицо заливает! Даже в рот попадая, в беспамятстве пока та кричит. Нужно же чем-то капать из глаз без слизняков, правда? Ведь от него они тоже сбегают. Ибо изнутри его лицевых тканей Тоже начинают сыпаться и сбегать черви, пиявки, личинки, Они всё падают, цепляются ей за кожу, И вот какой-то особо жирный слизняк, Два, точнее, Падают ей прямо на нижние веки И заваливаются внутрь за складку, Тоже протискиваются, нервничают, копошатся, Но все-таки заползают внутрь — там укромнее. Ведь нужно помочь ей произвести ещё больше Льющихся слёз Ну не может лишь один человек Выдавать глазной жидкости столько. А зельевар уже отходит от девушки — и всё маячит вокруг, подготавливает, собирает склянки свои, И при каждом его шаге тяжёлом, При каждом на него взгляде Зверские судороги пробивают её тело насквозь. Красным гудит всё в глазах от толчков, Ведь его оставшиеся ветви-путы, Что она приютила, внутри пробираются, Прорастают и ещё глубже срастаются с плотью, Сдавливают везде всё мощней, заполоняют, И продолжают пульсировать и сокращаться вместе с ней и прям в ней. Даже протискиваются через её вены, Явно в них не влезая, Всячески растягивая их изнутри. Она исказилась лицом: его пиявки по ней расползаются и, раз крови им приказано ни капли не брать, припадают к грудям её, налившимся ранее, и внутри которых ветки вен уже проросли почерневшие. И, сокращаясь, эти изначально могильные черви начинают сосать из желез все её соки грудные протухшие. И в ожидании, пока весь процесс ещё продолжается, Прекрасным девушку опорочив, Можно было взять её за руку И опять попытаться галантно утешить. А может, и познакомиться поближе. — Ну, не расстраивайся так. Что-то та пока не отвечает, в спазмах качаясь, — не в себе немного, наверное. Тогда лёгким выверенным циркульным движением он совершает надрез вокруг женской руки у локтя — а кожа там уже сама собой начинает отслаиваться, будто та только этого и ждала, где-то тоже долго томившись. Зацепившись за заусенец, потянув вверх до локтя, по-джентльменски снимает неаккуратную, грубую, такую простецкую и немного дырявую её перчатку-кусище из кожи, оттягивая за собой несколько липких волокон, — и в его умелых руках перчатка разрывается лоскутами и расщепляется в прекрасный узор ажурно-кружевной ткани — что он в итоге в банку кладёт. А перчатки притворщика всё не кончаются! Сначала идёт слой красивый, Потом неприглядный, А потом опять красивый, И мерзкий затем, Пытается добраться до самой сердцевины, До самой её сути, Если она вообще там была. Попутно отрывая себе нервов, сосудов, сухожилий в запасы, среди которых тоже может быть нужная ему деталь — зельевар дальше снимает кожу с руки, как слои с луковицы лирного корня — которую особь-особа сама же бесцеремонно и нагло сожрала — всё приближая участь того, кто вечно примеряет на себя чьи-то перчатки. И кто, видимо, делал это так часто, что уже просто в итоге не мог без них существовать. А он, к слову, в этот раз уже без защиты работает, просто голыми руками, не боясь запятнаться — он ведь никого на себя больше не примеряет. Мерлин, её перчатки и правда всё не кончаются. Нужно продолжить поиски дальше. Клещи достаёт. Дама вдруг очухивается. Орёт. — Опять она кричит. А просто отвечать ты мне будешь сегодня? Отрываются по очереди, вязко, Ногти с фаланг — один за другим, Растягивая и разрывая мягкую розовую нежную ткань, Они отщепляются с безумным вытьём, Ногти, что ценятся такими же зельеварами, И которые на чёрном рынке можно очень выгодно продать, Дабы что-то немного поесть, Чтоб опять их отрастить. Но в рекурсии-спирали этой Ресурс всё-таки когда-то был должен закончиться, Что в конце концов зверь во всех смыслах сам себя поглотит. Клещи колечком слегка предсомкнулись на одном из пальцев. — Просто ответь “Да”. Клещи медленно разъединяют палец с