Бонус side-story: Сакура не представляет

Boy's on the outside of heaven

But I could be wrong

Сакура еще не умеет метать сюрикены, но уже знает: они предназначены друг другу. Каждый новый день ее первая и последняя мысль – он. Учиха Саске – известная болезнь, особо опасная для любой куноичи возрастом от десяти до четырнадцати лет. Безразличный ко всему, талантливый, небрежно-утонченный, он по очереди нравится всем девочкам в академии, и Сакуру тоже не минует эта участь. То, что красивый мальчик с грустными черными глазами – еще и последний в своем клане, только добавляет ему лишних очков к привлекательности. Его трагедия – для них загадка, а он сам – не менее чем герой древней и очень красивой легенды, от которой юным барышням хочется вздыхать и представлять себя на месте принцессы. Рано или поздно, но Учихой Саске нужно переболеть всем, чтобы заработать иммунитет на всю дальнейшую жизнь. Вот только почему-то именно с Сакурой случается осложнение. Она молча обмирает, стоит Саске бросить на нее случайный взгляд, пока все остальные сбиваются в стайки, по-идиотски хихикают и цепляются друг за дружку. — Ты видела, как он победил этого, ну, который с бровями? Нет?! Ками, я сейчас та-акое тебе расскажу!.. — Ино сказала Тайре, что Учихе Саске нравятся прямые длинные волосы... как думаешь, мне пойдет? Сакуру страшно раздражают все эти разговоры. У нее, в отличие от таких глупых девочек, все серьезно. Она не спит ночами, придумывая самые разные ситуации, в которых они с Саске сталкиваются в пустом классе или делают вместе учебный проект в ее комнате, а следом – умирает от горя, думая о том, что вот, он лежит где-то на другом конце деревни, совсем один, и даже не подозревает, как сильно она его любит... В крохотной жизни Сакуры все ради него: высокие оценки, неудобные длинные волосы, дружба с дураком-Наруто, большая корзина для еды. Ей не нужен Ками-сама – у нее есть глаза Саске. Она не всегда разбирает смысл его слов – ей просто нравится слушать, как звучит его голос. Во время одного из привалов Сакура узнает, что любимая легенда Саске – о маленьком сыне шиноби. Теперь это тоже ее любимая легенда. Она восхищается героизмом мальчика, возрастом еще младше нее, и вспоминает тени от костра на лице и руках Саске, блеск его глаз и то, как он откидывает челку. Еще Сакура узнает – как быстро можно похоронить себя в глазах человека, который только молча смотрит в ответ на попытки завязать разговор. Но не отчаивается. Очевидно же: слова – не его сильная сторона. Нетерпеливая от природы, она терпит: кому нужны эти глупые слова, если есть много других способов выразить свою любовь? Когда Саске и Наруто ругаются из-за того, кто ее спасал, Сакура не представляет, а чувствует себя принцессой. Вскоре приходит осознание: этим двоим куда важнее уделать друг друга, чем воевать за ее маленькое наивное сердце. В открытии мало приятного, Сакура ходит хмурая два дня, но все обиды сразу становятся незначительными, стоит Саске рассечь лоб. Она уже сидит перед ним. Лес шумит, Какаши-сенсей молчит, Наруто бурчит про свое плечо и пытается сунуть ей его под нос, а Саске вырывается. В Сакуре ни капли обиды – нежное умиление, аж грудь разрывает. Конечно, он такой сильный, такой гордый, как, должно быть, неловко принимать ему ее помощь при чужих людях! Она обрабатывает рану, и пускай совершенно ясно, что для этого ей не нужно гладить его скулу большим пальцем – никто этого не увидит, это будет только между ним и ней. Вечером Сакура расстилает свой спальник, а перед глазами – красивое лицо Учихи Саске. Она замирает, вдруг представив, как снова проводит по его коже пальцами, но уже не в лесу, а в его комнате, где они останутся одни, без