Часть 1

В холодном полузабвении почти не чувствуется боль. Память плывет перед глазами, и все как в тумане. Он сдавливает легкие. Мешает дышать. Жак с усилием вздохнул полной грудью и приоткрыл глаза. Он сидел на стуле, руки были связаны за спиной. В голове гудело, висок болел так, что Арчер не мог полностью открыть правый глаз. Их все же поймали. Так глупо и бездарно, как не могло быть в реальности, которую он видел. Кто-то сдал — неужели? — да и есть ли разница?.. Все бесполезно. Итог один. Посмотрев по сторонам, он увидел двух солдат. Гера был здесь — так же, как и Жак, он был связан — но Арчер вздрогнул от ужаса, едва взглянул на друга — его одежда была разорвана в лохмотья, все тело покрывали совсем свежие раны. В голове гудит — уши словно забила мокрая вата. Кожу на лбу сковала кровавая корка. Сильно ударили, суки, и сквозь плавающий в сознании туман едва врываются слова. — Ты нам зубы-то не заговаривай! Отвечай, откуда вы! Гера мотнул головой, откинув упавшую на глаза челку, и сказал: — Вы уже задавали мне этот вопрос… И мне помнится, я сказал, что не буду на него отвечать. Жак окинул фигуру солдата взглядом и заметил погон на правом плече, указывавший на офицерское звание. С минуту помолчав, пристально глядя Гере в глаза, офицер вдруг как-то ехидно усмехнулся и сказал: — Вот как, значит… Как тебя зовут? — внезапно поинтересовался он. Проклятые твари. «Фашики», как давно их стали называть в своих кругах. Еще вчера каждый из его отряда рвался передушить всех этих мразей, вскрыть глотки и рвать, отдирая мясо от костей. За родных, за погибших друзей. За всех. Без жалости. Без угрызений совести. И все — вот так просто закончилось. Крах, смерть, они вдвоем здесь и скоро будут завидовать мертвым. — Гера… — Гера? А я Фед, — он, не переставая улыбаться, протянул руку. — Будем знакомы! Руку хоть пожмешь? Гера взглянул в лицо фашиста и презрительно хмыкнул. — Я бы хотел пошутить про это, но мне лень… Фед опустил руку. Тут он взглянул на Жака и, увидев, что тот пришел в себя, сказал: — Так… Проснулась спящая красавица. Может, поразговорчивее будет? — тут голос его потерял ту презрительно-насмешливую ноту. Фед подошел к Арчеру и сказал, глядя на него: — Кто вы такие? Жак едва не вздрогнул под взглядом его глаз — серебристая пустыня безразличья была в них… Он говорил, задавал вопросы, голос скакал от насмешливо-иронического до презрительно-ненавистного, но в серебряной пустоте не колыхалась ни единая эмоция. — Откуда вы? Молчать, не показывая страха. Нельзя. Там, в лагере, остались последние дорогие ему люди. Нельзя выдать их. Любой ценой, защитить. — И ты в молчанку играешь, — с какой-то безнадежной уверенностью проговорил офицер. — Жаль. Внезапно он подошел к Гере и с силой ударил его по лицу. Арчер вздрогнул. — Не трогай его! — крикнул он. Фед бросил на Жака странный, как будто снисходительный взгляд. — Хорошо. Рассказывай, кто вы, откуда, — он прищурил серебристые глаза. — - Расскажешь — и идите на все четыре стороны. — Не говори им!.. — голосом, полным отчаяния, прокричал было Гера, но крик его оборвался. Фед резко ударил его чуть ниже груди, от чего парень буквально согнулся пополам; дыхание замерло, и с губ сорвался короткий хрип. В следующую же секунду ужасный удар пришелся под самый подбородок, и Гера откинулся на спинку стула, запрокинув голову. — Гера!.. — прошептал Жак, с отчаянным ужасом смотря на друга, готового вот-вот потерять сознание. Офицер снова ударил его снова — с такой силой, что Гера слетел на пол, слабо вскрикнув. И сразу Фед налетел на него и начал избивать обеими руками. Гера закричал от боли — она без конца врезалась в лицо и грудь, не давая даже вздохнуть. В глазах стало еще темней, в голове загудел ветер… Арчер почувствовал, как сердце стиснули раскаленные железные обручи с длинными шипами внутри. От боли и ненависти застучала кровь у висков. — Не смей его трогать! Перестань! — крикнул Жак, пытаясь вырваться. Он видел, что Гера уже не вздрагивал от ударов Феда — тот забил его до потери сознания. Фед поднялся с пола. Вытирая кровь с костяшек пальцев, он приблизился к Жаку и сказал: — Так что, хочешь поговорить наедине?.. Как зовут? — он вдруг резко и коротко рассмеялся, после чего взглянул в черноту глаз Арчера и добавил: — Какая странная пустота… — и проговорил едва слышно: — Надо же… Никогда не видел таких глаз… Да, — продолжал Фед уже в голос. — Мне бы не хотелось уродовать твое личико. Жак трясся всем телом, но не от страха, а от ярости и бессилия. Не в силах сдерживать злость, он плюнул в это до отвратительного красивое, надменное лицо. Бесстрастный взгляд никак не изменился. Рука резко схватила за волосы и ударила головой о стену. В глаза словно плеснули крови — все вокруг окрасилось в красный. В следующую секунду пространство и вовсе упало в черноту. *** Гера резко открыл глаза, еще ничего не соображая, дернулся в сторону, но это было бесполезно. Он сидел на стуле с подлокотниками. Его руки были привязаны к ним так крепко, что пальцы начали неметь. Парень заморгал, оглядываясь вокруг. Какой-то сарай. И никого рядом. Избитое лицо пылало, сильно кружилась голова… Вздохнув полной грудью, Гера прислушался. Внезапно он понял, что привело его в сознание. Это был ужасный, мучительный крик. Гера содрогнулся всем телом. Сердце стукнуло громче у самых висков и рухнуло куда-то вниз, как только невыносимый крик вновь врезался в уши. Рассекший пространство и доски стен сарая, он был приглушенным, но Гере показался совершенно чудовищным. Он не мог ошибиться. Это был голос Жака. Страх ударил в грудь, разорвав дыхание. Гера изо всех сил дернул правую руку вверх, в стороны, напрягая мышцы, попробовал подняться… Все было бесполезно. Веревки врезались в кожу с новой силой при каждом движении. Бесконечные крики были сначала какими-то сдавленными, как будто стесненными, но потом стали все громче, чаще и надрывнее… Через несколько мучительных минут Гера все же оставил бесплодные попытки освободиться. Кулаки, стиснутые так, что костяшки пальцев побелели, внезапно разжались. Он замер не дыша, пронзенный оголенным ужасом реальности. Широко распахнутые синие глаза с отчаянием смотрели на закрытую дверь сарая. Сердце глухо билось