хозяйкой. Орёт дико. — Не так больно, не ври. Вот ещё небольшой надрез — уже больше — уже половина мяса отклеилась и висит — и вот уже полностью безымянный отсёкся и отошел. Отщепляет первый пальчик, второй, третий, четвёртый… Оставляя только обрубок. — Теперь ты не сможешь больше держать в руках палочку и вообще что-либо творить — возрадуйся — может, и разрушать тоже не сможешь. — Как и без кожи, ты больше этими руками ничего не почувствуешь — возрадуйся — ведь и ремней на запястьях в том числе. Особенно чутко и деликатно, слегка щекотя и дыханием струясь, он проскальзывает с инструментами вниз по ножкам. Конечно, она спазмирует от этого ещё интенсивней и ярче. Преклонив одно колено здоровое, щекой чашечки ей обнимая, бережно с девушки снимает сапожки. Мельком зыркнув на них и задумавшись, затем всё-таки снимает носок — всё равно он дырявый и здесь бесполезен — никто новый никогда не подарит, никто её уже не освободит. Видит ножек эти изгибы и откуда ноги растут, Не удержавшись и лизнув мимолетно Эту женскую нерукотворно раскроившуюся щёлочку, Что сразу он хочет и ОТРЫВАЕТ ей подошвы, Плотные, толстые корки у стоп, Явно постоянно от кого-то и куда-то бегущих, Но теперь не убежит точно, Отчего ту же щёлку он знатно всосал. Только с ногами продолжить тот хочет, как понимает по стону-крику определённому, дикому… — А-АХ, А-А-Х, А-А-АХ! …и учащённой пульсации тела полусмешавшегося — та уже готова опять. Созрела. Трубки, что выглядят как ленточные черви, будто только и вожделеющие забраться куда-то в брюхо, извиваясь, неумолимо подползают к столу. Пробравшись, просунувшись, наконец, через все её эти бесконечные Трепещущие складочки, клапаны, дырочки, Изгибы и желобки, Десятки пар рук изнутри пролезают Через разрезы от скальпеля, И трубки снаружи им отвечают, Вставляясь в эти отверстия, И пришивает игла Эти трубки прям к плоти. Окончательно проникнув в её органы тела, с ними даже срастившись, Он гнездится внутри и разбухает, переполняет, И от такого проникновения, от такого вмешательства Под кожей вздуваются громадными опухолями воспалённые органы тела, Словно лопнут вот-вот. РЕЗКО! Лапы сдавливают всё изнутри — и продолжают давить. — А-А-АХ! А-А-А-А-АХ! А-А-А-А-А-А-АХ! Во множественном орга(ни)зме изливается она всеми этими бесконечными женскими соками, что льются через подшитые надрезы по трубкам наружу. Нездоровые органы начинают все сокращаться, сжиматься и раздуваться буграми опять. Пресловутые женские жидкости теперь разливаются повсюду-вокруг, по всем направлениям: вверх-вниз, вправо-влево, вдоль-поперёк, зигзагом, по спирали, петляя — прямо как текст всегда в её же блокноте. Что как раз развивал, так сказать, это самое пространственное мышление. И она чувствует, будто сама льётся по всем этим новым для себя сосудам евоным — во все стороны, параллельно и одновременно, частично ощущая себя везде и внутри этих трубок и стёкол. По одной из них побежала отпетая желчь цвета били-рубина. И еле накапала в ма-а-ленький флакончик. Она была концентрированной, но её было немного совсем. Одно место руки давят всё сильнее и сильнее, умело и точно стимулируют всё больше и больше, прям до конца выжимают, так что орган слишком щедро отдаёт свою жижу, что из шва уже подтекает и брюхо каплями насквозь расплавляет — жидкость брызгает на камень внизу и шипит даже на нём. А трубка от органа торчит из стекла особо толстенного. Но погодите, это же не её жидкость, откуда её столько? Ей подбросили! Ну а кровь что? Сердце обречённой от всего этого уже давно захлёбывается и сбивается, бурлящая кровь начинает прыгать по его змеевидному сосуду, и диаграмма в блокноте уже превращается в кардиограмму её крови — достаточно блокнот лишь налево склонить. Стремясь по стеклу, кровь выглядит очень густой, да и вязкости странной. И будто с облегчением