1. Бывший друг, нынешний торчок

      Я подхожу к пабу без пяти шесть. Тимура на месте нет, поэтому я пишу ему. Отвечает моментально: «Не жди. Заходи внутрь», не оговаривает то, что и заказ я могу заранее сделать, чтобы к его приходу сидр и пиво вместе с гренками стояли на столе. Я уточняю у него заказ и заглядываю внутрь.       Меня встречает уютная атмосфера воссозданного образа средневековья: большие деревянные столы, длинные скамейки с подушками, стены выполнены под камень, висят гобелены, а кое-где стоят рыцарские доспехи. За баром сегодня Маша, видит меня и поднимает руку. Я киваю ей в ответ и иду на наше привычное с Тимуром место, которое никто не занял. Меню мне приносит официантка с ярким макияжем и в венгерском платье, очень похожим моделью на национальное одеяние. Я сразу делаю заказ, а меню откладываю на край стола.       Тимура долго не дожидаюсь, но напитки нам приносят быстрее. Он также приветствует Машу за стойкой, а потом уверенно направляется ко мне. Улыбается зубами и протягивает руку. Я замечаю новые рисунки на ногтях.       — Обновился? — Я демонстрирую свои короткие пальцы.       Тимур усмехается.       — Федь, как ты только замечаешь? — Усаживается напротив меня. — Твои руки тоже на высоте. — Отсылает мне лучезарную улыбку.       Сегодня он одет в белую футболку поверх чёрной водолазки, заправлены они в прямые полосатые штаны, на которых бренчит маленькая цепь. Вокруг шеи несколько серебряных украшений, а в левом ухе висит крест. Он показывает мне свои пальцы: мизинцы, средние и большие пальцы чёрные, безымянные и указательные телесного цвета. На правом безымянном кольцо, на левом — три точки, увеличивающиеся в диаметре, на правом указательном маленький Иисус, на левом — горизонтальные чёрные полосы.       — Мать сказала, ещё раз ногти покрашу, мне звезда. — Тимур убирает руки. На стол ставят гренки. — А я даже с ней не живу! Что она мне сделает? — Он бездыханно запускает пальцы в чёрные крашенные волосы. — Почему ей надо контролировать то, что к её жизни не относится?       — Ну, она же тебя родила, — киваю я, — ты ей жизнью обязан!       — Я этой жизни не просил, между-у прочим, — манерно произносит он, а потом наклоняется ко мне. — Ну рассказывай! Что там с этим мужиком? Ты же его встретил?       — Да. Месяц почти искал, и надо же! Нашёл. — Тяну улыбку.       Месяц назад мы с Тимуром шли в паб, ничего особенного, как обычно, собирались к шести, и из ниоткуда — как мне тогда показалось — появился мужик. Тронул меня сзади за плечо, а потом толкнул в руки большой бумажный конверт, А4, и поспешил убраться.       Ни я, ни Тимур ничего не поняли, стояли, смотрели ему вслед, а потом раскрыли конверт. Внутри были деньги, в основном пятитысячные купюры. Подумали сразу, что это фальшивомонетчик, который решил избавиться от того, что наклепал. За ним ехали копы. Ему нужно было спрятаться. А деньги он решил передать тому, на кого не подумают — случайный прохожий, и им почему-то стал я. Сначала думали деньги выкинуть, но Тимур сказал, что, может быть — может быть! — деньги настоящие? Пошли в паб и попросили проверить несколько купюр. Результат поверг нас в шок, поскольку выбранные наобум купюры были настоящими. Конечно, мы на этом не остановились, и проверили ещё и ещё, пока не достали Машу в край. Она хотела нас выставить за дверь, а мы решили себя осадить и сели за стол. Стали размышлять, что вообще произошло, почему.       — Может, он тебя с кем-то попутал? — предположил Тимур.       — Он меня со спины видел! Как можно было перепутать того, чьего лица не видишь?       — Тоже верно. Что же тогда это значит?       Я и не знал, что думать по этому поводу. От денег, которые пришли с небес, ничего хорошего ждать не стоит. Карма возьмёт своё.       