у висков. Пространство продолжали разрывать раскаленные лезвия криков. Время остановилось в одном чудовищном моменте. Он слышал, как кричал Жак. Сознание пронзили невыносимые мысли о том, что с ним могли делать прямо сейчас. И Гера слышал, как он страдал, но ничем не мог ему помочь. Дышать стало тяжело. Ледяная рука с длинными когтями сдавила горло. Гера прислонил голову к стене, упираясь взором, полным ужаса и отчаяния, в потолок. Он чувствовал, как бессилие, убивающее больнее любого оружия в мире, медленно душило его. *** — Очнулся наконец. Ну так что, побеседуем? Жак молча озирался по сторонам. Он стоял на коленях; руки были разведены в стороны и привязаны к металлическим кольцам в противоположных стенах. Веревки туго перетягивали запястья, причиняя боль. В колени впивались какие-то крошечные осколки, отчего стоять было очень тяжело. — Я не буду говорить с тобой, — проговорил Арчер, прикрывая правый глаз. В лицо ударила струя сигаретного дыма. Жак закашлялся, отворачивая голову. Фед, глядя на него сверху вниз, сказал: — Ну-ну… Посмотрим, — он помолчал и вдруг добавил: — А… Как твоего друга звали? Он, кажется, переживал за тебя… Арчер вздрогнул. — Что?.. — прошептал он. — Что ты сделал с ним? Фед, беря со стола кнут, презрительно усмехнулся. — Не я, — проговорил он. — Ты. — Что? Где он, отвечай! — крикнул Жак и рванулся вверх, пытаясь встать, но тут же повис на веревках — в глазах потемнело, и голова закружилась. Фед приблизился к Жаку. В шею впился горячий окурок. Кожа мгновенно треснула. Арчер вскрикнул, напрягшись от боли. Свист. Короткий, быстро оборвавшийся. Спину обжег удар. Удар за ударом, но он должен молчать. — Как тебя зовут? Откуда ты? Отвечай, я приказываю тебе! Жак вскинул голову и с презрением процедил: — Ты мне не командир, чтобы приказывать… Приказывай своим псам в погонах. В ту же секунду кнут впился в его спину, оставив длинный рубец. Фед ударил его со всего размаху. Гудение кнута, резкая боль, кожа вспыхнула, но нужно молчать. Кусая губы в кровь, до хруста сжимая зубы — молчать. Фед продолжал бить его. С каждым ударом боль становилась все сильней, и терпеть её становилось все тяжелее. Жак чувствовал, как по его спине и плечам течет кровь, но все еще старался сдерживать крики, лишь вздрагивая всем телом. Внезапно удары прекратились. Фед отошел к столу, швырнув кнут в угол. — А кто твой командир? — глядя на Жака сверху вниз, проговорил он. Арчер промолчал, не отводя взора от стальной пустоты, и лишь правый угол его губ едва заметно дрогнул. — Послушай… — произнес Фед. — Зачем тебе это? Ты ведь из Созвездия, — вдруг сказал он на его родном языке. — Что же ты… Против своей Родины воюешь? Семью свою предал? Ради кого, ради чего? Ради этих… С их мифическими идеями? А, тварь. Знает и это. События проносятся как в тумане — военный переворот в пятьдесят девятом, захват власти фашиками и начало войны. Кто пытался сопротивляться диктатуре — погибли, как его родители. А потом — план по захвату мира и главный противник, некогда друг — Кровный Альянс. Жак закрыл глаза, но через мгновение вскинул голову и прямо взглянул на Феда. — Я никого не предавал, — тихо проговорил он. — Фашисты мне не семья и тем более не Родина. — черные глаза сверкнули. — Вы превратили мою Родину в империю зла. Я воюю за её освобождение от вас. А с такими, как вы, я не то что не хочу иметь ничего общего… Я вас видеть не могу, — в непроглядной тьме разливалось презрение. Серебряное безразличие даже не дрогнуло. Фед отошел к столу. — Фашисты… Хорошо же тебе промыли мозги, — проговорил он. — Тогда, я думаю, сейчас тебе понравится. Взяв со стола нож, Фед подошел к Жаку вплотную и приставил острие к его спине. Лезвие входит в тело медленно, сводя мышцы напряжением. Он терпит из последних сил — обрывая вздох, до боли зажмуриваясь, давится слюной напополам с кровью из прокушенной щеки. И все же, мучительный крик срывается с губ. Боль. Так просто и страшно — секунду назад он строил из себя героя, а сейчас её тяжелый молот разбил наивное гордое стремление не показывать своих страданий. Оно разлетелось на мелкие осколки, которые посыпались из глаз. Перед взглядом сгустилась цепь багровых облаков, проливаясь на расплывающийся мир кровавым дождем, в голове зашумело, сердце застучало так часто, что стало тяжело дышать. — Не скули, это обряд посвящения, — стальной голос прозвучал где-то высоко. — Эти твари из Альянса часто выбивают свои символы у себя на теле. Что ж ты, никак не решался? Теперь будешь ближе к ним. Ты ведь так и не стал для них по-настоящему своим? Сколько ему пришлось притворяться? Еще в колонии, чтобы попасть в тот «отряд самоубийц». Потом с паскудными тварями, что пытались делать из него палача. Заставляли убивать, проверяя, готов ли. Убивал. Убивал, и не раз. И все ради одной цели — попасть в войска Альянса, отомстить за родителей, за брата, вернуть Созвездие таким, какое оно было… Символы на теле не могут стереть прошлое. Смыть грязь с души. В отряде кроме Геры ему почти никто не доверял. Лезвие полоснуло по спине еще раз, срезало кожу, оставив кровавую рану. Крест — такая пародия на четырехконечную звезду. Жак трясся от приступа боли. Из его глаз катились слезы, спазмы в груди мешали дышать. Всхлипывая и дрожа, он опустил голову на грудь… Фед отошел к столу, но вскоре вернулся. — Отвечай, откуда ты, — коротко приказал он. Арчер ничего не ответил. И сразу на спину посыпались мелкие крупицы стекла. Жак вздрогнул от боли, но в следующий миг спина просто взорвалась, запылала, как если бы на ней разожгли костер. Дыхание с шумом сорвалось с полуразжатых окровавленных губ… Арчер стиснул зубы, запрокинул голову, зажмуриваясь, но через мгновение мучительный стон все же вырвался из его горла. — Ну… Это всего лишь соль, — сказал Фед. — Говори! Жак, задыхаясь от боли, всхлипнул, дрожа всем телом и опустил голову. — Нет!.. — прошептал он. Низкий свист — точно резкий хриплый выдох. Кнут стегнул по треснувшей коже, разбрызгивая кровь. Жак вскрикнул от чудовищной боли, нахлынувшей так неожиданно, впился ногтями в ладони, но тут его крик оборвался, тело внезапно замерло и обвисло на веревках. Силы оставили его, и глаза застелил мрак. *** — Нравится концерт? Гера