10. В моём быту

      Пару дней всё проходит как обычно. По сообщениям Макара я вполне себе представляю, в каком состоянии он находится, и у меня получается его отслеживать. Для чего? Хороший вопрос. Отмечаю себе это в мысленном дневнике и пытаюсь радоваться тому, что после встречи никто не был угашен, а за открытки и стикеры Макар ещё раз поблагодарил.       Опросы в группе показали, что нужны две открытки с геями, но такие, чтобы люди косвенно понимали, какой персонажи ориентации, но при этом демонстрировали в лучшем случае «крепкую мужскую дружбу». Отлично, замечательно. Мне даже ничего приукрашивать не придётся.       Ещё пара дней уходит на дизайн всего этого дела и отправку в печать, а так же создание постов с говорящей картинкой, ценой и прочими прелестями. В дополнение я заказываю конверты, а под вечер получаю несколько заказов.       Тимур всё скидывает то, что нашёл без разбора, а я оцениваю раз через раз отправляя реакции.       Силком ребята заставляют выйти на наброски, а потом спрашивают, сплю ли я, а потом просят показать, сколько я нарисовал вообще за всё это время. Кстати, желания Паши так и не утоляются, и его не ждёт прекрасная студентка, а обычная взрослая плотная женщина. Я замечаю, что, когда сижу без дела в кафе с ними, жду, когда один закончит фразу и продолжит другой, я думаю, что хочу достать планшет и продолжить рисовать. Это превращается в какую-то навязчивую идею: пальцы чешутся, я думаю о том, как беру девайс и рисую, как моя рука движется, определяя линии. Я начинаю водить ногтем по столу, пропуская мимо ушей, что происходит. И поэтому, когда Макар просит о встрече, я дико хочу отказаться, но понимаю, что я как-то уж слишком во всём этом погрязаю. Звоночки, которые я повесил над кроватью, мне никак не помогли! Они слились со стеной и я просто забыл об их существовании.       А ещё сократившееся количество заказов подбивает. Это не стабильная единица, которая будет стоять на одном месте. А мне ещё надо, чтобы она росла. Но она может неожиданно пойти вниз, и я не смогу это проконтролировать. Люди и деньги — непостоянный ресурс, и как привести их к среднему значению, я не представляю, и я почти весь вечер сижу над тем, что мне надо рисовать ещё больше, но я понимаю, что постепенно сдаю темп, да и глаза постоянно сухие, а капли исправить эту проблему мне совсем не помогают.       Страшно всё отпускать сейчас, потому что вдруг не получится снова выйти на этот темп? Вдруг снизится активность? Если снизится, то нужно будет начинать сначала. Чем быстрее нарисую одно, тем лучше, тем больше шанс, начать второе, так я осилю больше заказов, и я понимаю, что я скатываюсь к тому, что я представляю себя пулемётом, который каждый день выдаёт несколько полноценных артов с отрисованными задниками… Это уже не здорóво. Но я, кажется, устал, поэтому идти никуда не хочу и пишу Макару, что мы можем встретиться у меня на квартире. Он согласен. И я согласен. Надо остыть, просто остыть, чтобы ничего не случилось.       На следующий день я даю себе отоспаться, выключив все будильники, и это определённо было лучшим решением. Планшет убираю подальше, чтобы не светился на глазах. Перед приходом Макара иду в магазин, покупаю картошку, макаруны, два кусочка Наполеона и кофе себе, чтобы немного взбодриться.       Макар приходит и одаривает меня скромной улыбкой почти заживших губ, хотя по глазами видно, что ему не по себе. А в чём это передаётся? В его перетянутой фигуре, прилипшей к предплечью руке и крепко сжатым зубам. Я не считал, сколько он не принимает. Сам он протягивает пакет, а там панчо. Или санчо. Сверху и не вижу, но тот факт, что у нас будет ещё сладкое на столе меня веселит и приободряет.       