Луна в ту ночь.

      Луна в ту ночь была слишком яркой, а ветер — неприятно холодным. Белый свет так и норовил пробраться под кожу, вцепиться яркими лучами в позвонки и затылок и не отпускать.       Хотелось отвернуться и спрятаться — столь нагло лунный свет стремился раскрыть души тех, кто привык прятать их в ночи. Так, будто он только своим светом раскрывал секреты и истины.       В ту ночь вряд ли кому-то понадобилось пламя даже одной свечи. Всё было предельно ярко и прозрачно.       Юный Адепт Тростниковых Островов очерчивал долину Гуйли в самых смешанных чувствах. Кровь тёмными каплями орошала жёлтую траву, стекая с копья и грязных перчаток. На сегодня с демонами было покончено, но он не спешил возвращаться на Постоялый Двор. Почему — сам не понимал.       Что-то беспокойно терзало, вызывая тревогу. Словно… Он что-то упустил. Но от этого не менее сильно хотелось это найти. Хотя он даже не понимал, что искал. Только знал, каждым изгибом позвоночника ощущал, насколько это важно.       И с каждой секундой непонимание и неизвестное упущение усиливало нервозность, заставляя хмуриться и пинать близлежащие камни. Но всё без толку. Интуиция Адептов — не всегда приятное чувство. Особенно, когда не понимаешь, о чём она требовательно кричит в самый центр мозга.       …Сяо…       Он подумал, что послышалось. Крайне не верилось в то, что он услышал. Но зов его имени повторился, тихо и ласково огладив уши. И только один голос мог так нежно отражать лоскуты ветра в его волосах.       Не показалось. Это была она. Причина его беспокойства. Та самая упущенная деталь. Путешественница вернулась в город, и он опять это почувствовал. Ещё ярче, чем в прошлые разы.       Радость успела пробраться в сердце, заставив встрепенуться и усиленно разогнать кровяные потоки тела.       Позвала его. Сама.       И он готов был ринуться в ту же секунду. Даже не подумал, что сам полностью измазан в крови.       Только вот что-то было не так. Словно она не обращалась к нему и не звала вовсе. А просто упоминала. Может, говорила с кем-то? Жаль только, он не может услышать ничего, кроме заветных трёх букв.       Решил не спешить и просто пойти на звук. Узнать, о чём она говорила и с кем. И каково было его удивление, когда источник голоса донёсся из Ван Шу, где она, по всей видимости, остановилась.       Люмин лежала одна в своей комнате, отвернувшись от окна набок, и тихонько всхлипывала его имя. Из одежды он разглядел лишь перекрещенные на спине ленты тёмного топа и белые полоски тонких хлопковых трусов.       Смущение накатило красной волной на щёки, и страх заставил телепортироваться в свою комнату, что по какому-то невероятному совпадению делила стену с её. Картинка застряла в голове а он продолжал чётко и остро слышать её шепот.       Сяо…       Сяо…       Его имя никогда ещё не звучало так. Так желанно и отчаянно. Так тоскливо и томно. Как будто он был самым драгоценным сокровищем Тейвата. А стоны, смятые подушкой, украшали, создавая мелодию из столь короткого свиста трёх букв.       Он чувствовал её энергетику, что просачивалась сквозь дубовые доски и обволакивала каждую кость, подобно плотно забитым тремором мышцам. Запах болезненного вожделения и усталой тоски донёсся из её окна вместе с лунным светом, что тяжелым грузом надавил на спину. Аромат её соков смешался с вонью присохшей к коже крови, но это только затуманило разум.       Сяо прекрасно понял, что она делала. И это было слишком. Просто слишком остро, больно и дурманяще. Как самая несбыточная мечта, сладчайший сон и худший кошмар.       Он почти осязал, как её пальцы, увлажнённые языком, вновь опустились в трусы, оттянув резинку в сторону, и сразу стянули нежную кожу ягодиц. Её образ передался с пробирающими до костей вздохами и жалостливыми хрипами.       Сейчас Якса до боли ярко желал очутиться в её комнате. Стать воплощением её возбуждения и влаги между ног. Но не мог. Знал, что ей это не нужно. Знал, что станет обузой, если только посмеет приблизиться и замедлить её путь к брату. Знал, что он — худший из всех, кто может разделить её боль и покой. Потому что сам сделает ей только больнее и тревожнее.       