с ненавистью смотрел в пустые серые глаза. — Он так кричал… Мне стоит лишь приказать, и ты будешь кричать так же. Он ничего не ответил. Было тихо, но Гера продолжал слышать крики Жака. Вокруг стояла тишина, но они продолжали разрывать мозг, терзать сознание. Их эхо дрожало у Геры в голове. Вскоре вновь зазвучали, но уже там, за стенами сарая, эти мучительные крики… Связанные руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Гера напрягся всем телом, до боли зажмурился и несколько раз стукнулся головой о стену. Грудь разорвали рыдания. Слезы бессилья хлынули сами собой, раня глаза и разодранные щеки, словно осколки стекла. Он предпочел бы, чтоб его разорвали на куски, лишь бы только перестать слышать эти чудовищные крики, эхом отдававшихся в голове даже тогда, когда в пространстве на самом деле повисало мертвое безмолвие. — Нет… — простонал Гера. — Жак! Прости!.. Прости, прости меня! *** — Ну все, хватит притворяться. Я знаю, что ты не спишь, — в уши врезался знакомый презрительный голос. Жак услышал раздражающий металлический лязг. В следующий миг на голову и грудь хлынула ледяная вода, заставив Арчера вздрогнуть всем телом и открыть глаза. Он лежал на полу в луже воды. Невообразимо холодно, сыро и страшно. — Вставай, — Фед подошел к нему, запустил руку в его волосы и резко дернул вверх, вынуждая подняться. Глаза невольно заслезились. Жак стоял, шатаясь и дрожа всем телом от боли и холода. Фед взглянул на него и сказал: — Сегодня тебя расстреляют. Ты можешь рассказать мне сейчас все, что тебе известно, и тогда мы тебя отпустим. Жак почувствовал, что его правый глаз непроизвольно задергался. Внезапно в затуманенный разум вонзилось острое осознание того, что сегодня для него все закончится. Для него, но не для… Гера… Где же ты?.. Ему вдруг стало так невообразимо тоскливо, что к горлу подкатил болезненный ком, дышать стало тяжело, глаза заволокла пелена. Черт возьми!.. Я умру… Но ты, что они сделают с тобой?.. Он стоял, держась за стену и опустив взгляд. Только выберись отсюда, прошу, выберись! Сделай то, что я уже никогда не смогу. Фед подошел к нему, несколько смутившись из-за его реакции, и повторил: — Слышал? Тебя сегодня убьют, — с этими словами он коснулся подбородка Жака, поднимая его голову… Арчер собрал все еще несломленную волю в кулак, моргнул несколько раз, прогоняя из черной бездны страх и отчаяние, и взглянул в серое безразличие. Думаешь, ты сломал меня… Думаешь, я тебя боюсь?! Не дождешься… Я умру, но не позволю тебе считать себя победителем! Фед отдернулся от него. Улыбка, страшная и презрительная, осенила его лицо. В тот же миг в мертвой черноте глаз взорвалась бесконечная ненависть, и выражение его лица стало так пугающе страдальческим и одновременно безразличным, что Фед вздрогнул. — Стреляй, — сказал Жак. Его голос, тихий и дрожащий, казался громче любого взрыва. — Мне все равно. Фед отвел глаза… Он взял веревку со стола и подошел к Жаку со спины. Стертые запястья обкрутили веревки, и Арчер невольно вздрогнул. Фед связал его руки и открыл дверь. — Иди. — он толкнул его в плечо. Жак медленно поплелся вперед. Едва он вышел на улицу, его охватил чудовищный холод. Он опутывал со всех сторон, сковывая движения. Тело начала бить сильная дрожь, мешающая идти. Так странно — смерть дышала ему в затылок — а он не чувствовал ее. Еще вчера, не больше суток назад, они сидели у костра, и Шура играла на гитаре. Такая песня… О прощании. Кир ей подпевал, и Гера тоже, а он сам слушал, пытаясь понять смысл — хоть хорошо знал язык Альянса, в песнях порой было сложно разбирать слова. Как там?.. «А ты не спеши говорить мне прощай…» Это было здесь. Да какое было? — вот оно, совсем рядом, стоит лишь протянуть руку. Это какой-то глупый сон. Ведь так нелепо и странно умирать в неполных шестнадцать лет. Долго идти не пришлось — его вывели на улицу, и Фед приказал ему стать к стене. Здесь уже стояли несколько солдат с автоматами. Жак подошел к стене сарая, прислонился к ней боком и на несколько секунд замер, тяжело дыша. Фед подошел к нему и резко развернул спиной к стене. Взглянув ему прямо в глаза, он сказал: — Это последний шанс. Скажешь? «Ведь я не хочу навсегда уходить…» Жак вдохнул как можно глубже, точно собирался броситься в прорубь, задержал дыхание на пару секунд и на выдохе сипло ответил: — Нет. Фед отошел от него. Между тонкими пальцами скользнула искра сигареты. Поднеся руку к губам, Фед кивнул солдатам. Они вскинули автоматы и прицелились. Жак поднял голову, взглянул на серовато-синее небо… Прислонив голову к стене, он закрыл глаза. Мама, папа, до скорой встречи. Гера… прощай… Арчер посылал эту мысль в самые небеса, надеясь, что она дойдет до всех, кому была адресована… Прошло несколько секунд, длиною в вечность. Жак открыл глаза, из которых до сих пор текли слезы. Солдаты стояли, прицелившись, но не стреляли. Прошло еще несколько секунд. Жак стиснул зубы, сжал руки в кулаки, стараясь унять колотившую его дрожь, простоял еще секунду и крикнул осипшим от волнения и холода голосом: — Твою мать, стреляйте уже! И в тот же миг его оглушили несколько выстрелов. Пули ударили над самой головой. Автоматы опустились. Ноги больше не слушались его. Они словно стали ватными, согнулись сами собой, и Жак медленно опустился на землю. Его тело дрожало, но по лицу катились крупные капли пота; дыхание было таким сбивчивым и неровным, что он почти задыхался… — Сволочи… — короткое слово сплелось с рваными вдохами. Фед подошел к нему, схватил за волосы и поднял его голову, заглянув ему в глаза. — Ты правда думал, что мы тебя вот так просто пристрелим? — в голосе его сквозило издевательство, но в глазах была совершеннейшая пустота. — Не жди легкой смерти. Я буду пытать тебя, так, что ты начнешь умолять убить тебя, но я не остановлюсь, пока ты не заговоришь. *** Его швырнули на холодный пол и долго, беспощадно избивали. С каждым ударом все сильней, разбивая тонкий фарфор кожи. Крик царапал по горлу, вырываясь мучительными стонами и хриплым кашлем. Боль впечатывалась под сломанные ребра, разрывая дыхание, и оно едва дрожало на окровавленных губах. Сжиматься в комок, зажмуриваться, пытаться закрыть лицо и живот от ударов — все бесполезно, это не