7. От прошлого до настоящего

      Наступает второй выходной, прямо за первым! Два выходных подряд — это сильно. И я рассказываю об этом художникам в группе, но Паша догадывается до каверзного вопроса: «Ты ВООБЩЕ не рисуешь? Или делаешь перерывы?»       Он меня палит буквально сразу. Я пишу, что не рисую «ВООБЩЕ», но при этом одной рукой накидываю новый скетч по заказу. Слежки за мной не стоит, и никто этого не узнает.       Паша, видимо, достаточно хорошо меня знает, поэтому пишет: «You are a fucking liar11!», и мне даже возразить нечего. Он ведь прав. И чтобы его слова вдруг не оказались грязной ложью, я отсылаю ему фото, где, о чёрт, я действительно рисую.       «!!!       Я знал!       ЗНАЛ!»       На удивление под его комментарием набираются реакции из поднятых пальцев. Они, видимо, меня все хорошо знают.       Поскольку встреча с Тимуром назначена на вечер, половину дня я делаю наброски, а другую — листаю «Воскресителя», читая описания существ. И мне это нравится. Делаю фотографию и отсылаю Макару. Сам не понимаю, почему решил это сделать… А ещё он мне не написал, до сих пор. Время уже перевалило за три.       Мысли сразу нагнетаются, и я опускаю телефон, чувствуя себя обессиленным. Он говорил, что снова повторит. Снова будет угашенным. Меня это… Разочаровывает. Что он не может держаться, что он этому проигрывает, что он позволяет зависимости побеждать. Раньше он… Я не знаю, как часто он курил, но никогда это не отражалось ни на нём, ни на его поведении. Он всегда был как Макар — мальчик-зажигалка, одного которого достаточно, чтобы заставить четверых человек в унисон смеяться. И что осталось от этой зажигалки? Или правильнее будет сказать, что раньше он был огнемётом, а теперь завалявшаяся среди курток зажигалка? В которой кончается газ. Которая работает раз через раз. Которую, кажется, пора уже выкинуть. Только Макар не предмет, чтобы его выкидывать…       Эти мысли хорошо загружают, и я уже без интереса листаю книгу. Бестолково добиваю время до выхода, но, когда встречаюсь с Тимуром, в голове немного проясняется. Мы идём в излюбленный паб и заказываем пиво, сидр и гренки — для начала. Маши на смене нет, поэтому мы только перекидываемся кивками с новой девочкой-барменом.       — Фе-едь, — говорит с напором Тимур, — сходил вчера? Как было? Рассказывай.       Сегодня на нём чёрные удлинённые штаны, мощный ремень с серебряной пряжкой в виде руки скелета, белая майка, поверх которой лёгкая кофта — и тоже чёрная. На голове солнцезащитные очки, место которым определённо лучше на голове, чем на столе, потому что они придерживают ниспадающую чёлку. На пальцах три кольца: на правой руке на указательном простое, без элементов, на среднем — обвивающаяся змея, на левой руке на указательном, неожиданно, плюшевый медведь (надеть такие на все пальцы, и кастет не понадобится). В левом ухе гвоздик с кошачьей мордой.       — Вполне себе, — неопределённо говорю я, не представляя с чего начать. — Много говорили про его зависимость.       — А он что? — с пылом интересуется Тимур.       — Он… — Я киваю головой. — Хочет закончить, но не может.       — Не может? Или не хочет? — Изгибает бровь в вопросе.       — Ты ведь знаешь, что зависимость — это не просто.       — Да знаю-ю, дай ядом покапать. У меня от него не очень ощущение осталось. Как он тут на коленях стоял… Нужно немного больше самоуважения, а то он и тебя этим поставил в неловкое положение.       — Я… Даже не совсем понял, что произошло. Это было так… Быстро и сумбурно. Вот он появился, просит прощения, на коленях… Потом ещё орёт на тебя. — Его крик до сих пор стоит в ушах, и я хмурюсь. — В общем, — промаргиваюсь, стряхивая воспоминания, — мы с ним поговорили, а я посоветовал к родителям обратиться. Они должны помочь.       Смотрю на Тимура, а он губы поджимает:       — Фе-едь. — Почти умоляет меня.       — Я знаю! — Вскидываю голову. — Не для всех родители — это те люди, к кому они могут обратиться за помощью, но если больше никого нет? Если выбора не остаётся, не значит ли это, что ты должен вернуться к ним? — Я ставлю локти на деревянный стол и взмахиваю ладонями.       — Хм-м, — Тимур отпивает пиво, — а что насчёт тебя?       — А что я?       — Он тебе всё рассказал. Кажется, он думает, что за помощью он, — указывает на меня, — обратиться может как раз к тебе.       — Не, Тим, это странно. — Я щурю глаза. — Меня в его жизни четыре года не было, с чего бы я был тут авторитетом и помощником?       Хотя я отлично помню слова Макара о том, что он хочет искупить вину и готов ради этого постараться.       — Я не знаю, что у него на уме, но предполагаю-ю, — Тимур ставит бокал на стол и водит пальцем по краю, — что… Ты, видимо, весомая для него фигура. Вспомнить только, как он тут прибеднялся. Я бы не стал ради ноунейма вставать на колени и просить меня простить. Если бы это было неважно, о-он бы выкинул это из головы, но он, — Тимур тычет себе в лоб, и кольцо отблёскивает в приглушённом тёплом свете, — думал об этом. Не забывал. Мне кажется, это лишь мои фантазии, что, возможно, он намеренно искал встречи с тобой. Не знаю, смог ли бы я, будучи под приходом, узнать человека, которого не видел четыре года! Ты наверняка ещё несколько изменился со школьных времён. А он по-онял, что это ты.       А ведь правда, я его не узнал с расстояния, да и не узнал бы, если бы не родинка — этот маленький отличительный знак. А он как-то понял, кто я такой. Значит, он меня искал? Он говорил, что хотел выйти со мной на контакт, но увидел, что был везде заблокирован. Но стал бы он ради этого убивать четыре года жизни? Или он просто надеялся, что чудо произойдёт? И произошло оно не при самых лучших обстоятельствах.       — Ты, наверное, прав, — отвечаю я и выпиваю. — Странно всё это… Не думал, что это может… Так глубоко в нём засесть.       — Чего внутри только не заседает. — Тимур взмахивает руками и поджимает улыбку.       Снова с ним соглашаюсь.       — Но, в целом, как оцениваешь вашу встречу? — Тимур наклоняется. — И будешь ли ты продолжать?       В какой-то момент, между его слов, я отчётливо ощущаю, что неправильно продолжать общение, что я не знаю, что я боюсь — это целый ворох чувств, а сбоку ещё подкрикивает: «А почему нет? Вдруг будет как раньше?», и я просто теряюсь. Делаю несколько больших глотков сидра и закусываю гренками.       — Я согласился продолжить, — выдыхаю, когда выпиваю и съедаю достаточно. — Но я не знаю, к чему это приведёт.       — А к чему бы ты хотел, чтобы пришло?       — Не знаю, — слабо мотаю головой, — просто… Как раньше уже не будет, а что тогда будет? Как оно будет? А вдруг всё повторится?.. — Хотя я отлично понимаю, что больше некому вставать между нами, навряд ли получится именно так, как получилось до этого. — Я… Не знаю. Всё это так сложно. Отношения с людьми и прочее…       — Но со мной-то легко? — переключается Тимур и я вместе с ним. Даже вылезает улыбка.       — С тобой легко. Но вдруг ты прячешь секреты?       — Коне-ечно прячу! Без этого никуда.       — Не доверяешь? — притворно удивляюсь я и беру вторую гренку.       — Боюсь, что ты от меня… Отвернё-ёшься! — Тимур театрально откидывает голову и прикладывает руку.       — Да это постараться надо, — усмехаюсь я.       — Но если серьёзно, то я такой же обычный человек, как ты. Навряд ли лучше, но хуже… Наверное, могу быть. Я же не всё до конца о тебе знаю, как и ты обо мне.       С этим остаётся только согласиться.       — За нас. — Тимур поднимает бокал, и мы чокаемся. — Но если он будет тебя доставать, ты говори, я ему мозги вправлю.       Я криво улыбаюсь. Пока не похоже, что Макар нечто подобное задумал, да и в его состоянии… Может ли он это? Он там со своими демонами борется.       