Рассаживаемся на кухне, где уже всё водружено, и Макар тихо смеётся. Понимает мои мысли.       — Что расскажешь? — спрашиваю я.       — Да… Как бы и нечего… Рассказывать.       — Просто так захотел встретиться?       Он смотрит мне в глаза и сглатывает. Взгляд голодный.       — Да… Ведь… Чтобы встретиться не нужна… Причина.       Тоже верно. Это я ищу поводы.       Шаркаю ногой по полу.       — Тебе не нравится? — спрашивает Макар и кивает на панчо.       — Нравится. Просто… Хм, — я вздыхаю, не переставая водить ногой, — я начинаю уставать.       — Уставать?.. Рисовать?       — Да. Мне это не нравится. Хочу держать планку, но не получается.       Макар отпивает чай.       — Ты всё-таки человек, а не машина… — Вот и я об этом. — Тебе обязательно надо много рисовать?       — Если я хочу наконец-то стать самостоятельным, то да. Если нет… То придётся пойти работать по специальности.       — Я думал… Ты пошёл в художественный ВУЗ…       Я смотрю удивлённо на Макара.       — Нет. На юриста. Пошёл, потому что понимал, что… Рисование может и не вывезти.       — А… Запасной план?       — Да. И родители сказали, если так хочу, то они оплатят учёбу. До бюджета десяти баллов не хватило, — вспоминаю с сожалением я.       — Да, совсем немного…       — Ну вот, сижу там, зубрю… Но без особого желания. Хочется другого. Но нужно быть реалистом.       — Это правда… Ты молодец… — Он внимательно в меня вглядывается. — Думаешь о будущем.       Я понуро подтягиваю угол рта.       — Надо. Куда же без этого?       — Я… Например, без этого. — Макар опускает голову и утыкается в кружку. — Не знаю, просто не знаю, как… Как заставить себя? — Он берётся за голову. — И ещё это… Что я наговорил тебе тогда. Я… Я не понимаю, как я так мог… Придурок.       Неожиданно всплывает эта тема. Наговорил он тогда с три короба, этого нельзя отрицать. И всякого красивого сказал.       — Извини, — он всхлипывает, — правда, прости… Это… Ужасно. Отвратительно. Только кретин мог так поступить… — Его плечи дрожат, а я делаю вдох и наклоняюсь к нему, намереваясь что-то сказать.       Только что не придумал.       — Извини… Я всё что угодно сделаю, чтобы загладить свою вину… Правда…       Можно ли загладить эту вину? Да и нужна ли мне эта вина? Она же ничего не исправит, не отправит нас в прошлое, где Макар объяснил бы сам себе, что во всём виноват Саша. Да, точно. Если подумать, то это вообще всё затеял и организовал Саша, а остальное — наши последствия.       — Я удивлён, — говорю, — что Саша вообще сказал правду. Он и мне-то говорил, что мне всё это привиделось.       Макар поднимает на меня красные мокрые глаза и до меня доходит, что человеку можно хоть салфетки дать. Я встаю и беру с холодильника бумажные полотенца и протягиваю Макару.       — Спасибо. — Он отрывает себе немного и ставит их на край стола. — А Саша… Он ничего и не собирался говорить. Я просто… Спросил у него, так ли это. Что травка была у него… Он говорил, — Макар морщится, — что не понимает, о чём я говорю, что я выдумываю. А потом я просто спросил, зачем… Он вообще это сделал. И он закатил глаза будто… Будто это было очевидно! — Почти злой тон Макара меня слегка приводит в себя. Он хмурит брови. — Сказал… Что ты был лишним. Он… Так решил. — Макара настигает бессилие, и он делает глубокий выдох. — Как… Я не хотел об этом думать, но… Похоже… Ему казалось неправильным, — Макар смотрит на меня, — что мы общались. Вот и решил… Так сделать.       — Понятно. — Я киваю. — И после этого ты захотел со мной связаться?       — Да. — Макар поправляет волосы и высмаркивается. — Но понял, что всё… Всё просрал… Я должен был тебя послушать… И я сам сейчас не понимаю… Почему я так завёлся… То есть… Я подумал, что ты врал… Врал мне всё время… Но сейчас я знаю… Какая это тупая придурь. — Он снова закрывает лицо руками. — Кто бы стал столько врать из-за какого-то пакета травы? Прости… Мне так… Обидно… Что я всё испортил. Своими руками… Ведь всё могло быть по-другому. — Его голос тонет во вздохах и дрожании тела.       Если бы сложилось по-другому, то это уже была бы иная история. А не та, которой мы живём. По-другому быть не может. Но именно это изъедает с костями Макара, и ничего по этому поводу я ему сказать не могу. Да и не знаю. Да и надо ли.       — Кстати, — он проходится ладонями по лицу и кивает на меня, — красиво.       — Спасибо. — Я глажу руку.       Я вижу, что у него глаза блестят, что ещё хочет кое-что спросить, но не решается, а я сам об этом говорить тоже не хочу. Он шмыгает носом и берёт ложку, начинает есть и я с ним.       Когда отходят эмоции, появляется аппетит. Такое есть.       — Ничего так, — говорит он, а я удивляюсь:       — Это божественно!       — Так тебе такое нравится? — На его лице прорезается подобие улыбки.       — Почти всё сладкое люблю, но только если оно достаточно качественное. Хотя… На самом деле, — я смеюсь, — я почти всеядный. Очень редко мне что-то не заходит. Вкус как у крысы, которая ест просто всё.       — Просто… Ты не привередливый.       — Крысы тоже, — улыбаюсь я.       Мы в тишь хихикаем и продолжаем есть. Убиваем панчо под чистую. Я беру картошку, а Макар смотрит за перемещением моей руки.       — Что? — спрашиваю перед укусом я.       — Тебе… Правда, не сладко? У меня аж… Во рту слиплось.       — Нет, — веду головой я, а потом вспоминаю, чем Макар вообще питается. — Это ты пресное просто ешь. А я этим почти каждый день закидываюсь, вот и привык.       — Наверное… — Макар склоняет голову. — Я ещё налью чая?       Я киваю и он встаёт со стула, а потом опирается руками на стол, тяжело вздыхая.       — Как ты? — Я пытаюсь заглянуть ему в лицо.       — Нормально… — шепчет он. — Голова закружилась.       Он стоит немного, проводит пальцами по лбу и, взяв кружку, разворачивается. Трогает чайник и наливает себе. Потом прижимает руку к носу и опускает голову. Трёт себя руками и шумно вздыхает.       — Тебе помочь?       — Нет… Я… Просто отойду…       Он снова хватает себя за предплечье, и его дыхание ставится ощутимо тяжёлым. Я всё же таки не выдерживаю и встаю, подхожу к нему, поднимая ладонь, но положить её ему на плечо мне духа не хватает. Так же как и тогда, когда мы гуляли и я хотел протянуть ему руку.       — Может, что-то из таблеток поможет? Обезболивающее какое-нибудь?       — Не знаю… — Макар мотает головой. — Но… Давай я попробую.       Я киваю и ухожу в комнату. Копошусь в ящике и достаю таблетки. Макар уже пересел за стол, и я протягиваю ему блистер. У него трясутся руки, и он еле выдавливает таблетку. Кладёт её на язык и заглатывает с чаем.       — Спасибо. — Он не пытается посмотреть на меня.       Снова хочется сказать о том, что ему нужно нормальное лечение. В больнице бы откачали. Нормально откачали. Капельницы поставили, таблетки нужные давали, может, провели бы терапию, Макар бы пошёл на какую-нибудь встречу АА… Хотя люди срываются, даже после того, как отлежат в больнице. Не факт, что и Макар бы справился. Это хорошие слова и наставления, но какой от них толк, если они не рабочие?       — Извини… Я, — Макар дышит через рот, — не думал, что так возьмёт… Хотя… Я думал, что к этому времени… Будет хуже. — Он закрывает рот и кашляет про себя.       — Ты захотел встретиться, потому что захотел подольше продержаться?       Теперь Макар смотрит на меня большими синими глазами, а веки и ресницы у него дрожат, а он жмёт плечами.       — Да… Похоже на то. Извини… Просто… Я ведь уже говорил? — Он сводит брови. — Я хочу… Построить отношения, но для этого… Надо держать себя в руках.       Киваю. Я — бóльшая мотивация, чем его собственные родители. Чем его собственное желание исправиться и измениться.       Наверное, это тоже не совсем здорóво? Когда человек столько значит. Когда вина такая сильная. Когда из кожи вот лезешь костями, только бы не подвести, только бы сдержать своё слово.       Я удерживаю руку при себе, потому что она всё рвётся к плечу Макара. Хочет его утешить. Хочет показать, что вот он я здесь, я рядом, Макар, ты можешь на меня положиться, как раньше. Но эту же руку держит другая за предплечье, а ревущий голос повторяет, что я ему не друг.       Так мы и сидим в тишине. Макар над своей кружкой, а я над своей, давя губы и улыбку. Сложно. Непонятно. Что нужно говорить, как нужно себя вести. Я даже сладкое взять не могу, потому что коробки зашелестят. Только сглатываю, и то, кажется, сильно громко. Я снова начинаю водить ногой по полу и облизывать губы, а потом доходит. Глупость такая, будто хочу покрасоваться, но это лучше, чем вообще молчать:       — Хочешь прикол покажу? — Он поднимает голову. Кивает.       Я веду его к себе в комнату. Достаю коробку, а из неё конверт с лицом. Приглашаю присесть на ковёр и высыпаю деньги.       — Это… Ты заработал? — удивлённо спрашивает он, а я смеюсь.       — Если бы я мог столько заработать, я бы так не парился. В общем, — я смотрю на Макара, — это очень странная история. Мне эти деньги всучил незнакомец за не-знаю-что, он сказал, что знает меня, но я его нет. И вот… Я без понятия, что делать с этими деньгами. То есть… Я решил по частям отдавать их родителям.       — А себе не оставишь?       Я качаю головой.       — Не хочу. Не могу. Это… Нелогично! — Я откидываю голову. — Я знаю. Взял бы, тратил на свои хотелки и желания. Этого хватит на несколько месяцев жизни. Но будто с этими деньгами что-то не так. — Я смотрю на вываленную кучу красных купюр.       — Думаешь, они ненастоящие?       — Настоящие, мы проверяли. — Я тру подбородок. — Если бы мне эти деньги вручили со словами: «За твоё творчество», я бы… Офигел, а потом принял. Но я даже не знаю, за что они. Так что… Не хочу карму портить. И надеюсь, что родительскую не попорчу. — Я улыбаюсь Макару. — Если хочешь, тоже можешь взять. Только немного, большую часть я хочу родителям отдать.       — Спасибо, — Макар усмехается и щуриться, — мне лучше вообще без денег.       «Понимаю», — встаёт в горле. Не хочет, чтобы были ещё деньги на наркотики.       — Такая вот история, получается, — заключаю я. — Странно, да?       — Да, странно. Но может, это тот случай, когда ты хочешь, чтобы на тебя… Деньги с неба упали?       Я смеюсь.       — Да, только от мужика в сером костюме! Ни разу не странное совпадение!       Макар подхватывает меня, но скованно, не в полную силу. Не так, как он позволял себе смеяться в школе. А потом я слышу, что звонит телефон. Мой. Неизвестный номер, который я сбрасываю. На глаза попадаются оповещения и я по привычке нажимаю на сообщение от Тимура. Снова «нашёл» видео.       — Хочешь посмотреть? — Я показываю Макару.       Мы устраиваемся рядом, и я включаю. Там парень с забитыми руками и шеей играет на чёрной гитаре, но не проходит и десяти секунд, когда я жмурюсь и утыкаюсь в экран.       — Ну он и играет… — говорю я и возвращаю телефон на место.       — Да… — вздыхает Макар. — Это вообще возможно?       — Похоже что возможно! Тимур там от зависти, наверное, умирает.       — Почему? — Макар смотрит на меня.       — Так он же на гитаре играет… — И я смотрю на Макара. — Точно, он сказал, что играет в группе, но не на чём. Он ещё и поёт. И скримить умеет.       — Надо же… Точно творческий человек.       Я усмехаюсь, и мы дослушиваем.       Так Тимуру и пишу, чтобы завистью не давился. Бросаю телефон на кровать, ставлю руки чуть за спиной и откидываю голову, прогибаясь. Больше я не знаю, чем развлечь Макара. Он сидит по-турецки, склонив голову.       — О чём думаешь? — спрашиваю.       Макар удостаивает своим взглядом, а я одним уголком рта ему улыбаюсь.       — Думаю, что… У тебя отличная жизнь… Ты молодец. А я… Я сделал что-то абсолютно не то.       — Ты про наркотики?       — Не знаю… — Макар поднимает взгляд в окно. — Будто… Вообще сделал что-то не то и не так. А где… Наверное, когда решил остаться один. Ведь… То есть, — он закрывает глаза, — я не один, но… Я с этими людьми только наркотой и балуюсь, а так… Мы друг другу никто и никем будем. Поэтому, — он разворачивается ко мне, — я так… Ценю то, что есть сейчас, с тобой. То, что я могу… Могу быть собой. Пусть уже и не тем человеком, которого ты знал.       — Все мы меняемся, — отвечаю, — и мы не можем быть такими, какими были раньше. Это же невозможно.       Макар давит улыбку.       — Я думаю… Ты понимаешь, о чём я.       Так-то я, конечно, всё понимаю. Но и с тем Макаром, которым он был, мы разошлись, и сойтись именно с ним, уже навряд ли бы получилось. Обида бы не дала, даже если он мог со мной связаться.       — Всё складывается так, как должно, — говорю я. — Время прошло и… Нам остаётся быть с тем, что мы имеем.       — Даже если мы очень жалеем?       — Ага. Сожаления… Тоже часть жизни. Никто не идеален. Наверное, даже лучше, что ты можешь сожалеть. Можно понять, что ты сделал не так.       — Лучше бы я тогда вообще ничего не делал, — строго, но строго по отношению к себе произносит Макар.       — Это потому, что ты сожалеешь, верно? Ведь не сожалел… Когда не знал правды?       Макар широко раскрывает глаза, а потом поджимает губы.       — Это нормально. Навряд ли мы будем делать то, после чего прямо обязательно будем сожалеть. Мы же делаем это по другим причинам. — Например, думаем, что правы.       Макар вздыхает и ещё сильнее сутулиться.       — Много я о себе думал… — Запускает пальцы в волосы. — Извини. Тебе… Не тяжело сейчас?       — Мне кажется, тебе тяжелее.       — Я просто торчок… Тут всё будет тяжелее.       Если ему так проще думать, то пусть будет так.       Надолго нас не хватает, и Макар говорит, что пойдёт, поскольку помнит, что у меня ещё есть работа. А я отчасти хочу, чтобы он остался, чтобы я отвлёкся от работы, но как занять это время я не представляю, поэтому просто говорю, что его провожу.       Солнце палит без пощады, хоть уже и склоняется к горизонту. Зелень пестрит разными цветами. Блики света отражаются от окон домов. Мимо нас проходят легко одетые люди.       — Спасибо, — говорит перед прощанием Макар.       — И тебе. — Меня, в отличие от него, на улыбку хватает.       — Я… Ничего, что я пишу каждый день?       Качаю головой.       — Всё нормально. Мне и Тимур каждый день пишет.       — А я… И не Тимур, — вздыхает Макар. — Спасибо, и… До встречи.       Я вижу, как его тянет ко мне, но я не поддаюсь. Провожаю взмахом руки.       Дома подъедаю немного сладкого, а за планшет не берусь.       На следующий день Макар мне не пишет, и это многозначительнее его каждодневных сообщений.