3. Морок

      С высоты птичьего полета этот небольшой городок своей непропорциональностью напоминал рваный кривой рубец, протянувшийся с севера на юг. В запутанных улочках не было никакого порядка: почти ни одна не шла параллельно другой, они беспорядочно путались клубком извивающихся змей. Редкие приезжие часто плутали здесь, отчаянно наматывая бесконечные круги. Первое время с завидной регулярностью именно так и терялся, опаздывая на уроки биологии, мистер Робертс, чем особенно сильно радовал своих учеников.       Зато сами дети, проводившие львиную долю свободного времени на свежем воздухе, знали каждый здешний закуток. В порядке вещей было вечно срезать дорогу, постоянно менять маршрут и сновать по неожиданным узким тропкам меж стен зданий.       Так вот, по главной улице от дома Роба до дома Берта — ровно десять с половиной минут (пешком, в идеальных условиях); любимым обходным путем — около шести (пешком, в идеальных условиях). Прагматичный Роб засекал.       Обычно он и ходил.       Сам гостей не любил. И развернуться в его с матерью небольшой квартирке было негде. Самому добраться всегда проще. И далее по списку — Роб мог найти еще тысячу отговорок.       — Хочешь у меня остаться?       — Че? Да не.       — А че? Давай.       Роб отрицательно помотал головой. Он сидел на подоконнике, свесив ноги на улицу, и курил. Каждый раз, выдыхая дым, он чуть подавался вперед, чтобы не оставить в комнате Берта прогорклого табачного запаха. В наступившей ненадолго тишине от каждой затяжки слабо потрескивала сигарета.       Берт подступил к оконному проему, уперся руками в раму и высунулся наружу, ныряя лицом в прохладный вечерний воздух. Перед глазами открывался потрясающий вид на стену соседнего дома, обосновавшегося до неприличия близко: метрах в пяти. Окно, выходящее вровень с окном Берта, было неаккуратно заложено красным кирпичом. Взгляд вниз — уступ и мусорные баки, по которым взобрался Роб. Взгляд в сторону —кровоподтечный закат над невысокими крышами.       — У меня «Спрайт» есть. Будешь?       — Потом. — Роб осторожно покосился на Берта, уже заранее понимая, что различит в его мимике и движениях скованную озабоченность.       — М-м… Хорошо.       Берт облокотился о подоконник, а подбородком уперся в ладонь. Помолчал еще. Шмыгнул носом и посмотрел на Роба. Потом потянулся к его руке, в пальцах которой была зажата сигарета, и легко дернул в свою сторону, припадая губами к фильтру.       Роб с удивленным неодобрением поднял бровь, но протестовать не стал.       В горле Берта тут же запершило, и какие-то доли секунд он даже смог сохранить невозмутимый вид, но после согнулся и приглушенно закашлялся. Изо рта небольшими облачками вырывался дым.       — Ну неси «Спрайт» теперь, — с усмешкой хмыкнул Роб, щелчком сбивая с сигареты пепел. В воздухе на несколько мгновений закружились красные точки, которые, не долетая даже до первого этажа, потухали и сливались с сумерками.       Берт поднял на Роба слезящиеся глаза. Грудь все еще подхватывало неконтролируемым кашлем:       — Давай п-поговорим о том, что с-случилось.       — Ох блядь.       — Так и з-знал, что ты так скажешь.       Уголки губ Берта весело дернулись. На сердце у Роба потеплело.       — Что там обсуждать?       — Издеваешься?       — И как ты догадался…       — Перестань. Я знаю, что ты пришел из-за того, что не хотел думать об этой херне в одиночестве.       Роб недовольно сморщил нос и отвел глаза:       — Верно. Но обсуждать там и правда нечего. Я не знаю, что это было. Думаю, нам всем просто надо сделать вид, что ничего не происходило.       Берт раздраженно фыркнул.       Вздохнув, Роб сделал последнюю затяжку и ловко потушил сигарету о подошву своих убитых конверсов.       — Смари.       Он легонько толкнул Берта в плечо и, зажмурив один глаз, прицелился… — описавший ровнехонькую дугу бычок попал в водосток соседского дома и ухнул куда-то вглубь ржавой трубы.       Гордый достижением Роб взглянул на Берта, а тот лишь закатил глаза.       — Альберт!       Оба испуганно встрепенулись.       Женский голос звучал в отдалении, где-то у подножия лестницы, ведущей на первый этаж.       — Спрячься, — нервно шикнул Берт, а потом, устремившись к двери, сказал громче: — Да, мам?       Роб молниеносно и беззвучно спрыгнул с подоконника и затаился за кроватью. Родители Берта никогда не были в восторге от его общения с сыном шлюховатой наркоманки. Роб понял это, пожалуй, слишком рано и гораздо быстрее самого Берта. Первое время грызло обидой со стыдом, а потом… потом пришлось привыкнуть.