Остаток вечера мы посвящаем окружающей нас бытовухе: я о своём рисовании тридцать пятый раз на дню, Тимур о своей работе в страховой фирме и о том, как люди могут быть невыносимы. При этом он заметил, что больше недовольны люди с низким достатком: «Бояться всё потерять», комментирует, а те, у которых достаток около трёхсот тысяч (на этих словах я поперхнулся сидром), вполне спокойно относятся к тому, что нужно отложить определённое количество денег.       — Я понимаю страх, — говорит Тимур, глядя в тёмное пиво, — но ведь это не я определяю критерии и взносы. Я бы рад им помочь, но моя работа в другом. — Он смотрит на меня исподлобья.       — Я знаю, как стрёмно ощущать свою бедность.       — И я-я знаю! Но я знаю и другую сторону процесса. Нельзя просто взять и помочь всем.       Тоже верно. Всем и не поможешь. Не получится. Не все и хотят, чтобы им помогали. Не видят проблемы. Но это уже их жизнь. Все живут свои жизни так, как умеют и как могут себе позволить. Хотя всё и может пойти через одно живописнейшее место. Вот просто взять и испортиться.       Остаток вечера проходит замечательно, и мы с Тимуром расходимся. Сплю как мёртвый, который пропустил все будильники, зато, когда встаёт, он вполне себе живчик, а не зомби.       Утренние ритуалы проходят мимо, и я берусь за телефон. Там сообщения от Макара:       «Извини что не ответил вчера       Классно выглядит       Как дела?»       У меня-то прекрасно, а вот у Макара — навряд ли, поэтому я спрашиваю напрямую, закидывался ли он вчера. Читает достаточно быстро, но ответ снова растягивает на пятнадцать минут и всё ради одного: «Да». Следом за которым приходит «Извини». Я его не осуждал и заниматься этим явно не собирался, но Макар считает, что так лучше сделать. Возможно, мой вопрос выглядел предвзято в манере: «Я так и знал, что ты сделаешь это!», но Макар достаточно ясно дал понять, что это, скорее всего, случится. Это его выбор. Его решение, просто мне от этого… Немного грустно. Что когда-то Макар действительно был адекватным и нормальным, что он мог прекратить в любой момент, что для него это не было именно такой зависимостью… Что могло так сильно в его жизни поменяться, что он перешёл на «тяжёлые» наркотики? Значит ли… Что я был прав, когда хотел уйти? Когда боялся, что это станет чем-то бóльшим? Похоже, что да, но я этому абсолютно не рад, ведь лучше бы мне ошибаться, чем быть правым именно в том, что стало такой угнетающей реальностью.       Что ответить Макару, я не знаю. Не напишешь же: «Всё окей» или «Извиняться не за что». Хотя последний вариант больше выражает мои чувства, но не несёт моего посыла. Поэтому нужно просто пойти дальше, наверное?       «Как ты себя чувствуешь?»       Снова мгновенное прочтение. Зная, сколько надо ждать, я беру планшет и принимаюсь за лайн. Когда вижу оповещение, думаю, что это от Макара, но оно от мамы. Она редко сама пишет. Тут и повод есть: «Отец ногу подвернул».       Я звоню ей.       — Солнышко, ну ты чего? — говорит виновато она.       — Просто подумал, что позвонить проще, чем перебрасываться сообщениями. Как папа? К врачу сходили? Мази купили?       Мама тихонько смеётся.       — Не беспокойся, всё хорошо. У Славы такое уже было, мази есть. Ходит с бинтом эластичным.       — А по деньгам как? Всё нормально? Если что, — я вспоминаю про свой план, — я немного заработал, могу передать.       — Солнце, ты чего? — повторяет она. — Не бедствуем, всего хватает.       — Если что, если будет надо, напиши. А может, мне заехать? Ни с чем не надо помочь? Чего папа вообще ногу подвернул?       — Да это у него на работе случилось, оступился, упал неудачно. Вот сидим. У него всё хорошо.       — Может, приехать? — спрашиваю ещё раз.       — Только если у тебя есть время, — чуть ли не умоляет она. — Не хотим мы тебя отвлекать.       — Короче, я заеду, — говорю с улыбкой. — Нормально, если сейчас соберусь?       — Конечно. Только у нас не то чтобы готово что-то…       — Я куплю, так что ждите.       — Спасибо, солнце.       Неожиданно образовался третий выходной, но навряд ли я буду с родителями, как с Тимуром, до вечера, так что время останется.       Быстро собираюсь, застывая на секунду перед кроватью, и направляюсь к остановке. Там отвечаю Макару, который написал: «Сносно», что пусть следит за собой, раз он не может от этого отказаться. По приезде смотрю, что тут есть, где можно купить пирожные и нахожу кондитерскую недалеко. Делаю маленький крюк и покупаю корзинки, трубочки со сгущёнкой и три красных бархата.       Дома встречает мама, папа за ней выглядывает из комнаты, я только хлопаю его по плечу.       — Как нога? — Смотрю на забинтованную стопу.       — Нормально. И сорвался же ты, делать больше нечего? — привычно бурчит отец, а я усмехаюсь.       — Если я могу сорваться, значит, нечего.       Рассаживаемся на кухне, и я достаю всё-всё-всё, а мама ставит чайник.       — Солнце, а может, ты кушать хочешь? — беспокоится она.       — Я поел дома, прямо перед выходом. Сейчас только десерта не хватает.       Она понимающе улыбается. Ведь не узнает, правду ли я говорю или нет.       — А сколько тебе дома сидеть надо? — спрашиваю я у отца.       — Пару дней посижу и пойду, я же больничный не открывал, отгульные взял.       — Да ну, — говорю я, смотря в упор на него, — возьми больничный. А вдруг ещё раз подвернёшь? Нормально же ходить не получится?       — Эх, рот молодой, — отец сильно хлопает меня по плечу, от чего я выпускаю вздох, — не думай, что один можешь быстро реабилитироваться.       — Я же не об этом! — отвечаю с улыбкой. — Я… Немного заработал за начало лета, так что оставлю деньги, а ты сходи в больницу и хотя бы на пару дней открой больничный.       — Федька, — запрокидывает голову отец, — я рад, что ты у нас зарабатываешь, но тебе волноваться за нас не надо. — Мама поддерживает его активными кивками. — У тебя своя жизнь начинается, вот и живи её. А о нас подумаешь, когда мы совсем стариками станем.       — Будто я сейчас вас не могу поддержать. — Подпираю щёку кулаком. — Я оставлю. Там немного. А ты сиди.       — Федька! — вроде бы и строго, но при этом достаточно мягко произносит отец. — В кого ты такой упёртый?       — Даже не зна-аю, — качаю головой, растягивая губы. — Наверное, в того человека, который поскорее на работу хочет выйти.       Отец начинает заливисто смеяться и хлопать себя по колену. От этой сцены становится тепло и приятно. Хорошо так проводить время с родителями, хорошо понемногу отдаваться им, как раньше они отдавались мне.       — Неужто сейчас действительно так легко можно на рисовании заработать? — спрашивает отец, пережёвывая корзинку.       — Не легко, нужно много трудиться. Да и моя ситуация далека от идеала.       — А что рисуешь хоть? Мне-то не показывал!       — Слава, он такое рисует! Это не описать словами, — хвалит меня мама. — Это настоящее искусство!       — Не знаю, точно ли это искусство, но люди оценивают. — Я достаю телефон и показываю отцу последние работы, которые родителю можно показать.       — И это ты нарисовал? — поднимает он брови, а я киваю. — Не поверил бы, если бы не знал тебя! — Невольно от этого я начинаю смеяться. — Вот и хорошо, — спокойно говорит он, — своим делом занимаешься. Так и должно быть, а всё вот это, — он махает рукой, — не так важно, главное — своё место в жизни, и пока оно тебя устраивает, мы на твоей стороне.       — Спасибо, — искренне говорю я, пытаясь скрыть все эмоции, гася их в улыбке.       — Ага, аж весь покраснел, — безобидно смеётся отец, а я опускаю глаза и беру кусочек красного бархата.       Сидим, болтаем, и я будто переношусь в то время, когда мне было всего семь, и мы точно так же собирались на семейные ужины: отец приходил с работы, мама готовила что-то в духовке, а я показывал рисунок семьи в виде животных, который мы рисовали на уроке. У нас была счастливая семья косолапых медведей, которые резвились на поляне под солнцем. Перед тем, как уйти, мама показала фотографии пары носков, которые связала для знакомой и её дочери.       — С рюшечками, — замечаю я.       — Очень мило смотрятся, — говорит тихо мама.       — И мне такие свяжешь? — улыбаюсь я.       — Ну если хочешь, солнце… — Она слегка в недоумении, а я смеюсь.       — Это странно? — спрашиваю я у неё на пороге и залезаю в сумку.       — Да, мальчики такого ещё не просили.       Я достаю деньги, а мама начинает вертеть головой.       — Солнце, не надо. — Она прижимает свои ладони к моим пальцам.       — Возьми, — шепчу ей на ухо, — и отложи, вдруг понадобится.       Я оставляю деньги в её руках, но она выглядит такой шокированной, будто там не пятнадцать тысяч, а целый миллион. Она прижимает сжатые ладони к груди и кивает несколько раз. Я обнимаю её. Отец остался на кухне, решил посидеть подольше.       — Пап, пока! — кричу, чтобы он услышал, а он неразборчиво что-то бурчит. — Пока, мам. — Она смотрит на меня устало, но с улыбкой.       Пока еду в автобусе обратно, дохожу до Макара, который написал скромное «да». Говорить, чтобы он позаботился о себе обязательно, всенепременно, я не берусь, ведь что Макар в состоянии сделать, он может сделать и без моего напоминания.       Дома возвращаюсь к рисованию и занимаюсь этим плотно целую неделю. Нагоняю так то, на что ушли кусочки выходных. Из-за этого не иду на наброски. И в течение всего этого времени у меня строился короткий диалог с Макаром, который состоял из приветов и дел, но, когда я видел, что Макара нет весь день, вполне себе отчётливо понимал, чем он занят. Сам он мне об этом не писал. Просто извинялся за то, что его не было. Это не могло не беспокоить, но я занимался своими делами: кроме рисования, я проверяю достаточно ли у меня моего, громко говоря, мерча. Открыток и стикеров ещё достаточно, конвертов для отправления тоже. Но, перебирая три вида открыток, я задумываюсь, может быть, нарисовать новые? Хотят ли люди их вообще?       На эту тему я создаю голосование в группах, нужно ли людям новое или их вполне себе устраивает старое. В течение недели я получил ответы, и все они, в общем-то, о том, что да, надо, рисуй, Федька, рисуй, а вот Макар реагирует на это неожиданным образом: «Ты же открытки продаёшь», и я говорю ему, что да. Следует почти незамедлительный ответ, но он незамедлительный, потому что Макар записывает голосовое:       — Фудь, слушай… А я могу их у тебя купить? Открытки. И, вроде бы, ты говорил, что стикеры есть? Я бы всё купил, — с особенно ярким азартом проговаривает он. — Я бы тебе деньги сейчас перевёл, а для… Передачи могли бы встретиться… Послезавтра, например, если ты не занят.       Передать-то я могу, только послезавтра я уже условился о встрече с Тимуром, и тут мне приходит интересная мысль, могу ли я собрать этих людей вместе или не стоит? Просто я бы не хотел снова тратить два дня на выходные, так бы и с одним встретился, и с другим. А может, просто разное время выбрать? С Тимуром мы встречаемся в шесть, до этого можно провести время с Макаром… Мы же не пить собирались. Я хлопаю себя по лицу. Погулять хотели.       Макару пишу: «Сейчас», а потом Тимуру, что он думает о встрече нас троих.       — Если он будет вести себя как человек, то почему бы и нет? — кратко отвечает Тимур, и я пишу Макару, что мы можем встретиться, но я буду с другом, если его это устраивает, то можно всё это организовать разом. В противном случае увидимся через неделю. Нужно же новые открытки нарисовать, а потом организовать печать.       Макар соглашается и спрашивает, сколько надо перевести. За всё по одному экземпляру. Прямо как в старые времена. Я этому ухмыляюсь. Вспоминает ли он об этом? Думает, что раньше было вот так? Или… Это просто желание поддержать?       В любом случае приятно.