I

Никогда не думал, что в нашем классе появится что-то хорошее — лучик света в тёмном царстве лицемерия, грязных сплетен и воюющих группировок. С каждым днём я всё больше пугался тому, насколько наш класс отражает всю ту ситуацию, которая творилась, как казалось, по ту сторону жизни — в целой стране, в её огромном мире криминала и отчаяния. Пусть этот посёлок и был забытым самим Богом, в которого, по непонятным мне причинам, сейчас никто особо не верил, поклоняясь трём буквам финансовой пирамиды, ничего радостного и тем более перспективного в нём не было. По сравнению с теми новостями, которые отец каждое утро слушал перед завтраком, стагнация и общая деградация нашей местности казались убаюкивающей, вселяющей спокойствие вечерней сказкой. В ней не было боли, перестрелок, бесконечных убийств на задворках бетонных спальников, не было даже заводов, за которые можно было бороться. Но, просыпаясь в очередном сером и сыром дне сурка, я с каждым днём ощущал, как давление в моей груди растёт. Это давила тоска, порождённая обезлюдевшими улицами, полуразрушенными, когда-то уютными, старыми домами и школой — парадом лицемерия. Давно ли я вообще начал замечать весь этот упадок? Сколько себя помню, я всегда был им окружён. Он шёл со мной рядом, бок о бок, изредка, будто скромная влюблённая девочка, касаясь моей руки своей, напоминая о своём присутствии. Хотя точка невозврата всё-таки была. С тех пор, как отсюда уехал старший лейтенант Тихонов, уволившийся в срочном порядке, с ним словно уехала, испарилась та полупрозрачная, хрупкая вуаль безопасности, покрывавшая нашу школьную жизнь. Исчезло витавшее в воздухе доверие к полицейской активности. Наверное, сейчас уже просто все смирились со сложившейся общественной ситуацией. Никого нигде не трогают — и ладно. Да, всё-таки единственным плюсом нашего посёлка было его относительное спокойствие. Пусть и вызванное неудовлетворительными причинами. Но теперь у посёлка появился ещё один плюс, который отныне сидит за третьей партой второго ряда, ярко-рыжим пятном окрашивая всю мою серую жизнь. Яна. Новенькая девочка, которая не так давно перевелась к нам. Дня три назад. В то утро мы активно готовились к математике. Вернее, готовился один я, мотивированный особой «любовью» учителя к гуманитариям. Потные ладони размывали синие чернила конспекта лекции, трясущимися пальцами едва удавалось перевернуть страницу — обычно она либо загибалась в уголке, либо не поднималась вовсе. Меня очень раздражал весь этот учебный тремор и стресс, но не готовиться я не мог. Отец всегда говорил, что образование решает всё (хотя сам уже который год действовал из других принципов), оттого требовал от меня самых высоких результатов в абсолютно не понимаемых мной технических дисциплинах — хотел сделать из меня экономиста, продолжателя собственных дел. Перечить ему можно было бесконечно долго, однако безрезультатно. Он твёрдо стоял на своём, а уставшей от жизни на пороховой бочке маме было просто всё равно. Сейчас её волновала лишь судьба Оли, которой они наняли самых лучших учителей для домашнего обучения. Да и позориться перед всем классом, демонстрируя пустую черепную коробку, я вообще не хотел. Пусть история с травлей для всех закончилась в шестом классе, для меня она до сих пор была ноющей, гноящейся раной, и получать новые тычки от одноклассников я не горел желанием. Я всегда с завистью смотрел на Рому. Этому отпетому хулигану прощалось всё: невыученные уроки, какое-нибудь матерное слово, написанное огромными буквами на заборе школы, бесчисленные прогулы… Его спасало обаяние. И откуда такому, как он, было его взять? Обаяние и приятная внешность. Острые черты лица, густые, графичные брови, холодная сталь серых глаз… Находка для художника и мечта любой восьмиклассницы, которых Рома в упор не замечал, словно хвост таскаясь за Катькой. Рома был героем снов. Не то, что я… К вечно смущающим меня очкам с толстенными линзами совсем недавно добавились брекеты. Это и стало окончательной причиной моей социальной изоляции. Я перестал общаться с одноклассниками, опасаясь шуток на тему кривых зубов. Общался только с Ромой. И то — изредка. Мы были уже не так близки, как раньше. Но это лишь придавало ценности нашим редким, на вес золота, диалогам. Наша дружба перешла на тот уровень, при котором вовсе необязательно постоянное общение, ценный совет можно дать и без него — это тот уровень абсолютного знания и доверия, когда тебе не нужно знать ситуацию, чтобы дать совет. Тебе достаточно просто знать человека долгий период. До звонка оставалось десять минут. Я торопился повторить как можно больше материала, чтобы математик не застал меня врасплох, но все мои планы, как и чьи-то ещё, отличные от моих, были нарушены её появлением. Она заглянула в кабинет, будто искала кого-то, затем вошла. — Доброе утро, ребят! — лучезарно улыбнулась она и направилась к щебечущим вокруг Катькиной парты девочкам, — девочки, а кто из вас Катя Смирнова? Катька тогда опешила. Её персоной мало кто интересовался, к её собственному огорчению. Она даже поперхнулась, вопросительно уставившись на девочку. В классе воцарилась полная удивления тишина. — Ну я. А что? — удивительно, но Катя сказала это без свойственных ей понтов и наглости. — Меня к тебе отправили. Ты ведь староста? — Катя кивнула. — Мне будет нужна твоя помощь по школьным вопросам. И список требуемых классным руководителем документов. Смирнова осматривала новенькую, будто пыталась её вспомнить, возродить из пепла воспоминаний прошлой жизни. В конце концов, вспомнить мамино предупреждение о переводе. — А ты новенькая? — задала глупый вопрос Катя, вытаскивая из тетради листок. Девочка коротко кивнула. Её высокий, кудрявый рыжий хвост, заколотый крабом, качнулся. До меня донёсся едва уловимый аромат её духов. Что-то восточное… Такое тёплое и таинственное. Как она сама. Пока Катя писала список необходимых документов, я, вместе с другими одноклассниками, напрочь позабыв о недавно волновавшей меня математике, рассматривал девочку. Странно было её вообще называть девочкой: мы всё-таки в десятом классе. Даже если бы она перевелась не в наш класс, а в какой-нибудь другой, смешавшись с общим потоком школьников, она бы всё равно выделялась, выдавая свой недавний перевод: местные выглядели совсем по-другому. На девочке были нежно-голубые джинсы, каких на нашем рынке я не видел ни разу, и белая шёлковая рубашка. Такие наши школьницы вообще не носили: дорого. Рыжие волосы даже в хвосте выглядели ухоженно, блестели в свете утреннего солнца и преумножали тусклый свет длинных ламп. Она выглядела такой яркой, что казалось, будто бы она принесла с собой это солнце. Кто-то из одноклассниц фыркал, оценивая «конкурентку». Я мог их понять. По её недешевой одежде можно было подумать, что она дочь какого-нибудь криминального авторитета, который, как мой отец в своё время, приехал сюда, чтобы спрятаться от неминуемой разборки. Но такие обычно ведут себя вызывающе, намеренно агрессивно и надменно. Об этой девочке даже не хотелось допускать таких мыслей. От неё веяло теплом. Она стала солнцем в кромешной тьме моей жизни.