***

      Звук открываемой двери.       Шаги.       — О. Альберт…       Берт пнул все еще сидящего на прикроватном коврике Роба, а потом умостился на подоконник.       В центр комнаты тенью просочилась Мэри. Роб слышал голоса с первого этажа, поэтому появление девушки не стало для него сюрпризом. Он молча отсалютовал.       — Ага. Привет, — сказала Мэри. Сжимая в пальцах холодную банку «Спрайта», она постояла еще немного — как-то неловко и будто бы кособоко — и стремительно села на краешек кровати.       Красочность заката достигла своего пика. Догорая, небо начало обугливаться. Наступающая ночь постепенно сжирала вечер. Берт поддел пальцем алюминиевое колечко на своем «Спрайте». Послышался характерный пшик.       — Че, сильно куревом воняет? — неловко спросил Роб. Он не любил первым завязывать диалоги, однако сейчас отчаянно пытался замять неудобный для себя разговор, начало которого разбухало в воздухе прямо на глазах. Ну не припрется же Мэри просто так и без предупреждения.       Берт сделал пару глотков газировки и протянул ее Робу; тот приподнялся, хватая пальцами скользкую от испарины банку, и сел обратно.       — Вы же сейчас… вообще другое обсуждаете, да?..       — Ну-у…       — Ой, все, нахуй, я пошел.       — Да подожди ты! — осек Берт. — Не начинай.       Роб округлил глаза:       — Я?       Послышался страдальческий вздох и натужный скрип пружин матраса: Мэри заерзала, а потом сгорбилась, упершись локтями в колени.       — Ну должна же быть в этом какая-то логика, — продолжила она. Взгляд в поисках поддержки блуждал с Берта на Роба и обратно.       Роб закатил глаза и сделал большой и громкий глоток «Спрайта».       — Я думал об этом. Может, дело в алкоголе, — негромко сказал Берт. — Вино крепкое было. И пиво там… Водка.       — Таких нихуевых белок от винища я еще не видел. А вы знаете, что видел я многое, — сдался Роб. Однако сдался он скорее не друзьям, а нарастающему в груди раздражению. Это читалось во взгляде и неприятных нотках голоса. — Какой смысл сейчас обсуждать это все? Вы что-то исправите?       — Нет, но меня до сих пор трясет, — проговорила Мэри. — Можно же найти объяснение произошедшему.       — Ну, наверное, нельзя, — пожал плечами Роб.       — А нам могли что-то подсыпать… в напитки там… в еду? — Берт поежился.       — Кто? Нахуя? Родной, умоляю, хоть ты не пори чушь.       — Нет, Роб, ты, пожалуйста, послушай…       — Да не хочу я слушать.       Сильный порыв ветра взлохматил темные волосы Берта и вздул его футболку; нырнул к полу и разлился там одной большой волной, облизывая холодом лодыжки Роба и Мэри.