возвращается на подогрев, когда та закручивается в воронке и оседает на дно склянки, что стоит над горелкой — ну и немудрено — кровь же грязная. А он всё ищет, видит-следит и с восхищением даже ей говорит: — Да ты прямо загадка! Что разберу я всю без остатка. После слов этих сразу, Только она хочет что-то ответить, Как девушка чувствует вдруг Новый страшный позыв. Будто кто-то изнутри режет-свербит высокими трелями по натянувшимся, как смычки, венам и тканям. И бьются в конвульсиях о каменный пол Дамские ножки, уже без подошвы, сапожек, Ведь вместе с разрываемыми связками, Во множестве воев и рёвов, Путы всё тело тоже изнутри разрывают И её тут же вовсю распирает От собственных органов, что наружу Начинают вырождаться и извергаться Через все её новые щели, Ведь больше из потрохов уже ничего не дожать. Сквозь клетку из ребёр и меж уже не таких пышных грудей вылазят увесистые лёгкие, Будто когда-то подпорченные, но в то же время слегка восстановившиеся, Очевидно, хозяйка любила когда-то Огоньком меж зубов побаловаться, Но потом зачем-то опомнилась и завязала. Правда, теперь уже синие лёгкие рассекает и испещряет Другая чужеродная подгнивающая сеть из сосудов. Какая досада, и смысл тогда было отказываться когда-то от вредных привычек? Всё равно не они были её приговором. Печень разрушена тоже была как-то давненько, Но, в отличие от лёгких, восстановилась похуже, Ведь за короткий период была изъедена чем-то слишком крепким, Но потом всё равно подтачивалась слабеньким, но постоянным. А поджелудочная вообще не хочет вылазить: еле-еле путы выталкивают её через щель в теле, рьяно расширяя отверстие — орган просто невероятно огромный, даже будучи дожатым вконец. Очередной рывок рук схваткой сжимает тело подопытной Так, что все испражнения тут же потоком струятся по дивным ногам. И через брюхо лентой лезет Кишка. Зельевар эту ленту хватает, И растягивая из стороны в сторону, и исследуя, Кольцами погружает в чан с чёрной дырой. Эта особь явно жрала всё подряд, Всегда сметала всё сразу, что только давали, без разбору, даже всякую дрянь, Потому что кишечник долго затем мог остаться Пустым и голодным. Она изуродовалась лицом: На запах и консистенцию испражнений Прибегают те самые опарыши, личинки и мухи, Чтобы поесть её сладких масс вместе с её ножками сладкими, Те начинают яростно кишеть и переполнять её ноги, Так и выгибаясь в беспокойных позах С неровным нескончаемым шорохом. Девушка от такого уже просто выпадает в нерастворимый осадок. Тем временем глаза зельевара жадно перебегают от объекта к объекту в стекляшках, что пока ещё живы. Чего же он так желает найти? Определённую часть, которая нужна именно ему, для его собственных нужд, может, даже для своего излечения. Там должна быть эта деталь. Может, снять шкуру? Не на ночь, а на всю жизнь, конечно — в смысле, лишь кожу остальную. Заодно добудет побольше сухожилий, артерий, мышечной ткани и даже костей. Но если ту деталь он вдруг не найдёт, то, может, хотя бы оболочку из особи красивую сделает? Ведь это женское чучело просто создано для того, чтоб из неё чучело сделать. С её вечными бантами на вороте-горле, с её этим камзолом и очками на глупой макушке. И с вечным гнездом из спутанных волос на голове, где давно уже вороньё поселилось и гаркало над этим пугалом бесполезным. Может, помочь ей всей, наконец, преобразиться во что-то поистине безупречное в его руках? Задумчиво заносит своей морщинистой высушенной рукой скальпель ей между глаз. — Ведь если я сделаю из тебя чучело, ты меня точно никогда не покинешь, как все остальные когда-то. И также вреда никакого не сделаешь. А жертва еле воздух хватает отчаянно — ведь кислорода для лёгких в банке уже немного совсем. …ладно, можно и оставить этот каркас. Ведь всё уже обескровлено и изъято. Да и он был так аккуратен, чтоб