Последний восход. Первый закат.

Вот уже третий час фокусник с чертями на предплечьях рыдает над трупом своей дочери. Её белоснежная кожа начала чернеть, лишаясь жизни, а вены потихоньку выступать на некоторых частях тела. Неужели, эти ангельские глазки больше никогда не раскроются? Неужели, это маленькое, хрупкое существо больше никогда не похлопает своими большими ресничками и не встанет? Неужели...Она больше не ответит на отцовские объятия, обвив его шею ручками? Блондину не верится. Ну, просто быть такого не может. Это лишь чертовски страшный сон. Хотя, он всегда честен сам с собой. Даже сейчас. Сколько бы себя не бил, не щипал, не мог проснуться. Покровский стоит сзади. Наблюдает. Больше поделать не может ничего. Было бы в его власти – оживил бы, правда. Хотя, не факт, что ей бы понравилось истекать кровью. Подходить к Андрею тоже нет желания. Или просто понимает, что не время. Совсем не тот момент. Сейчас ему нужен кто-то близкий, коих, к сожалению, у него больше не осталось, а последний лучик надежды немногим временем назад угас едва ли не у него на руках. Что нам остаётся? Догорать под солнцем. Алкоголь. Много алкоголя и немного наркотиков. Мешанина получается не самая лучшая, но остановить Федоровича не в силах никто. — До выступления шесть, мать его, часов, а ты в таком состоянии. Ты серьёзно?! — Злится Фёдор наконец. А затем получает по лбу стеклянным стаканом, что развивается о него же. — Заткнись. В голосе белокурого не слышно никакой надежды. Лишь одно сплошное утомление. Кажется, в пиве он скоро утонет такими темпами. Федя потирает лоб, с обидой глядя на товарища. Но всё понимает. Ничего говорить, пока что, не станет. Большая фарфоровая куколка с большими добрыми глазами так симпатизировала кудрявому, что тот порой спал с ней. В плане, в обнимку в одной кровати. И именно Федя её кукловод. А будь она живой, был бы её куколдом. Душу бы продал за неё. С ней он сейчас и играется, то поднимая, то опуская гремящие, немного потрескавшиеся, но не менее прелестные от этого ручки. На лице Ольги застыло вечное и непоколебимое счастье. — Ей бы губки подкрасить..., — философствует шёпотом, но слышно, Покровский, —...и помаду покупать будем другую для неё. А затем продолжает любоваться сим произведением искусства. Андрей отвлёкся на них от бутылки, из которой уже лился яд в другой стакан. Полился мимо. — Давно попробовать это заклинание хотел. Брюнет его намёка не понял и не придал никакого значения, сравняв это с пьяным бредом, пока тот уже шептал что-то на неизвестном древнем языке, приподняв в направлении куклы руку с кольцом на указательном пальце.