закончится. Разодранная кожа саднит, мышцы натянуты как струны и даже кости, как ему кажется, ноют. Вскочить, швырнуть на землю этих тварей и бить, пока костяшки пальцев не превратятся в брызжущее кровью мясо, как тогда в колонии. Оставить блевать собственной кровью на сыром полу, задыхаться от боли, и уйти — больше не трогали… Невозможно. Еще раньше вкололи какую-то дрянь, и в голове все плывет. Пол шатается, готовый перевернуться. В мучительном порыве схватиться за ускользающую поверхность, удержаться, не упасть… Стены сжимаются, и потолок рушится на тело острыми обломками и мелкими камнями. …На голову хлынула ледяная вода, возвращая на миг утраченное сознание. Холодная рука убрала прилипшую ко лбу челку и стиснула волосы на затылке. Арчер сквозь полуопущенные веки едва-едва различил стальное безразличие, сверлящее его. Тяжело дыша, он закрыл глаза. Но в этот момент что-то кольнуло его в руку. Жак чуть-чуть приподнял левое веко. — Даже не надейся отключиться, — сухо произнес Фед, опуская руку с уже пустым шприцом. С этими словами он завязал Жаку глаза. Сердце заколотилось глухо и тяжело… Он больше не видел, что происходило вокруг, не понимал, когда Фед рядом, когда нет — он не знал, когда ожидать удара. Боль врывалась в тело, когда он меньше всего ждал её. От этого напряжение не отпускало его ни на секунду. Спасительное забвенье не приходило. Каждый раз, когда сознание покидало его, на голову обрушивался поток ледяной воды, выдергивая из долгожданного обморока. Через завесу полузабвенья он продолжал ощущать невыносимый запах сигарет; он чувствовал, как его еще долго и безжалостно избивали чем-то тупым и тяжелым, как в шею, в бока и под ключицы впивались горящие спички и окурки. Вскоре ему стало тяжело дышать. Он дрожал от сильного холода, ступни и пальцы рук занемели. В горле болезненно царапало, невыносимо хотелось пить. Каждый раз, когда на голову обрушивалась ледяная вода, Арчер слизывал холодные капли с губ, пытаясь хоть как-то заглушить мучившую его жажду, но во рту лишь оседал привкус металла. Внезапно Жак услышал, как хлопнула дверь. Раздались тяжелые шаги. Его схватили за руки и резко дернули вверх, вынуждая подняться на колени. Сильный удар тяжелого сапога пришелся чуть ниже груди. С губ слетел короткий хриплый стон. В ту же секунду Жак почувствовал, как холодная рука сжала его волосы на затылке. — Ты будешь отвечать? — прозвучал у самого уха бесстрастный, пустой голос. Арчер несколько секунд молчал. Вдруг правый угол его губ дрогнул. — Не буду, — хриплый кашель, вырвавшийся из горла, оборвал конец фразы. — А что?.. Уже не знаешь, как еще меня помучить? — внезапная презрительная улыбка осенила его лицо. — Это… все, на что ты способен, да?.. Под левую ключицу вонзились острые ногти. — Вовсе нет. Я еще даже не начинал, — Фед медленно провел ногтями по телу Жака, расцарапав кожу на его груди и животе. — Ты вряд ли представишь, что я могу с тобой сделать. И сделаю, если ты не заговоришь. Царапины на теле вспыхнули. Ледяной голос замолк. Арчер почувствовал, что Фед отпустил его волосы. Внезапно в грудь толкнулся такой сильный удар, что Жак растянулся на полу. В тот же миг несколько жестоких рук сдавили его ноги и руки, с силой прижав к земле. Арчер замер, вслушиваясь в каждый звук. Его правую ногу согнули в колене, сдавив лодыжку. Внезапно по мизинцу стукнул тяжелый металл. Глухого удара молотка не слышно, как и хруста сломавшихся костей. Тело будто швырнули в ледяную воду — холод обжигает, и звуки на миг гаснут под толщей воды. В следующую секунду его резко выдергивают на поверхность, и все сразу — холод, боль и звон в ушах от собственного крика — врывается в сознание. Чужие пальцы стиснули влажные волосы, грубо повернули его голову и прижали щекой к земле. Сломанный палец с двух сторон сдавили холодные лезвия. Жак вздрогнул всем телом и замер, дыша часто и неровно. — Страшно? — нахально спросил Фед. — Они, кажется, немного затупились… С этими словами он резко соединил ручки ножниц. Ужасный крик сотряс пространство. По лезвиям стремительно расплывался багрянец. — Чего ты кричишь? — холодные презрительные слова прозвучали сразу, как только мучительный крик сменило дрожащее, прерывистое дыхание. — Решил терпеть — так терпи, а не будь как девка! Или… Или ты и есть девка? — внезапно голос стал чуть тише, и в нем, прежде пустом, дернулась странная эмоция. Вниз по щеке скользнули ледяные пальцы, будто невзначай коснувшись губ, и медленно сдавили шею. — Тварь! — сквозь боль хрипло выкрикнул Арчер. Обжигая замерзшую кожу, по ступне медленно струилась липкая влага. Внезапно в рану с шипением впечаталось раскаленное железо. Это было больше, чем он мог вытерпеть. Земля треснула и исчезла, открывая бесконечную бездну. Чудовищный вопль вырвался из разрывающейся груди и резко замер на пересохших губах. Выгнутое напряжением тело дрогнуло и спустя миг безвольно легло на пол. Руку пронзила игла. Веки рассек свет. Жак открыл глаза и сразу зажмурился. Повязки больше не было, и после полной тьмы даже тусклое мерцание казалось болезненно ярким и резало взгляд. Фед сидел на корточках возле него. — Приходи в себя, — проговорил он, шлепнув Арчера по щеке. — А то пропустишь самое интересное. — он стиснул волосы Жака и добавил: — Лучше тебе все рассказать прямо сейчас. Пока не стало слишком поздно. Арчер, дрожа всем телом от холода и боли, не мигая смотрел в серебряное безразличие. Через несколько секунд он медленно повернул голову вправо и закрыл глаза. — Как знаешь, — пробормотал Фед. Арчер почувствовал, что на веки его вновь опустилась темная повязка. Перед глазами вновь повисла тьма. Оттого Жак не видел, что солдаты снова приблизились к нему. Его тело грубыми ударами сапогов повернули на живот, вновь прижали к полу… *** Он каждую секунду ждал, что сознание покинет его. В голове шумело, пространство шаталось — но он продолжал чувствовать. Все тело покрывали ужасные раны и следы от порезов пилой, на ребрах и животе темнели багровые синяки, руки были фиолетовыми от переломов, шею и запястья опутывали браслеты из ожогов… Безжалостные чудовища с жадностью стервятников терзали его тело. Сначала он даже не мог поверить, что это происходит с ним, мучительно