лишнего не разрезать — невольно он же сам так старался сохранить её оболочку, ну или хотя бы излишне не прорывать. — Но ты теперь станешь созданьем моим, — прогудело решение. — Н-н-нет, н-нет, я н-не-е… — вздёрнувшись вдруг наконец, пытается она выдавить, но лишь заикается рьяно, еле размыкая сведенные челюсти. — Ум-м-м-моляю, отп-п-п-п-пустите… Зельевар, аж заморгав, удивлённо поворачивается к банкам с выпотрошенными органами, а потом опять к ней. — Ты, видимо, как раз из не совсем разумных существ? Или это ты, должно быть, так шутишь? — Я-я-я-я-я… — Молчать — отвечать уже поздно. — От-от-отпусти-и-те-е м-м-ме-ня… — плачет. — Хватит блеять, — молвит он этой одеревеневшей козе на закланье, — ты ведь должна быть красивой, КРАСИВОЙ, — натянувши клыки на каком-то слишком морщинистом лице, от зельевара продралась вежливая угроза со скальпелем, что уставился ей прямо в центр лба — кажись, тот даже вдруг рассердился. Был всегда таким спокойным, а теперь — Совсем с ума сошёл. Только поздно как-то до неё начало доходить. — Но я знаю, как и здесь тебе помочь. И лишь прекраснее сделать. Девушка бешено вертит своей башкой из стороны в сторону, явно не желая продолжения, дребезжа остатками нервов и чувств. Но резкий мощный хват мужской руки сжимает её за челюсти — и любезно, и жёстко придавливает-фиксирует дамскую голову обратно к столу деревянному. — Не стоит дёргаться — будет лишь хуже. Нужно её грязное рыло пошире раскрыть, И хорошенько прочистить рот её срамный, Вычистить даже стерильно. Вздымается спина жертвы будто от рвоты: И изо рта сразу вылазит Её язык-внутренность, Что двумя руками раздваивается, И эти уже почерневшие смешанные руки, Раздвигая пошире ей рот, Насильно растягивают уголки прямо к ушам, прямо до нагубных разрывов, Будто кто-то яро пытается сбежать изнутри её пасти. А он берёт её эти руки-лизалы, своим лизалом обходительно тоже к ним прижимаясь, И оттягивая, и выкручивая их основание, И-И-И наконец-то он ОТРЕЗАЕТ ЭТОТ ЧЁРТОВ ЯЗЫК! Этот её бестолковый, длинный язык без костей, Припухший и скверный, Что теперь она не может связать и двух слов Или двух рук. И перестаёт даже помнить За вечно смеющимся ртом поначалу Вкус детского пива. Вот что теперь является настоящей безвкусицей. Следом все зубы вываливаются из гнёзд Вместе с сосудиками-нервами — Вытолкнули изнутри их чёрные лапы. И по очереди эти зубки звенят О дно подставленной банки. — М-МЛН-Х!!.. Пмл-Г!.. Чмокает, чавкает девушка Беззубым ртом в страхе и ужасе, Мычит, Пытается что-то произнести, Но не может. — Теперь ты уже не сможешь никого укусить. И меня в том числе, — опять выпячиваются на жертву морщинистые веки зельевара, — отныне тебя можно и рядом оставить. Рыдает. Всё нескончаемые слёзы и сопли, Заливаются через зажеванные внутрь одряхлевшие губы, Что аж вместе со слюнями обратно стекают и, выливаясь, капают вниз, Ибо оголившаяся и очищенная уже просто этим всем начинает захлёбываться. Почти очищенная. Ведь истинные викторианские блохи и вши уже давно сбежали, спасаясь в её шевелюру с узлами, будто в некогда забытые родные края. Но тут волосы сзади кто-то делает "чик"! Плавно порхая, с насекомыми вместе, локоны огненные закручиваются вихрем по воздуху, добела выжигаясь-седея, и оседают в оборотное зелье в бутылочке. И вновь он низко и близко склоняется губами над ней и… _____________ Фигура начинает двигаться ей навстречу. Нет, нет!.. Девушка уже так устала, она не хочет больше этого видеть. Очень и очень устала. Она так замучена. Почти в темноте полной, глухой и непроглядной, Где потрескивает последний огонёк и мигает в каркасном фонаре, Ведь все остальные свечи и очаги уже давно потухли и просто дымятся, В полном безмолвии, Вокруг фигуры струятся волнами И вместе покачиваются Чёрные колосья культурных злаков и сорняков бескультурных, Плесень