Какаши, Наруто, других ребят, – как муж и жена. С ее кисти спустится белый рукав широ-маку, Саске поправит его, а после дотронется до ее губ своими. Что будет дальше, она не знает, да ей и не нужно, но само предвкушение того, что настанет день и она сможет смело трогать его лицо, губы и плечи, наполняют Сакуру восторгом. Пока что он только позволяет ей обнимать себя, Сакура чувствует, что ему не нравится, его плечи напрягаются, – она плачет внутри, но ничего не может с собой поделать. Если он ей разрешает и не отталкивает, как других девочек, а она так хочет просто быть к нему ближе, в этом же нет ничего плохого? Это же что-то значит? Раз за разом он расстилает свой спальник рядом с ее, и Сакуре хочется летать. Не существует слов, чтобы описать ее радость, когда Саске пробует данго, которое она сама приготовила, думая о нем. Эйфория сходит, как только Сакура обращает внимание на кривые клецки на палочке в его руке. Щеки вспыхивают, но он жует и ничего не говорит. Ее практика всегда хуже теории – как у Саске, только наоборот. Он говорит, что она бесполезная, но хвалит ее гендзюцу. Он называет ее «надоедливой», но часто Сакура ловит на себе его пристальный взгляд. Она верит: это что-то значит. Может быть, сейчас она недостаточно хороша, сильна – она будет сильнее. А когда появляется печать, Сакура видит, что месть – не романтичное слово из сказок про принцесс, драконов и благородных воинов. Она вязкая и черная, совсем не как его волосы или глаза, она липнет и расползается во все стороны. От притока мгновенной силы Саске кажется, что он прозрел, но прозревает Сакура. Наверное, любая другая на ее месте испугалась бы, убежала, забилась в угол, стала звать на помощь. Сакура не думает ни об этом, ни о чем другом. Она делает то, что ему так не нравится. Обнимает. Саске уходит из Конохи, но какая-то его часть остается и живет в Сакуре. Все ему, все его, все только для него – жжет ее изнутри и она впервые сравнивает свои чувства с отравлением. Сакура не знает, как это – жить и не любить Учиху Саске. Она любит его, сколько себя помнит. Когда Ино начинает гулять с Саем, Сакура убеждается: именно ее любовь и есть настоящая. Цунаде-сама может говорить что угодно – Сакура видит, как наставница запирается у себя в кабинете одна и пьет. Сакура утаскивает из секретера самый неприметный токкури и тоже пробует – как жидкий огонь глотать. Кашляет, сплевывает и выливает. В ее чувствах ничего не меняется. От одной только мысли, что они с Саске вообще больше не увидятся, желудок стягивает жгутом. Сакура не может с кем-то гулять просто чтобы гулять. Зачем покупать дайфуку, если тебе больше нравится данго? Зачем пытаться впихнуть лишнее платье в давно закрытый чемодан? Зачем унижать себя и другого бесполезной тратой времени? Она прикидывает в уме, без всяких мыслей о собственном превосходстве: Шикамару надоест ей через неделю, Рок Ли – на следующий вечер. Та часть Саске, что поселилась в ней, абсолютно честна в своем равнодушии: Сакура ясно видит ее, проходя мимо зеркала. (Саске смотрел на нее такими же глазами?) И эта часть Саске бывает полезна, но она не нравится Сакуре. Сакура находит свое призвание в помощи людям и облегчении их боли. Вот только простые операции быстро надоедают, первый восторг от лечения зубов и вправления плеч – приедается. Сакура оживает лишь тогда, когда другие опускают руки. Ее экзамен на ирьенина имеет столько же общего с экзаменом на чуунина, сколько природное чувство времени Какаши-сенсея с будильником. Теоретическую часть все претенденты сдают быстро. Когда Сакура тянет свой билет на практику, читает всего одно слово: «Яды». Для подготовки группе таких же счастливчиков дают три дня: предполагается, что