кричал и вырывался, в первые же нескончаемые минуты изломал себе ногти, в приступах боли царапая пол. И лишь когда ему переломали запястья и один за другим раздробили пальцы на руках, а из сорванного горла стали вылетать только разбавленные хрипом стоны, он перестал сопротивляться. Бесконечное страдание и унижения начали медленно сводить его с ума. Сознание не признавало уже ничего, кроме боли, не пропускало никаких мыслей. Арчер мысленно молился — то умоляя, то срываясь в проклятия — молился далеким небесам послать ему забвение, избавить от этого кошмара. После всего, что с ним сделали, он не хотел больше ничего. И он умолял послать ему смерть, но каждый раз, когда тяжелая кувалда дробила его руки, когда ему снова отрезали пальцы, раскаленный металл обжигал раны, когда под ребра впивались острые ногти, в измученное насилием тело вновь устремлялась невыносимая боль, распирая изнутри, но сердце все продолжало в каком-то отчаянном бессилии болезненно ударяться о ребра — он словно видел, как кто-то грубо, издевательски смеялся над ним. В какой-то момент стало тихо. Жак слышал, как стихли шаги и голоса, но напряжение не отпускало его. Сколько раз солдаты делали вид, что уходили, и, стоило ему на миг поверить в то, что он может хоть немного отдохнуть, как град ударов снова обрушивался на него, усиливая и без того нестерпимую боль. Они специально двигались как можно тише, открывали и закрывали дверь, чтобы он поверил. Сволочи. И теперь он лежал, не решаясь даже вздохнуть… Время перестало существовать для него. В полной темноте и гробовом молчании его попросту не было. Оттого он даже не понял, когда сознание все же покинуло его. *** Его привел в чувство сильный удар по лицу. На голову вновь хлынула ледяная вода. Живот, спина, поясница, колени — все тело ныло монотонной болью. Жак слабо застонал. — Очнулся? Ненавистный голос. Лучше бы он не слышал. — И теперь не ответишь? Или… или тебе понравилось? Мы можем повторить, если ты хочешь. От бессилия и ненависти глаза опалили слезы. Искусанные опухшие губы дрогнули, разрывая кровавую корку, и с них сорвался тяжелый вздох. Арчер, едва сдерживая рыдания, что готовы были вырваться из груди от боли и невыносимых унижений, с отчаянием прошептал: — Сдохни, поганый ублюдок… Ничего я тебе не скажу! Будь ты проклят, мразь! Израненный шепот внезапно взлетел до хриплого крика. Звенящую ненависть в нем за миг разрезало на куски глухое отчаяние. Лицо вспыхнуло от ударов, посыпавшихся в него. Жак из последних сил сдержал мучительный стон. Посмели. Изломали, искалечили, осквернили навсегда. Его гордость разбили, дух переломали и втоптали в грязь. Все, что еще удерживало его на ногах, не давая разрыдаться, упав на колени, броситься во тьму, где никто не увидел бы его и не узнал, было ненавистью. Чудовищной и великой ненавистью, пусть она и была совершенно бессильна. Его подхватили и поставили на ватные ноги. Повязка чуть-чуть сползла с глаз. Чьи-то пальцы поправили её и перевязали узел, еще сильней перетянув голову. Его взяли под руки и повели куда-то вперед. Каждый шаг причинял невыносимую боль, но Арчер не сопротивлялся. Через минуту холодная шершавая земля обожгла его ступни. Куда они шли? На миг Арчеру захотелось спросить об этом, но внезапно он осознал, что ему это совершенно неважно. Пусть ведут его куда угодно. Пусть делают с ним все, что захотят. Теперь ему было уже все равно. Жак догадывался, что его убьют — это было теперь окончательно и необратимо. Но страха не было. Все чувства угасли; лишь свинцовое отчаяние висело в его душе. Он был готов к смерти. Готов был перенести любое испытание — последнее и неизбежное — только бы навсегда оставить этот жестокий, уродливый мир. Арчер в глубине души понимал, что даже если ему удастся каким-то чудом выбраться из этого ада, он никогда уже не сможет жить нормально после перенесенных измывательств. Он не хотел больше. Медленные шаги вперед, и земля обрушивается под ногами. Впереди уже близок обрыв, открывающий бездонную пропасть. А вокруг хрипло смеется тьма, свирепая и непроглядная, и все проблески света навсегда теряются в ней… Наконец они остановились. Еще шаг вперед. Жак медленно поднял ногу — это было какое-то возвышение… Его поставили на него. Больше его никто не держал. Арчер почувствовал, что теряет равновесие. Он стоял на чем-то, похожим на шаткий табурет. Вдруг сердце сжалось. В голове застучала кровь, живот свело, колени задрожали… Приступ внезапного страха, ужаса захлестнул его. — Что вы делаете?.. — сипло прошептал Жак. Голос его дрожал и рвался. Вокруг стояла страшная, оглушающая тишина. Ледяные шпаги ветра нещадно пронзали истерзанное тело. Внезапные шаги заставили его вздрогнуть. Шеи коснулось что-то шершавое, похожее на веревку. — Что вы делаете?.. — повторил Жак, чувствуя, что колени его вот-вот подломятся. Он приподнял голову, пытаясь хоть что-то увидеть из-под повязки, но внезапно раздался глухой удар. Опора вылетела из-под его ног. Сразу же узел врезался под подбородок, веревки впились в шею, петля сдавила горло… Вдруг до боли захотелось дышать. Жак инстинктивно разжал зубы, его нижняя челюсть дрогнула, тело сотряслось в мучительных, отчаянных попытках вырваться… Внезапно мозг раскаленной стрелой пронзило острое осознание того, что он умирает. Безвозвратно и навсегда. Пока его пытали, он каждый момент просил небеса о смерти. Он был уверен, что лучше умереть, чем продолжать чувствовать боль и унижения. Ему казалось, что это быстро. Секундные отчаянные конвульсии и — все. Пустота. Но только сейчас, за долю секунды, он понял, насколько это мучительно. И страшно. Все, что он видел — лишь тьма, бездна, пожирающая его. Возле самых ушей сипело тяжелое дыхание смерти. Он один, на секунду зависший над пропастью отчаяния, где каждая секунда тянется вечность. Один — разрезанные надежды уже поглотила пасть безразличного морока, и вокруг теперь лишь сонм безликих чудовищ — невыносимой боли, страха и одиночества. И уже ничто не имеет никакой цены. Там, где лишь неизвестность, все бесполезно. Там уже никто не поможет. Оттуда нельзя вернуться. Никогда. До синевы бледное лицо стремительно потемнело. Нет… Нет! Внезапно все мысли оборвались. Тяжелый свинец