Стало до омерзительного плохо и уныло. Он возненавидел своё существо так, как никогда раньше. Но не смог удержаться от оттягивания пояса брюк и представления её ладоней, скользящих вниз по животу к паху, вместо собственных.       Он хотел умереть, только бы не ощущать весь ужас того, что он родился не тем, кто может быть рядом с ней и разделить все горести, радости и минуты наслаждения.       Член изнывал от твёрдости, направленной к потолку, и пальцы сжали ещё больнее. Но стало только приятно от мнимого ощущения чужого прикосновения. Вторая рука упёрлась в стену, но не чтобы упереться, а чтобы ощутить её сильнее, ближе, глубже, ярче. Хотя проломить в самую Бездну хрупкие деревяшки и смотреть на возлюбленную Адептом девушку, чьи возбуждение и тоска посвящались только ему, хотелось намного больше.       Но Охотник на Демонов не мог себе этого позволить. Не мог стать тяжёлой ношей или утешением на вечер, выброшенным в помойку на следующий же день. Лучше он останется её дальним другом и будет хотя бы изредка встречать в своём регионе и любоваться издалека улыбкой, вызванной радостью встречи.       Капли смазки не хватило, и он с жалостью плюнул на оттянутую кожу головки, тут же сжав зубы до скрипа обратно. Но горлу всё равно удавалось выталкивать несуразное, сиплое кряхтение из самых недр закованной в цепи контроля и самообладания души.       Сяо… Ох, Сяо…       Член вздрогнул от очередного сладкого, но горестного стона, заставив стимулировать ещё быстрее. Границы сознания распались от влияния звуков её сердца. Их было более чем достаточно, чтобы получать наслаждение и причинять невыносимые раны. Одна только мысль, что Люмин так истекает по нему, так жаждет его и только его взрывала сосуды в висках и возбуждала пуще прежнего.       Вниз до основания и снова наверх, растирая слюну. А потом ещё раз. И ещё. Быстрее, сильнее, грубее.       Архонты, ну что же ты со мной сотворила. Какое унижение моему контролю и самообладанию ты приносишь своими хрипами и погружёнными в промежность пальцами.       Настолько он был жалок, что мечтал быть на месте её ладоней. Погрузиться в неё, вылизать, порвать душу на части совместным удовольствием.       Но вместо неё всё ещё была стена. И с каждым движением грубой руки вдоль ствола хотелось заткнуть уши плотнее и исчезнуть прочь. — Зачем ты так зовёшь меня… — бормотал практически в бреду, — Зачем ты произносишь моё имя так…       Прекрати, Люмин… Прекрати… — С-Сяо… — надрывно сипела в пустоту комнаты девушка, извиваясь в сладостных муках на влажных простынях, — Я так скучаю.       А потом последовал секундный вскрик, и её сердце забилось чаще.       Песнь её учащённого пульса от опустошённой разрядки подвела к концу и его, вместе с жалким скулежом вырвав липкие капли, испачкавшие белыми выделениями стену и пол. Но долгожданного облегчения неги не наступило. Только мрак подступил ближе к нутру, и мерзко впился иглами в вены.       Он слышал, как успокаивается её дыхание, слышал всхлипы, и как слёзы одиночества скатились по наверняка красным щекам. Сам же себе этого не позволил. Проглотил рыдания и сморгнул влагу от пустоты жизни, что оказалась настолько бессмысленной за скопившиеся века ненужного существования, наполненного болью и кармой.       Луна в ту ночь была слишком яркой, а ветер — неприятно холодным. Белый свет пробрался под рёбра, вытащив цепкими когтями наружу неозвученные и невозможные чувства. Вскрыл правду, невыносимую для восприятия.       Мы могли быть другими людьми. Жить в другом мире. Встретиться по-другому. И не быть скованными несовместимыми обязательствами и долгом друг друга.       Но он — Защитник Якса, что до остатков своих дней или благоразумия будет пачкать землю кровью ненависти Богов, поглощённый кармой и страданиями. А она — Путешественница из другого мира, что покинет его раз и навсегда, когда найдёт брата. Словно её и глупой истории их встречи никогда не было и не будет.