Я хотел избавиться от денег, но Тимур сказал попридержать их, может быть, у нас получится выследить этого мужика. Его план был прост: если предположить, что деньги действительно должны были переданы быть мне, значит, этот мужик видел меня и не раз, он знал, как я выгляжу, даже со спины. Возможно, наличие Тимура так же было отличительным знаком. Из этого следовало, что он видел нас здесь, на пути к пабу, раньше. Потом Тимур обратил внимание на его внешний вид: он был в сером костюме и с портфелем. Возможно, он работник одного из бизнес-центров неподалёку. А в паб мы всегда ходили к шести, а рабочий день заканчивается в пять-шесть, то есть это время соотносится с тем, что мужик мог видеть меня несколько раз по пути с работы. Эту гипотезу и стали развивать. Ошивались около бизнес-центров, смотрели, как люди покидали здания, и выискивали одного. Иногда со мной был Тимур, иногда я был один, но я, честно, не преследовал цели кого-то найти, просто полагался на случай. И этот случай сыграл мне на руку, буквально в прошлую пятницу.       — И что, Федь? — с жаром спрашивает Тимур. — Он что-то сказал?       — Да я… Да как сказать. — Я опускаю голову. — Ничего вразумительного он не сказал, но он точно хотел отдать этот конверт мне. То есть… А… — Я поднимаю лицо и выдыхаю. Вспоминаю сцену, где я вижу этот самый серый костюм и портфель, как цепляюсь за элементы знакомого лица, которое зарисовал месяц назад на конверте ручкой, чтобы не забыть, как оно выглядит. — Я подошёл к нему, одёрнул. И он выглядел так… Будто не должен был меня увидеть. Он… Весь напрягся. — Лицо мужчины покрылось морщинами: семь горизонтальных линий пролегло на лбу, подпираемые вертикальными чёрточками от бровей, глаза округлились, рот открылся. Я думал, что он заорёт или что-то в таком духе, и я был уверен, он бы убежал, но остался на месте, видя моё непонимание. — Он спросил, что мне надо. Ещё денег, и всё такое. Он сказал, что заработает ещё и отдаст мне. А я спросил, — я опускаю голову и смотрю на Тимура, в серых глазах которого плещется детский интерес, который сам он еле удерживает, закусив губу, — зачем мне его деньги, кто он такой. Он выглядел просто ошарашенным. И спросил: «Ты не помнишь?», и прежде, чем я сказал, что не помню, он улыбнулся. Но не нормально. Будто это облегчение, но такое… Которое избавляет тебя от всех грехов. Мне это так показалось. Он сказал, что раз не помню, так даже лучше. И добавил, что скопит ещё немного денег и снова передаст их. Я был… Я был в таком шоке! — Я взмахиваю руками. — Что просто не знал, что делать, и отпустил его!       — Но теперь ты знаешь, где он работает, так что можно будет выловить его снова! — приободряется Тимур.       — Не знаю даже, хочу я этого или нет. — Я опускаю взгляд на грейпфрутовый сидр. — Что он имел в виду под «не помнишь»? Чего я не помню? Его? — Смотрю на Тимура, хмуря брови. — Я его в жизни ни разу не видел. Может, он попутал?       — Ну-у, — Тимур отпивает тёмное пиво, — хм-м, он увидел тебя перед собой… Если бы он ошибся, разве он бы не понял этого? — Снова пригубил. — Но мог и обознаться. Принять тебя за другого человека. Вполне. Согласен. Но-о! Федь, я считаю, шансами надо пользоваться.       — Да какие шансы? — Я широко отрытыми глазами смотрю на Тимура, не улавливая в нём понимания моего состояния. — Это же странно! Откуда мне знать, откуда он эти деньги достал? А если он потом на меня ещё в суд подаст?       — За что? — возражает Тимур. — Не, Федь, ты нагнетаешь. Да-а, ситуация дико — дико! — странная, я согласен, не отрицаю, но если тебе дают деньги — халявные деньги, зачем отказываться? Используй их в своё благо! Ну-у, или отдай нуждающимся. — Он ухмыляется.       — Не буду я тебе ничего отдавать. — Отпиваю сидр.       — Во-от! Поэтому не ломайся и бери, что дают. Сколько там? Ты же посчитал? — Тимур изгибает правую бровь.       — Да… — нехотя отвечаю я.       — И сколько там? Скажи-скажи-и. — Снова показывает зубы.       — Я не записывал… — Тимур испытывающе смотрит, кивает и облизывает губы. — Больше миллиона.       — Хорошо! — втягивается он и хватает бокал.       Когда я смотрел мужику в карие глаза, когда он понял, что я его не знаю — как он сказал, «не помню» — я почувствовал, будто что-то упускаю, будто чего-то не понимаю на базовом уровне, которым всем вокруг ясен. Это было странно. Непонятно. Это шелушилось внутри глаз, вызывая недомогания. Ещё мужик сказал, что я могу потратить деньги на что угодно, могу вложиться в автомобиль или мотоцикл, в квартиру или дачный домик. Он потом ещё накинет. Это было какое-то безумие. Так не происходит в жизни без видимых причин. Что-то здесь не так, но что именно, мне никак не узнать, если этот мужик не скажет, но ему только на руку то, что я не знаю.       — Федь, ты чего-о? — улыбается мне Тимур. — Расслабься. Иногда судьба к нам благосклоннее, чем мы привыкли думать, и её подарки нужно принимать!       Я усмехаюсь и беру гренку с сыром.       Может быть и так.       — Сессию нормально закрыл? — спрашивает между делом.       Основной вопрос мы утрясли, теперь можно поговорить о привычном.       — Да. Теперь три долгих месяца каникул! — Я потягиваюсь.       — Ты же рисовать будешь, — предвидит он с усмешкой.       — Так деньги нужны, — ахаю я. — Лето — хороший вариант подзаработать и прокачать свой скилл.       — Да, про заработать — это прекрасно. Хотя-я ты можешь и не работать.       — Эти деньги кончатся, а я не хочу расслабляться. Один день, два, три, и всё, воина не узнать!       — Не преувеличивай! За пару дней твои навыки не скукожатся. — Тимур ест гренку.       — А у тебя как? Вообще. И на работе.       Тимур вздыхает и показывает кончик языка.       — Пахаю. Пахаю ради того, чтобы жить.       — То есть ничего хорошего? — улыбаюсь я.       — Нет, хорошее есть! Но меня больше веселят твои истории. Вот бы в моей жизни появился мужик… Лучше женщина, конечно, — он играет бровями, — и дала мне миллио-он ни с того ни с сего…       — Слушай, миллион — это не так много. Особенно в рублях. Пару раз в магазин, и всё, не осталось.       — Тоже верно, — соглашается Тимур и берёт вторую гренку, — не думал написать по этому поводу какой-нибудь комедийный номер?       — В плане?       — Стендап, — поясняет он, — люди так офигеют.       — Давай не будем больше эксплуатировать эту тему и сделаем вид, что этого не было.       — Не хочешь говорить об этом? — чистосердечно удивляется Тимур, раскрывая серые глаза.       — Да как-то… Нет. Мутная история. — Я мотаю головой и вздыхаю. — Не знаю, очень и очень странно.       — Согласен. Надеюсь, что все твои подозрения будут напрасны! — Тимур поднимает бокал, я чокаю с ним.       Вечер медленно течёт, мы хмелеем, но остаёмся достаточно трезвыми, чтобы не орать во всю глотку и вести себя прилично. За первым бокалом идёт второй, а за вторым и третий, у Тимура — это уже четвёртый. По нему так вообще не скажешь, что он пьянеет. Никак себя не выдаёт и даже способен рассуждать на разные философские темы.       — Вот взять богов, — раскидывает он руки, — это ведь лишь желание человека — его проекция его собственных желаний о всемогуществе. О том, какой он крутой и звездатый, просто чтобы прямо об этом не говорить, он взял и сместил фигуру. Но пото-ом это переросло в какую-то форму поклонения и даже мазохизма, — он отпивает и хрустит сырной палочкой, — мол, нужно жить так и так, и никак по-другому! Странно всё это, не понимаю.       — А с чем ты связываешь тот факт, что раньше было многобожие, а потом мы пришли к единобожию?       — Человеческая лень? — усмехается Тимур. — Знаешь, богов много, мифов много, а верить в кого-то одного удобно и практично. И никто путаться не будет! Все знают, о ком идёт речь, хотя взять то же христианство… У них ведь не единобожие. Отец, — он загибает пальцы, — сын и святой дух — это уже три фигуры! А не одна.       — Вообще говорят, что всё это одна фигура, просто бог сам себе отец и предок.       — И получа-ается, что никакого сына он не посылал за человеческие грехи?       — Да, он сам себя отправил.       Тимур промаргивается.       — О-очень странно. — Он допивает пиво и отставляет бокал.       В этот момент группа из пяти парней буквально заламывает в паб и начинает угорать. Как дикие гиены. Смеются друг над другом и потешаются. Я сразу хмурюсь. Они подходят к барной стойке и очень громко, перебивая друг друга, обращаются к Маше. Зрелище отталкивающее, но Маша выслушивает их и улыбается. Один из этой компании, парень с выбеленными, короткими волосами осматривается по периметру, а потом замечает меня. Я тут же отвожу взгляд.       — Стрёмные, — шепчу Тимуру.       — Если будут балаганить, их просто отсюда вышвырнут.       — Надеюсь. — Я невольно поднимаю взгляд, а этот белобрысый как смотрел на меня, так и смотрит.       Я не успеваю посмотреть на что-то ещё, потому что он целенаправленно идёт к нашему столу. Я весь напрягаюсь и прижимаюсь к спинке. Белобрысый улыбается и, дойдя до нас, ставит руки на стол:       — Федя! — окликает он меня, будто мы в лесу. — Это же!.. Это же ты?       Хочется сказать «нет», соврать, чтобы он не приставал, но я всматриваюсь в его раскосые глаза с огромными зрачками и вижу около уголка правого большую родинку. Сам не верю, что говорю это:       — М-Макар?       Его лицо озаряется радостью. Он начинает трясти головой, а потом трёт под носом, всхлипывая.       — Я так рад тебя видеть! — говорит он. — Ты не представляешь! — Он щурит глаза и мне видится, что на веках скапливается влага. Его палец снова проходится под носом.       Я совсем не рад этой встрече. Ещё хуже, чем слова мужика про «не помнишь?»       — Я знаю!.. — начинает он. — Что поступил как мудак! Мне правда, правда-правда, честно, искренне, от всего сердца жаль, что я так поступил! — Я продолжаю смотреть на него с неверием, а внутри всё копошится, как термиты в древесине, и копошится. — Ты… Не веришь, да? — с сожалением говорит он. — Я всё что угодно, готов сделать! Хочешь на колени встану? Конечно встану! — И он встаёт на колени перед столом.       — Так, хватит, — строго говорит Тимур и берёт Макара за локоть.       Тот сразу щетинится, скалится, дёргает рукой.       — Отвали, я не с тобой разговариваю!       От этого рёва я прячусь инстинктивно, отодвигаясь дальше по скамейке. Макар это видит и снова смотрит на меня. Смотрит, кажется, так же, как и я на него: с непониманием. Но в отличие от него, я ещё испытываю страх и хочу, чтобы это закончилось скорее:       — Давай потом поговорим, — отвечаю я, сглатывая, — я дам тебе свой номер, и ты напишешь. — Я сжимаю губы.       Макар ещё сидит на коленях, а потом встаёт, доставая телефон.       — Да, конечно.       Я диктую номер, он кивает и трёт под носом, благодарит и уходит к своей орущей пастве, оглядываясь на меня.       — Ты дал ему свой номер, — замечает Тимур.       — Я не подумал изменить цифру. — Я ставлю локти на стол и в ладонях прячу лицо. — Боже…       — Если что, ты можешь ему просто не отвечать. Как напишет, заблокируй.       — Да, так и поступлю.       На время наступает тишина. Макар и его друзья утихают и их провожают мимо нас за стол.       — Мне показалось или?.. — начинает Тимур.       — Не показалось, он был угашен. — Я тру лоб.       — Звездец. И вся его компания такая. — В его голосе отчётливо выступает осуждение. — Мне так-то пофиг, кто что делает, но им… Не страшно? Мы же в центре города.       — Видимо, не страшно. — Я беру сырную палочку и затыкаю себе рот.       — Вы плохо расстались, да?       — Да, и я не хочу об этом говорить.       — Понял.       После этого разговор не клеится, и мы решаем закругляться. Когда прощаемся с Машей, через весь паб слышно надрывное:       — Федя-я! Пока-а!       Я жмурюсь и спешу выйти. Тимур за мной. Мы немного слоняемся по улицам и, прежде чем расстаться, Тимур говорит:       — Если что, я на контакте.       Мне этого вполне хватает для того, чтобы показать спокойствие на лице, но внутри всё бурлит. Когда мы расстаёмся, нет сил даже улыбаться. Я рвусь домой, подальше от паба, подальше от Макара, от его нездоровой счастливой улыбки, от широких зрачков, которые заглатывали с головой.       Дома я закрываю дверь и оседаю на пороге.       Тишина. Никаких смехов, никаких криков.       Я отчётливо слышу, как Макар орёт на Тимура, и сглатываю. Так же он орал на меня, когда нашим отношениям пришёл конец и моей вере в Макара, в его нормальность и адекватность, ранее в которых я не сомневался. И мне было больно это чувствовать, видеть и слышать. Рёбра ломались и рвали лёгкие и сердце, а я не мог унять эти навязчивые ощущения. Я бежал, а потом плакал.       Мне совсем дурно от воспоминаний и представших картин перед глазами. Я думал, я уже их замазал чёрным маслом, разорвал ножом, смял и выкинул.       Смотрю в тёмный потолок и к горлу подступает давняя обида. Я не хотел верить, что всё закончится именно так.