зацементировал легкие, растекся в разрывающейся груди. Сердце замерло в свинцовых оковах. В ушах грубо и низко загудело, перед закрытыми глазами дрогнули кровавые разводы — и в следующий миг его окутала безликая, бесчуственная темнота. *** Он сидел не двигаясь, склонив голову на грудь. Сознание продолжали разрывать нечеловеческие крики. Внезапно даже их отголоски застыли в неживом пространстве, и в следующий миг вокруг повисла гробовая тишина. Сердце стукнуло громче и на секунду будто остановилось. Гера вздрогнул, резко распахивая глаза. Неужели… Он перестал дышать, с ужасом вслушиваясь в оглушающую пустоту. Нет… Он… Неужели они убили его?.. Нет! Гера зажмурился и тряхнул головой. Пожалуйста… Нет! — Какой же ты эгоист, мой маленький братишка. Теплая, невесомая ладонь коснулась щеки. — Женя… Гера содрогнулся всем телом и вскинул голову. Затуманенная слезами лазурь встретилась с прозрачными синими глазами. — Жень… — шепотом повторил Гера. — Они… Они убили его!.. Незримый ветер перебирал светлые пряди волос, струящихся по плечам, едва шевелил края ситцевого нежно-голубого сарафана… Девушка покачала головой. — Не они. Ты. Её лицо, озаренное лучами солнца, было спокойно и ласково, голос звучал негромко и мягко… Но впервые он заставил Геру вздрогнуть. — Чт…что? Тонкие пальцы скользнули вверх по скуле, смахивая капли слёз с лица, провели по волосам… — Это ты, Гера. Тебе снова пришлось убить того, кто был дорог тебе. Лучезарная улыбка сковала коралловые губы. Женя склонилась к Гере так, что её холодный лоб коснулся влажного лба парня. Тихий голос прозвучал очень нежно и тихо у самых его губ: — А сейчас ты бы хотел вновь услышать, как он кричит. Разве не так, братишка? — Что? Я не… — Пока ты слышал его крики, ты понимал, что он жив. Тебе было больно и страшно, пока он кричал, но в глубине души тебе спокойнее слышать хоть что-нибудь, чем не слышать вообще ничего, да? Девушка ласково погладила его по лицу. Гера замер, глядя на сестру. Его глаза были полны ужаса. Едва заметно он качнул головой. — Н…нет… — побелевшие губы задрожали. — Я никогда бы не хотел… — внезапно его голос оборвался. — Хочешь… Ты хочешь услышать его крик, понять, что он жив… что у тебя еще есть шанс. Женя медленно подняла руку, и Гера увидел в ней белый мак. Девушка поднесла его к лицу. На густых ресницах внезапно блеснули слезы, но она продолжала улыбаться. Гера почувствовал, как сердце его застучало с бешеной скоростью где-то у висков. — Все, как в прошлый раз, помнишь?.. В до сего солнечной улыбке дрогнуло страдание. Женя чуть-чуть прикрыла глаза, и из-под опущенных век по щекам потянулись дорожки слез. — Тогда… Когда ты видел, что со мной делали… Ты кричал им, чтобы они перестали. А потом просил их убить тебя вместо меня, помнишь? Чего ты хотел тогда? Капли слез падали на белоснежные лепестки цветка и медленно растекались по нему кровавыми разводами. Вскоре мак стал полностью багровым. Гера дрожал всем телом, не отрывая взгляда от кровавого мака. — Я хотел, чтобы они прекратили… — прошептал он едва слышно. — Я не хотел выбирать между теми, кто мне дорог! Хотел перестать видеть, как ты страдаешь… Внезапно он замолчал, за миг осознавая скрытый смысл собственных слов. В ту же секунду мак задрожал в руке Жени. Некоторые его лепестки осыпались, оставшиеся изменили форму, на стебле появились шипы… Вскоре он превратился в ярко-красную розу. — Скажи… А сейчас чего ты хочешь? Гера ответил сразу же: — Чтобы они отпустили Жака! Женя качнула головой, улыбаясь. Слезы текли по её лицу. — Только этого? Гера склонил голову. — Я хочу спасти его… Любой ценой. — Почему? Гера промолчал. — Я обещал, что спасу его, — проговорил он через минуту. — А теперь его пытают, и я ничего не могу сделать. Женя, я бессилен, понимаешь? — он снова поднял воспаленный взор, глядя сквозь прозрачные синие глаза. — Это невыносимо!.. Я бы вынес любые пытки, лишь бы они перестали издеваться над ним! Полуразжатые губы, скованные измученной улыбкой, шевельнулись почти незаметно. — Ты хочешь страдать вместо него? Гера слабо кивнул. — Для кого ты хочешь этого? Для него… Или все же для себя? Гера с минуту молчал. Потом тряхнул головой. — Что? Я… не понимаю… Женя, не глядя более на него, без всякого интереса рассматривала розу, которую держала в руках. — Если бы они сейчас пытали тебя, тебе было бы легче? Гера зажмурился, опуская голову. — Точно лучше, чем если бы его… — прошептал он. Женя протянула руку вперед, и красная роза оказалась возле груди Геры. — Тебе не пришлось бы чувствовать себя ответственным за то, что происходит. Ты готов страдать, готов даже умереть, лишь бы не делать такой тяжелый выбор. Внезапно дышать стало больно. Голова закружилась. — Что… Что ты пытаешься этим сказать?! — воскликнул Гера. Женя, ничего не говоря, медленно разжала руку, и роза упала ему на колени. Её шипы, очень длинные и острые, вонзились в кожу. Гера вскрикнул от боли. — Розы… Вянут очень быстро… Внезапно Женя отступила на несколько шагов, словно увлекаемая незримой силой. Синие прозрачные глаза вмиг помутнели. На нежно-голубой ткани сарафана медленно расплывались багровые пятна. Гера содрогнулся от ужаса. — Женя!.. — крикнул он. Вдруг возле неё появилось огромное облако черного тумана. Из него к ней потянулись несколько десятков рук с длинными когтистыми пальцами. — А шипы могут колоть очень долго. Внезапный всплеск иррационального страха сковал тело. По спине потек холод. Легкие сжались в ком, у сердца мучительно закололо, в голову вонзились крики и рыдания… Откуда-то сверху посыпались красные лепестки. Вдруг Гера осознал, что не может нормально дышать. Каждый вздох обрывала резкая боль в сердце. Дрожа всем телом, он в бессильном отчаянии поднял голову, пытаясь вздохнуть полной грудью, но это ни к чему не привело. Задыхаясь от боли и ужаса, Гера зажмурился и закричал изо всех сил… Он вздрогнул, приходя в себя от собственного крика. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами висела завеса слёз… Гера посмотрел вокруг. Он был один в сарае. В пространстве все так же висела беспощадная тишина. Внезапно за дверью зазвучали шаги. Гера содрогнулся всем телом, впившись взглядом в сторону выхода. В этот момент дверь открылась. — Что… Что ты сделал с ним, сволочь?! — крикнул Гера. Холодная сталь не выражала ничего… — Не думаю, что тебе понравится мой ответ, — проговорил монстр. — Ты тут еще не надумал поговорить? Гера молчал. Он разрывался между эмоциями и рассудком. Крики, все еще звучащие в голове, раздирали сердце на куски, но где-то в уголке сознания билось неспокойное понимание того, что даже если рассказать обо всем, Жака это, скорее всего, уже не спасет. Поэтому он продолжал молчать, хотя душа уже несколько раз выкрикнула то, что хотели услышать враги. — Значит, не надумал. Тогда попробуем по-другому. Он положил на стол небольшую коробку и достал из неё молоток, большие щипцы с пятнами ржавчины, длинные иголки… Гера замер, не отводя взгляда от странных предметов. Сердце забилось подстреленной птицей. — Знаешь, твой приятель не очень хотел разговаривать… Но мне удалось его переубедить. С этими словами он достал из кармана зажигалку. Гера почувствовал, как сердце глухо стукнуло у самых висков и внезапно замерло на секунду. — Что?.. — прошептал он. В руке вспыхнул огонек. — Смотри, я умею высекать огонь из пальца, — усмехнувшись, сказал Фед. — Здорово, правда? Широко распахнутые синие глаза были темны от ужаса. — Что ты с ним сделал? — обычно высокий звонкий голос теперь упал. Фед поднес зажигалку к лицу парня. Гера инстинктивно отдернулся от огня. — Я пообещал ему, что отпущу его, если он расскажет мне хоть что-нибудь, — страшная улыбка передернула бледное лицо. — И он рассказал. Гера содрогнулся всем телом. — Ты врешь! — глухо прошептал он. Отблески пламени плясали в резко потемневших глазах Феда. От этого он еще больше походил на монстра. — Вовсе нет. Он подтвердил, что у вас есть связь с войсками Альянса. А еще он сказал, что ты знаешь побольше, чем он. Гера молчал, не отводя взора от чудовищных темных глаз. — Я тебе не верю, — шепотом проговорил он. — Зря. Я надеялся, что и с тобой мы сможем договориться. *** Он терпел, пока мог. Иголки под ногти — что может быть проще, но уже на третьей он захлебывался слезами, сходя с ума от боли. Потом в ход пошли щипцы. Сжимали, рвали, выдирая ногти. Кончики пальцев превратились в кровавое мясо. Когда их облизывало пламя зажигалки, он почти потерял сознание. Кричал, срывая голос, задыхаясь от боли и запаха горелой плоти. Руки сотрясались от судорог, но каждый раз от этого веревки все сильней впивались в запястья. Просить — бессмысленно, вырываться — тоже. Никого. Ничего, что может помочь. *** …Кровь была повсюду. Глаза заливали слезы, и Гера уже почти ничего не видел, когда Фед наконец встал и бросил щипцы на стол. Схватив парня за волосы, он поднял его голову и впился взглядом в его глаза. Страшный, безумный взор почти черных глаз пронзил дрожащую синеву. — Отвечай! Гера сглотнул слезы и сквозь боль прошептал: — Сволочь!.. Его голос смешался со всхлипом. Фед дернул его волосы и сказал: — Значит, слушай сюда. В следующий раз я вырву тебе ногти на ногах. А если и после этого ты не заговоришь, я выбью тебе все зубы. Ты меня понял, мразь? Резко отпустив волосы парня, он вышел из комнаты. А пальцы — как спички, тонкие, с черными концами. Все… На сознание обрушилась волна чудовищной боли. Опутала с ног до головы, сковала тело и начала медленно опускать в непроглядную бездну кроваво-черного безразличия. *** Сколько он себя помнил, он ненавидел войну. Еще когда начались споры из-за этого ублюдского острова между двумя материками. Столько денег и средств. Столько жизней. Столько искалеченных судеб. Ради сраного куска земли, плавающего в океане. Ради линии на карте. Гражданская война отняла у него отца, лишив детства. Он долго ни к кому не привязывался. Всегда был один, пока наконец не решился кого-то полюбить. Он любил ее всем сердцем. Когда у них появились дети, он поклялся, что убьет любого, кто посмеет лишить их детства. Случайная бомбардировка навсегда оставила их детьми. Жизнь потеряла всякий смысл. Дым пожарищ превратил сверкающие серебром глаза в тлеющие угли под слоем пепла. Лучезарная улыбка стерлась с лица. Теперь на ее месте лишь иногда появлялась лживая копия. Для него больше не существовало возраста, морали и совести. Только устав и смерть. Пытать. Убивать. Из Альянса — по уставу враг. И неважно, сколько ему лет и как он выглядит. Справедливость погибла под обломками его жизни. Ее не существует больше. Ему уже все равно. *** Когда он понял, что все еще дышит, а сердце мучительно бьется в груди, он не поверил. Он не мог поверить в такую чудовищную насмешку над ним. Шею, казалось, все еще передавливали веревки. Синеватые веки чуть дрогнули, и с полуразжатых губ сорвался изорванный хриплый стон. Он лежал на полу. В горле царапало, глотать было больно, невыносимо хотелось пить… Жак с трудом приоткрыл левый глаз. Рядом никого не было. Голова раскалывалась чудовищной болью, лоб и виски пылали. Кровь из рассеченной брови залила пол-лица. По внезапному скрипу Арчер понял, что дверь открылась. У него не было сил даже посмотреть, кто вошел, и только по голосу он узнал Феда. Слезы вновь обожгли залитые горьким ядом боли глаза. Он больше не мог. Не мог смотреть в это стальное безразличие, не мог слышать этот холодный голос. Чувство от этого было столь невыносимое и отвратительное, что он даже не пытался бороться с ним. — Жив? На закоченевшее тело обрушился столб воды. Арчер не шелохнулся. Его правую руку, полностью фиолетовую, распухшую от переломов, медленно подняли, сдавив запястье, и с силой дернули в сторону. Резкий мучительный вскрик сорвался с посиневших губ, судорога передернула смертельно бледное лицо. Жак распахнул глаза, полные слёз. Холодная сталь сверлила черную бездну, где не было уже ничего, кроме нечеловеческого страдания. — Уйди… — прошептал Жак, отводя взор. Фед резко разжал пальцы, отпуская запястье Арчера. Изломанная рука безвольно упала на пол. Жак протяжно вскрикнул от мучительной боли. Из глаз брызнули слезы. Он медленно повернул голову набок, только бы не встречаться взглядом с надменной сталью, и опустил веки. Его тело мелко дрожало. Черные страдальческие глаза были полны слез. Кровоточащие полуразжатые губы внезапно дрогнули, но Фед ничего не услышал. — Что? — спросил он. Жак судорожно сглотнул