***

      Сильный порыв ветра на секунду забрал возможность сделать вдох и взлохматил светлые волосы Лиама, заставляя его жмуриться. Селена нахохлилась в ворохе пледа и сильнее вжалась в спинку плетеного кресла.       Они торчали на открытой веранде, выходящей на задний двор дома семьи Солсбери. Место, откровенно говоря, совсем не подходило для вечерних посиделок в начале ноября.       — Скоро?       — Хм… — Лиам осторожно надавил на ручку френч-пресса. Сетчатый фильтр медленно пошел ко дну. Чаинки беспокойно заплясали в кипятке, окрашивая его в более насыщенный цвет. — Мне кажется, идеально. Что скажешь?       Селена нахмурилась и придирчиво осмотрела заварку:       — Я бы еще подержала.       Между бровей Лиама залегла морщинка. Он поднял чайничек наверх и посмотрел на свет, однако кроваво-красные закатные лучи мешали оценить оттенок в полной мере.       — Нет. Лучше оставим так. Совсем темный тоже не годится. — Лиам махнул рукой. — Давай наливать.       Селена повернула голову почти что на сто шестьдесят градусов, чтобы заглянуть в окно позади себя. Нет ли случайных свидетелей? За поблескивающим идеальной чистотой стеклом было темно и пусто: едва очерчивались мебельные силуэты, поверх которых застыли два отражения; своей бледнолицестью и легкой встревоженностью они напоминали двух призраков.       Наконец, таинственно зашуршал плед. Селена поставила на столик пустую коньячную бутылку и выдернула из нее весело чпокнувшую пробку.       Лиам тоже машинально взглянул в окно, а потом поспешно встал со своего места.       — Милая, убери пальцы.       От струйки чая, попадавшей точнехонько в горлышко, шел кучерявый пар. Селена наблюдала за тем, как быстро поднимается уровень жидкости в бутылке. Мозг упрямо напрягался и выискивал несоответствия между чаем и, собственно, канувшим в (выразимся так) небытие коньяком: и цвет не тот, и консистенция не та…       А на длинных и цепких пальцах Лиама, придерживающих заварник, красовались ранки от заусенцев. Тыльные стороны ладоней расчерчивали царапины от кошачьих когтей. Где-то болячки были цветом в яркое парное мясо, где-то уже покрылись черно-бордовой коркой. Лиам часто, даже не задумываясь, сковыривал струпы; на месте некоторых из них мгновенно наливались полные капли сукровицы и крови… под раздраженное шипение Селены Лиам прятал непотребство за своими губами. Некоторые ранки были такие глубокие, что в мясной щербинке утопал кончик языка.       Как же непонятно, как же тревожно, что под такой белой кожей могла течь такая — красная кровь — вместе с желтоватым гноем она стекала по щеке из впалой глазницы и из свежих глубоких вмятин от вороньего клюва. Селена видела свой труп во снах и каждый раз, когда оставалась наедине с собой. Иногда образ приносил с собой и терпкий запах мертвечины. И голос. Мистер Робертс склонялся ниже к телу, чтобы негромко прошуршать на ухо:

С-Е-Л-Е-Н-А-У-М-Р-Е-Т-П-Е-Р-В-О-Й

      Она нервно вздохнула.       — Что стряслось? — Лиам улыбнулся и уверенным движением закупорил горлышко бутылки. В светлейших голубых глазах мерцало, как от ласкового огонька, теплом. — Вот и все. Спрячу за всей остальной выпивкой в шкафу — и считай, что дело в шляпе. Никто ничего не заметит. Зато фляжки наполнили.       Селена растянула губы в ответной улыбке. Немного вымученной. Чуть свело щеки.       — Не переживай, — сказал он, зная, что дело совсем не в шалости.       — Хорошо.       — Обещаешь?       Селена кивнула.       Помолчав, Лиам протянул ей руку с оттопыренным мизинцем. Селена усмехнулась, уже искреннее. Она крепко ухватилась за мизинец Лиама своим и пару раз потрясла, закрепляя слова:       — Обещаю.       Обычно именно Селена брала клятвы не гундеть и не изводиться. Первый раз, когда она протянула мизинчик Лиаму, тот беззвучно плакал над мышью, которую не доела кошка. Селена помнила багровый след, скрюченные задние лапки и лысый хвост. Помнила, какие тонкие вываливались кишки из серого пожеванного комка. Помнила, насколько крупные и горячие могут быть слезы Лиама. Помнила, как что-то больно давило на ее ребра изнутри, когда он, отчаянно задыхаясь, не мог успокоиться.       Грохотнула дверная ручка. Скрипнула и беззубо раззявилась входная дверь.       Жозефина показалась на пороге ровно в тот момент, когда Селена прижала к себе горячую бутылку и запахнула плед, который резко колыхнулся в воздухе волной; живот быстро нагрелся и взмок, потно приклеиваясь к футболке. Лиам по-солдатски развернулся и выпрямил острые плечи, чтобы закрыть собою стоящую на столике улику — почти что опустевший френч-пресс.       Взгляд у Жозефины был тяжелый. Пронизывающий. Слишком подвижные в своих глазницах серые глаза кололи и больно цеплялись за кожу, будто ледяной металл на морозе. Удлинившиеся с закатом тени делали старушечье лицо еще более сухим и озлобленным.       Отыскав в себе остаток сил, Селена сквасила на лице подобие улыбки. Жозефина брезгливо скривилась в ответ.       — Не находите, что час слишком поздний? — натянуто спросила она. Теперь смотрела только на Лиама.       — И правда, — терпеливо сказал он. — Мы посидим еще немного, и я провожу Селену до дома.       — Сейчас же.       Лиам поджал губы:       — Хорошо.       Из открытой двери к ногам Жозефины просочилась сиамская кошка, липнущая к тощим голеням хозяйки всей тушкой, и громко заурчала.