они засядут за узкоспециализированные свитки в лаборатории, ведь экзамен предстоит опасный. Мало притащить полный дневник противоядий в идеальном состоянии и сварить матин – нужно разыскать среди кучи напитков на столе тот, что предварительно удобрили хорошенькой дозой дза-гараси-яку, напоить им экзаменатора-камикадзе, которого специально утвердил для этой цели Совет Старейшин, и за три минуты смешать годное противоядие. Если бы бедный камикадзе заглянул в лабораторию практикантов за день до экзамена, двинул бы коньки раньше времени, увидев, как его потенциальные спасатели спят вповалку, словно после пьянки. А если бы он прямо спросил Сакуру, что она думает об этой затее, та честно ответила бы: противоядие на скорость – бред. Она входит в больницу, хлопнув дверью, получает высший балл за свой дневник, смешивает матин, вызвав у экзаменаторов ряд вопросов по поводу нестандартного подхода, и безошибочно определяет яд в одном из семи очоко. А когда этот яд выпивает экзаменатор, едва смотрит на него, только коротко хмыкает в сторону чайника на столе, из которого периодически прихлебывает вся комиссия. Сакура сразу смешивает, отмеряет, взбалтывает, звеня пробирками и помахивая розовым хвостом. Песочные часы на столе исходят на нет, экзаменатор начинает бледнеть и оседать, но даже колба в руке Сакуры эмоциональнее, чем она сама. Ее рука остается твердой, и когда она протягивает полуживому экзаменатору пробирку с противоядием. Только он выпивает, Сакура молча опрокидывает остатки из очоко себе на кисть. Кожа краснеет, надуваются волдыри. Она почти не морщится, хотя несколько экзаменаторов приподнимаются на стульях, причем на лице одной из женщин проступает отчетливое желание заорать, так неожиданно все происходит. К счастью, заорать никто не успевает: под зеленой от чакры ладонью краснота мгновенно спадает, а Сакура уже достает из кармана кусок сахара и сдержанно, но красноречиво ударяет им по столешнице рядом с чайником. Напоследок бросает взгляд на консилиум степенных взрослых ирьенинов (Цунаде-сама отсутствует по этическим соображениям), как на дерьмо, разворачивается, взмахнув коротким хвостом, и выходит из аудитории. В больнице Конохи Сакура получает специализацию «токсиколог». В других странах множество таких больниц. А где-то есть страна, в ней – безымянная деревня, которую никому не удается найти. В окне горит свет. Занавески задергивает упрямая рука, и с улицы ничего не видно. Там непременно все хорошо и никак иначе, а дверь закрывают на засов. Это Саске. С новыми обязанностями времени на ненужные мысли нет. Сакура пропитывается медикаментами, но сама становится нужной. Прежде с ней такого никогда не было. Она возвращает жизнь и наполняется жизнью – своей, собственной. Не нужно оглядываться поверх плеча, надеяться на положительный ответ, вечно думать, как удивить и что сказать. Ее мозг сложен для всего, что касается критических случаев, и с каждым разом ей доверяют все больше – и пациенты, и ирьенины. Спасибо, Сакура-сан. Саске подкрадывается, когда ноги Сакуры гудят, а третья подряд ночная смена навешивает гири на глаза. Как была, не раздеваясь, она валится на кровать и впервые представляет, как Саске дотронулся бы до ее живота и груди. Она фантазирует, а сама краснеет и наслаждается тем, что краснеет (она делает что-то очень запретное!): он нежен, его касания – легкие, как крылья бабочки. Не сразу Сакура спускается со своих розовых небес на землю, чтобы вспомнить грубые мозоли на руках любого шиноби старше двенадцати лет. Ей хочется побится головой о стену. Останавливает только невольная мысль о том, насколько сильными могут быть эти руки в мозолях. Их нужно усилять чакрой, как ей, чтобы