слезы. — Хватит… — прошептал он едва слышно. — Я не слышу тебя, — стальное безразличие сверлило черную бездну. — Говори громче. В измученных глазах дрогнула бессильная ненависть. Жак собрал последние силы и простонал: — Хватит… Тебе мало того, что ты со мной сделал?.. Мало?! — внезапный хриплый крик рассек горло, и болезненная судорога передернула влажное от пота лицо. — Наша девочка плачет, — насмешливый голос ворвался в сознание вместе с шагами. — Заскучала без нас? — Ничего, сейчас исправим… Чужие голоса. Чужие прикосновения. Прижимают к полу, разводя руки и ноги в стороны. Очередная мерзкая идея не заставляет ждать долго. Его ладони прибивают к полу, и у него больше нет сил кричать. *** …Холодные пальцы провели по лицу снизу вверх и медленно сжали влажные пряди челки. Бесстрастная рука подняла его голову. Жак медленно открыл глаза. Отяжелевшие веки дрожали, готовые сомкнуться вновь. Фед склонялся над ним. Арчер, с трудом дыша, несколько секунд смотрел в сверлящее его темное безразличие не моргая. На самом дне прежде ясных черных глаз теперь медленно расползалась странная муть. — Что… тебе надо?.. — едва шевельнув окровавленными губами, прошептал Жак. Тяжелый хриплый шепот дрожал, разрывая тихие слова. — Ты, вроде, говорил, что не можешь нас видеть, — проговорил Фед. В безразличном голосе слышалась скорее утвердительная интонация. — Я думаю, мы можем решить эту проблему, — добавил он, не отрывая чудовищного почерневшего взгляда от лица Арчера. Внезапное движение, стальной блеск возле лица… Мелкая дрожь вновь ударила по телу. В дюйме от левого глаза зависло расплывающееся острие кинжала. Дыхание прервалось. Жак замер, скованный ужасом. Он боялся закрыть глаза, но невыносимо было смотреть на приблизившееся лезвие… Из последних сил он попробовал повернуть голову. Холодная рука еще сильней стиснула волосы, прижала голову к полу. — Ну, чего ты? Тебе больше не придется видеть мою отвратительную физиономию, — врезался в уши презрительно-насмешливый голос. До синевы бледное лицо дернуло страдание. Жак зажмурился, судорожно сглотнув слезы. Острие уперлось в левое веко… *** Кто-то тронул его за плечо. Сквозь толщу гробового молчания в уши медленно затекли приглушенные слова. Он не разобрал их. Едва сознание выплыло из кровавой тьмы, его пронзила жгучая боль. Пальцы пылали так, что хотелось кричать. Невольный мучительный стон вырвался из горла, но в тот же момент чья-то ладонь легла ему на губы. — Тише… Гера открыл глаза. Над ним висел густой сумрак, но совсем рядом чернел знакомый силуэт. — Свои, Гера… Свои, — дрогнул в темноте очень тихий шепот, и парень почувствовал прерывистое теплое дыхание у самого уха, от чего по коже пробежали мурашки. Он замер. До слуха донеслись выстрелы. Автоматные очереди и взрывы. Нашли. Успели. Голос шепчет что-то, но мозг плохо соображает, выхватывая лишь отдельные слова. Так капитан выжил… Нет, не может быть. Он видел, как в него стреляли. Но неужели… Смог добраться до своих и позвать помощь. Да, помощь… — Кира… Что с Жаком?.. — одними губами прошептал Гера. — Ты ранен? Сможешь идти? — холодная сталь скользнула по запястьям и лодыжкам, освобождая от веревок. — Смогу… — ответ вырвался сам, вопреки измученному телу. — Где Жак?.. Он где-то рядом, Кир… Я слышал… — затекшие мышцы заболели, едва он поднялся. Шаги неуверенные, короткие, точно по горячим углям. В руку лег пистолет. — Держи. *** Что вокруг — лишь пылающая ночь. Земля дрожит под взрывами, горит, а темнота плюется огнем. Ничто не важно. Только бежать, забыв о боли и тумане в голове. Отблески огня лижут остов какого-то здания. Метнуться к руинам. Хвататься за обломки. Искалеченные пальцы онемели и уже ничего не чувствуют — все равно, ладонями, запястьями, как угодно. Найти. Любой ценой. Когда среди обломков он видит его, туман в глазах стремительно чернеет. Сердце, до того словно застывшее, ударило в виски с ужасной силой, его стук перекрыл завывание ветра в темном ночном небе, мир потемнел и зашатался. Широко распахнутые почти черные глаза смотрели на распятое растерзанное тело. Крик ужаса замер в пересохшем горле, побелевшие губы задрожали. — Жак… Гера с трудом передвинул одеревеневшие ноги и опустился на колени. Протянул дрожащую руку. Провел пальцами по холодному лбу, убирая слипшуюся от крови прядь волос с избитого лица. Арчер не шелохнулся. Тело дрожало от напряжения. В лоб и затылок глухо стучал раскаленный молоток, болезненно дробя все еще не угасшие надежды. Охваченный внезапным порывом бессильной ярости, Гера вытащил кинжалы из окровавленных ладоней, швырнул их в сторону. И замер в нерешительности. Ему было страшно и невыносимо больно от мысли, что его догадка подтвердится. Все же он переборол себя и прикоснулся рукой к шее Жака. Ничего. Легкие сжались от ужаса. — Нет… Когда под ладонью дергается тонкая нитка жизни, он почти не верит. Гера содрогнулся всем телом, как если бы его ударило током, и замер. Сердце заколотилось еще быстрей, дыхание перехватило… — Жив… Ты жив… — не веря самому себе, Гера прижался ухом к груди Жака. Может, жизнь все еще стучит о изломанные ребра. Может, это его собственное сердце стучит где-то у висков — он не думает об этом. — Жив… — повторил Гера, вновь смотря на друга. — Прошу тебя, потерпи еще немного!.. Сейчас все будет хорошо… Из-под плотно сжатых век по вискам тянулись длинные темные разводы; кудри казались светло-серыми в свете луны… Внезапно сердце пропустило удар, сжалось и рухнуло куда-то вниз. На плечи и голову сыпался густой мокрый снег. Гера бросил резкий взгляд вверх. Небеса были подвешены в черно-серых тучах, и никакого намека на свет не было средь этих темных оков… Дрожа от ужаса, Гера перевел взор на Жака. Луны не было, но его волосы продолжали светлеть во тьме. Ему не показалось. Привычные черные кудри Арчера были полностью седыми. Обнимать, задыхаясь от отчаяния, гладить по голове, шептать утешения, касаясь дрожащими губами ледяного лица. Прижимать к себе, целуя холодный лоб, закрывая от грохочущей ночи. Я здесь, милый. Все закончилось. Я пришел, потерпи. Еще совсем чуть-чуть. В холодном полузабвении почти не чувствуется боль. Густой туман укрывает с ног до головы, опуская в молчаливое безразличие.