уже покрывается плесенью, а грибы уже покрываются грибами. Из углов вокруг уже давно разлилось настоящее болото, что сейчас кипит и бурлит с пузырями, И где девушка, прямо вместе со столом, уже утопает. Фигура идёт, Взмахнув своим рукавом в приглашенье: Отказа он уже и не примет. Ведь она сама пожелала остаться в этом болоте, в этой ловушке, трясине, в которую она изначально пришла и из которой не захотела выходить, пока был ещё шанс. Травы колышутся, терновые ветки снуют, И ласково по рукам ей проходят, В то же время остротами уже так закололи, Но в объятия всё равно свои принимают, Ведь она теперь среди них. И среди этих покалывающих кожу увядающих листьев репейника и крапивы она будто сама уже подобна растению, так что остатки волос поседевших уже вовсю сплетаются узлами с травой. Но даже такие примитивные мысли В голову не лезут совсем, Что уж там говорить про абстрактные: Они просто уже переливаются из пустого в порожнее. Зельевар плавно направляется к ней, Размеренно и совсем не спеша, Прямо по камням и кочкам болота. Растения расступаются, наконец, перед главным, И когда он идёт, опять своей ладонью шмыгнув, Все венки с потолка осыпаются и мимо летят сквозь пространство, Травы с грибами всё тянутся за силуэтом, А затем утопают, загнивая, разлагаясь и растворяясь в котлах навсегда, Возможно, чем-то новым оборачиваясь в его руках, А может быть, просто исчезая навеки. И запечатлев этот вид, Рама совсем рассыпается там, Где он лишь коснётся в очередном жесте, И около ноги нет уже даже лозы, Даже трубок нет и червей тоже. Ведь он нашёл свое призвание, А призвание нашло его, Обретя в своих руках настоящий размах, И здесь настоящую свободу. Он приближается, Кадр уже слишком сильно мигает, Будто кто-то свет отрубает, в фонаре с тем огоньком жалким, И с каждым кадром, каждым отрывистым видом, после очередной темноты, Он был все ближе, даже почти и не шагая вперёд. Беззвучно взяв что-то с подноса, он подходит. Она расплылась и опустилась лицом: на её теле расцветают живописные трупные пятна — становятся все чётче, констрастнее, множественнее, — синие, зелёные, фиолетовые, просто гнилые — настоящее произведение искусства. Видимо, до её взора с опозданием дошёл, наконец, этот вид с тех времен, когда в теле ещё была кровь. Всё тело уже давно высушилось как у мумии, и оставшаяся кожа обтягивала кости и истощённые мышцы. Твари божьи уже так всё прожрали внизу, что кусочки сухой плоти свисают, отваливаются вместе с нечистотами и падают на пол. Уже давно прижились внутри эти ползучие всякие. И будто трупное окоченение уже постигло всё тело почти. Девушка выглядит как практически угаснувший зверь, уже слишком долго чахнущий и подыхающий. Зверь, что с высохшей слюнной пеной у рта просто уже хрипит и сипит, и еле-еле шевелит грудиной, скорее, уже по старой доброй привычке — и дышит стекающим по стенкам тонущим звуком. Сердце уже слабо колышется: кровь совсем не прыгает вверх-вниз, а уже едва следует по ровной горизонтальной трубке стеклянной, всё замедляясь в тихой линии. Подошедший вновь прижимается к её шее — и опять вожделенно затягивает своей носоглоткой её запах — изменившийся, уже тошнотворный аромат разложения. Правда она теперь красивая? — Да. Вот теперь ты прекрасна по-настоящему, — тот весьма и весьма очарованно глядит на обескровленную иссушенную женщину с пожранными ногами, со свисающими обвисшими грудями, — и покров остался практически неделимым, как и должен быть, как и у всех остальных — и теперь почти завершён. С гадами только слегка переборщил. Рука со скальпелем заносится над ней. Почти?.. — Ты готова? Он же не должен был... Не надо! — Зачем это? Я же всегда иду к своей цели. До конца. Начинает подносить скальпель ей прямо к лицу. ОСТАНОВИСЬ! Словив пару искр откуда-то из почти затонувшей печи — жертва выдирает культю из сожжённых ремней — бьёт изо всех сил по вороту зельевара — и останавливает скальпель — так что тот ей вонзается в этот высохший обрубок, без пальцев, практически до кости оголившийся — что уже больше похож на трухлявую палку. — Что же ты раньше так не сопротивлялась? Последними этими искрами вспыхнув в глазах — она же может его просто убить — почти уже вдоволь нагревает лезвие вместе с кистью держателя. А тот даже глазом не поведёт. Загнанный зверь уже будто видит чёрный обуглившийся череп мучителя. …но нет. Не посмеет. Если она не может теперь ничего создавать В компенсацию, То и разрушать не сможет подавно, Да и вообще зареклась никогда такого не делать. Не может она сжечь ничего. А его — так тем более. К тому же, может, на самом деле она заслужила всё это?.. Увы, оборвав этот последний позыв, Остаётся лишь только руки свои опустить, Точнее, то, что от них лишь осталось. И девушка, к сожалению, не расплавляет Лезвие вместе с мужской рукой В своём высушенном остатке ладони. А он проводит взглядом обвисшую оглоблю, которую уже даже не прижимают ремни, и вновь глядит на девичье лицо. — Почему за всё время ты мне так и не отозвалась? — говорит тот с каким-то отпечатком мельчайшей частицы тоски. — Ты знаешь, кто я, — но так сама и не назвала меня, моё звание. Или ты так и не смогла определиться и выбрать? Однако она и правда теперь не ответит, даже уже в такой тишине — у неё нет ни пальцев, ни слуха, ни языка, ничего почти не осталось. Но естественно! Уже вытаскивает, наконец, ей это сердце, ведь: — Оно тебе больше не нужно. Тоже кидает его в банку. — А теперь… Хочешь от меня поцелуй? Он мягко и заботливо обнимает её пальцами сзади, за головку полулысую. Бережно поправляет почти съехавшие на правый глаз очки — обратно на лоб. Он к ней приблизился. Его шрам, давно целиком опорожнившись, уже просто зияет пустотой в раскрывшихся тканях. Из этой пустоты на неё так и уставился этот глаз, от которого просто слепнешь — не встречая навстречу встречных лучей. Он особенно внимательно смотрит на неё всю, на абсолютно облупленную. Глаз крутится во все стороны, ищет, исследует, снаружи и изнутри, по своим же ветвям и по своим же банкам. Может, когда-нибудь, он тоже отделится от хозяина и к кому-нибудь перейдёт, но не сегодня. Наконец, зельевар пришивает женские веки на верх и на низ, чтобы девушка своих глаз уже никогда с ним и не сомкнула. И этот его левый пустой глаз Смотрит ей прямо в правый, И тоже левая рука, что не дрогнет, Вместе со скальпелем Медленно заползает По направлению к ней, Что она уже чувствует Это дыхание металла. Хоть девушка уже и слишком устала, Когда лезвие к склере подходит, Всё равно зрачки её Расширяются в страхе, борьбе, Будто так и приглашают внутрь к себе, Что грех было в такие широкие зрачки не залезть. И теперь уже 19-ый номер не отпускает номер 20-ый. Отражение острия уже видится в самом оке. Скоро лезвие встретится с ним, Вот-вот Оно порвёт И пробьёт Зеркальную гладь, Оно неизбежно, Оно уже здесь, Миллиметр остался, Ещё меньше, Ничтожно мало, Ещё чуть-чуть — и… …но нет на сей раз никакого спасения в повторениях этих, сколько бы раз кто-то из них — или они все — ни оттягивал этот момент — отчего становилось лишь хуже. Сейчас никого уже нет. Никто не поможет. Ничто не мешает. И он продолжает. Заточенный металл Уверенно, точно Касается склеры И Всё-таки Протыкает поверхность, Она вытекает, Он входит всё глубже и глубже, Раздвигая всё щель, Со слякотью, слизью, Входит по рукоять Зеркальная гладь её глаза Окисляется пятнами мрака От его серебряного скальпеля В бесчисленных отражениях Зеркал друг в друге Последний её крик Разлетается по стенам подземелья Вылетая и расщепляясь Что загибается В разложенных звуках И разливается Мно Жест вом Голос Ов В Б е с к о н е ч н о с т и