сдвинуть с места, скажем, холодильник? А поднять?.. Еще через секунду по Сакуре ударяет дрожь. Она краснее прежнего. Когда она наконец-то видит Саске в реальности, дни и дни, месяцы и месяцы спустя, все ее детские метания кажутся такой глупостью. — Сакура, — его голос сломался, и это красиво. Уже не мальчик, еще не мужчина, но ездок Алмазной колесницы, он весь на три года красивее. А еще на три года опаснее и на тридцать – несчастнее. Он совсем не нежен и дотрагивается до ее груди, только чтобы разорвать ее сердце. Сакура видит, как Саске медленно заводит руку за спину и тяжело вынимает катану. Видит выражение его лица. И все понимает. Сама не знает, как, но понимает: он серьезно, это не детская игра, в которой они с Наруто отделаются синяками, – и чуть не теряет голову от страха. Он спятил! Если Саске готов избавиться от слабости так, то она – нет! Она не может позволить ему сделать это с собой. Когда Саске поворачивается к ней, она одна стоит на ногах и на ее пальцах (а ведь когда-то они гладили его лицо) собирается чакра. Он моргает, изумление длится всего секунду, но Сакуре кажется, что земля под ней трескается. Он не понимает, а она согласна на убийство и самоубийство, лишь бы спасти Коноху, мир, душу любимого для перерождения в новой жизни, где он будет счастливее, чем в этой. Всего, чего хочет Сакура себе, – переродиться с ним вместе. Но Саске как обычно решает на своих условиях и намеренно делает их невыполнимыми. Не так уж и хорошо видит Какаши-сенсей своим одним глазом: он несильно изменился. И она – тоже. Все так же с ним, за ним, за него, всегда, везде и при всяких обстоятельствах. И данго у нее все такое же корявое. После выписки Сакура катает тесто на кухне. За окном собирается грозовой тучей война, а на ней фартук в рюшах. Она вспоминает детство, когда все было так просто, а Саске вдохновлял ее карабкаться выше до тех пор, пока она не научилась ставить цели сама. Видит ошибки. Много ошибок. Тогда ей было достаточно не понимать и обнимать его, чтобы все исправить. Теперь он смотрит не только холодно, но и насмешливо. Не то ждет, что она заговорит, не то – что растворится на месте. Но она не знает, что сказать. («Я всегда жду тебя»?) Саске заражает мысли так, будто он один – правда, а другие – их клановое гендзюцу. И не оставляет шанса стать к нему ближе – ковыряй какой-нибудь застарелый шрам, пускай оттуда кровь, надейся на чудо. Желание потрогать его, просто прикоснуться к нему, мучает Сакуру так сильно, словно какой-нибудь Яманака владеет ее разумом и волей. Не вполне осознавая, что делает, она тянет руку к ссадине у него на лице, точь-в-точь как в детстве, но Саске неприязненно отдергивает голову и перехватывает ее запястье. Сжимает так сильно, словно хочет сломать ей кость. Сакура знает: правда хочет, а она мечтает о его прикосновениях. Она – дура, Саске – черный ящик с часовым механизмом. С пеленок переносил все тяготы жизни хладнокровно. Как взрослый. Но если уж теперь выходит из себя, то до конца, как ребенок. Ломает вещи и людей. Сходит с ума, как истинный Учиха. Все беды Саске от того, что он – Учиха. Бывают мгновения, когда Сакура его ненавидит: за долгие и короткие взгляды; за то, что оставил одну на ногах; за шок в глазах и клеймо «предательница» в томоэ шарингана (как будто не он первым бросил ее, как будто имеет право!); за то, что сотворил с мальчиком, которому Сакура доверяла все, что есть в ней; за то, что она просыпается ночами не от звука его дыхания. А потом себя ненавидит. В реанимации она борется за каждую жизнь, разве может бросить того, кто закрывал ее собой, пока она боялась и ничего не умела? Без Саске Сакура уже много раз была бы мертва. Не люби она его, так трепетно, так долго, все равно – кровная его должница. Будто бы в ответ острозубый нукенин ирочнино тянет, а сам разглядывает ее из-под челки седых, почти льняно-белых волос: — Такие красивые женщины редко становятся ирьенинами. Копаться в чужих болячках, а если срамные? Буе-е... — его картинно передергивает, но потом тон резко меняется: — Если только они внутри не такие же калеки, какие красавицы снаружи. Сакура бросает искать момент, после которого почти все разговоры вокруг нее заходят в ненужное русло. Она не понимает, почему ей должно быть стыдно. Если, чтобы сохранить жизнь человека, нужно пройти через то, что другие, не разобравшись, назовут унижением, – цена ли это вообще? Но иногда это ненужное русло совсем уж в другой стороне от ее миропонимания: — Ино, вы что... уже?! В первую секунду Сакура не верит. Настолько привыкла: чего бы там ни было, а все они дети. Ино лишь выразительно ведет плечом и на лице у нее появляется кошмарно важное выражение. — А что? Идет война, возможно, мы все вообще завтра умрем. Сакура и Хината переглядываются. Ино, немного более пьяная, чем следовало бы, ласково смеется: — Вас чем только не протыкали на миссиях, а вы боитесь, что будет больно? — Нет, — Сакура баюкает в руках свой очоко. — Дело в другом. — Боишься, что будет больно или что, наоборот, ничего не почувствуешь? — сквозь раздражающе авторитетный вид на миг проступает старая Ино из академии, которая за любое ласковое слово девчонки об Учихе Саске готова была вырвать ей глаз. — Ино-сан, прекрати, — подает тихий голос Хината. — На самом деле, тебе совсем не обязательно будет больно, — блондинка не отстает. — Мне вот, например, не было. Обе девушки одновременно поворачиваются к ней. В глазах Сакуры – скептицизм медика, в глазах Хинаты (а она одна не пьет) – желание залезть под стол и остаться жить там. — Нет, ну было, конечно. Но и удовольствие я получила. Да еще какое. Сакура сдвигает брови. Ино пожимает плечами, а потом красноречиво водит пальчиками. Хината заливается краской до ушей. По правде говоря, Сакура – тоже. — Ками, Яманака, — она со смехом подносит к губам очоко. — А что в этом такого? — подруга переиграно удивляется и особенно энергично хватает давно уже холодный токкури за горлышко. — Я думаю, мне очень повезло. Мало кому удается испытать настоящее удовольствие в первый раз. А у нас оно было! — и она сердито припадает к своей чашке. Ночью, когда алкогольный дурман еще не полностью сходит, хочется задушить Ино подушкой, на которой никак не удается найти себе места. В постели и холодно, и жарко, все совершенно не так и совершенно неудобно. Сакуру пугает собственный эгоизм: сейчас она хочет, чтобы Саске вернулся не потому что, здесь, дома, он будет вне опасности. Она хочет, чтобы он оказался с ней, под ее горячим одеялом, прямо сейчас, пожалуйста, сейчас-сейчас-сейчас! В конце концов Сакура не выдерживает и, быстро засунув руку в трусы, избавляет себя от мучений. Чего она ждет? Сама не представляет. Уж точно не белые рукава широ-маку и выводок черноглазых детишек. Даже то, как юное тело захлебывается желанием (вполне закономерным, с медицинской точки зрения), горчит. Она не виновата в том, что в последний раз Наруто пожаловался на соленый привкус ее данго. В том, что родилась такой – может только тогда, когда сложно. Да и в том, что вляпалась в ледяную красоту Учих, не думая о том, каково живется под ледяной коркой, по-хорошему тоже не виновата. А Саске винит. Сакура болтлива и говорит всегда прямо, но она знает, как мало смысла в словах Саске и что значат они совсем не то же самое, что у нормальных людей. Саске набил руку в умении прятать то, что считает своими слабостями. Его молчание – вот, что громче взрыва тысячи бомб. А его плечо оказывается тверже, чем каменная стена Каге: нукенин, международный преступник, он помнит, как может быть иначе. Иначе – это луна, скамейка, хор насекомых, мурашки на коже, дорожка в островках травы спускается вниз уступами, она предлагает ему свое сердце – и в следующую же секунду он вырывает его. Сакура проживает это раз за разом. От «Я люблю тебя» до предсмертной судороги – минута. Она плачет, не переставая. Часть Саске в ней согласно вторит: узы – это больно. «Нет, нет, неправда! Нет-нет-нет!» — крик опровержения захлебывается, и Сакура вдыхает запах собственной крови, чтобы все началось по новой. Саске всегда говорил ей, что у нее талант к гендзюцу. Ему назло, за то, что ушел; за то, что бросил, Сакура не развивала этот навык. Но в какой-то момент ей хватает минуты, чтобы осознать: он в точности воскресил тот день в своей памяти. Наверное, даже лучше, чем она сама смогла бы, – до маленького острого камушка под сандалией, до мокрой ресницы, которая завернулась у нее в уголке глаза, – словно нанизывал каждую деталь на нитку и подолгу перебирал бусины пальцами. Вместе с этим осознанием, ослепительным, как вспышка чистого света, Сакуру выдергивает из двенадцати лет и кидает обратно в семнадцать. Это пока не освобождение из морока, но и на новую иллюзию, красочную и неестественно живую, тоже не похоже. Какое-то время Сакура видит только свои руки – пальцы с целыми, незнакомыми с тяготами войны ногтями скребутся по мыльной плитке. Впереди, слева, справа, снизу – только грязный кафель и тени на нем. Сосульки розовых волос свисают с плеч, падают на глаза. Колени, локти, ладони – все конечности расползаются в стороны. Слив забит, ноги в воде, ей скользко. А еще – стыдно, зло и очень хорошо. Плеск воды не заглушает тяжелого дыхания, как от приступа горной болезни, когда поднимаешься-поднимаешься-поднимаешься на вершину, чтобы после упасть и уже не подняться. Точно также по ее телу поднимается сильная хватка, пока не достигает плеч и шеи, но не душит, а плавит в воск. Сакура понимает, что происходит, только в тот момент, когда поверх тени от ее плеча на воде загораются алые пятна глаз. И с последним толчком действительно умирает, как хотел этого Саске. Она никогда не расскажет ему, что видела момент его слабости (тем более – такой). Маленькая Сакура достала бы транспарант и, лопаясь от важности, стала ловить за руку. Взрослая только уточняет: — За что? — потому что правда не знает. У нее так много вариантов и каждый из них сейчас – пустота. Сакура ждет, пока руины и весь мир перестанут раскачиваться, а ее перестанет так страшно тошнить, и снова тянет ладони, все-все в крови Саске, к ране на его животе. Процедура, которую она отработала сотню, нет, тысячу раз, кажется, что идет слишком медленно. Саске – белый, как мрамор, его волосы от грязи и пепла – седые, губы – синие, кожа ссохлась. И это придурок еще пытается что-то говорить! — Молчи! Он слушается. — Если ты с сейчас свалишь, я... я пойду с тобой и я... буду тебе мешать, ты слышишь? — скрипит Сакура, хлюпая носом и проталкивая чакру в тело, на котором нет живого места. Голос ее крепнет, по мере того, как срастаются ткани: — Я, знаешь, какая... доставучая! Очень-очень доставучая! — она толкает его обеими руками уже без всяких дзюцу, и Саске охает и жмурится. Она толкает его еще раз. И еще, и еще. — Ты же возьмешь меня с собой, да? Возьмешь?! Я буду твоим, екай тебя дери, наказанием! — в итоге Сакура просто падает на него, рыдая посреди руин от счастья. Он слабо приоткрывает один глаз – в радужке почти такой же черной, как зрачок, она видит свое лицо. Поэтому Сакура не сразу замечает, что Саске улыбается.