Глава 17

Конклав собирали дважды: сначала в городе Лу, потом — малый, в столице. В первый раз среди шума, истерик и пожеланий смерти виновным проскальзывали зерна истины, во второй председатели — выбранные представители магов каждой категории — вынесли решения для будущего суда. Лу, как и все, была на первом. Свидетельницей событий. Рассказчицей. Самой тихой, если не считать Мэй, забившейся в угол, и Рэя, сверлящего взглядом в потолок. Из всех сидящих в 207 аудитории не нашлось никого, кто выступил бы в защиту Композитора и его дочери. И Лу радовалась такому единодушию. Суд шел в их городе три дня, за которые Композитор с дочерью могли бы сбежать из страны, если бы не меры предосторожности: все же хорошо, когда колдуны зарабатывают не магией. Слежка фантомами каллиграфов, охрана творениями художников — крохи легко собрались в горсть, каплей воды превращенную в комок. Хорошая страховка вкупе с перекрытым выездом из города и невозможностью обратиться в полицию — как объяснить преследование и не считаться параноиком, как объяснить магию и не считаться шизофреником? Лу приходит в последний день суда: посмотреть на вынесение приговора. Один из старых корпусов университета щерится выбитыми окнами, в которые заносит первый снег, гудит холодными зимними ветрами в длинных коридорах. Зрители кутаются в куртки, пальто и шарфы, натягивают перчатки, переговариваются, стоя рядом со стульями — отморозить что-то важное не хочет никто. Для Лу время тянется ниткой норны — слепой пряхи из старых мифов, бывшей источником вдохновения для логотипа клиента. Судьи перешептываются, листая огромные папки, собирают из черт лица странные гримасы — нечто среднее между решимостью и жалостью. Лу тоже жаль. Не Композитора, мнящего себя непонятым гением, а его дочь — гения настоящего, чей разум слишком затуманен отцовской моралью. По правилам ее должны лишить способности петь, но формально она еще ребенок, которого, в теории, можно сделать обычным человеком. По факту — преступница, в любой момент способная повторить историю, зная возможные сюжетные повороты. Зрители топчутся на местах, судьи качают головами, сомневаются. Лу знает приговор, но хочет услышать, удостовериться, убедить себя, что Эд и Джо покоятся с миром — а впрочем, какой же Эд идиот, раз не мог подождать всего пару-тройку месяцев. Седая женщина с тонкими запястьями и картой морщин на лице, тяжело вздыхает, глядя в папку, развернутую в руках, и четко, громко, поставленным голосом преподавателя старой школы говорит, что решением магического суда композитора приговаривают к написанию новой, обратной песни для разных голосов и принудительному лечению в психиатрической клинике. — Его дочь, являющаяся магом, обязана посещать психотерапию, исполнять композицию, указанную выше, до достижения необходимого эффекта… «Необходимый эффект» — возвращение способности всем оставшимся колдунам. Лу нравится формулировка, как может заслуженная похвала, и она улыбается уголками губ, пока женщина не продолжает, запинаясь. — После чего… — тяжелый вздох. — После чего теряет возможность петь… Зал молчит. Никто не противоречит, не кричит, не пытается выгородить девочку, и Лу понимает причины. До тех пор, пока она жива, нет никакой гарантии, что все на начнется заново. Как певцов лишают магии, Лу не знает, но каллиграфам что-то делали с сухожилиями, из-за чего по три пальца на обеих руках теряли необходимую гибкость и подвижность. Последний приговор был так давно, что Лу помнит только картинку: кисти с согнутыми первыми фалангами. Суд заканчивается ровно в полдень, народ высыпается на припорошенный снегом двор, оставляет черную паутину следов. — Это нам еще год ждать?! — возмущается одна из зрительниц, покидая аудиторию. — И не говори, — согласно кивает ее подруга. — К тому моменту все живые спятят. — А мертвые в гробах перевернутся. — Да нет же! — резко прервал их проходящий мимо парень. — То она одна пела, а теперь все будут. Этому ж хрену сказали: песня для разных голосов. — Да сколько тех певцов осталось? — кажется, женщина больше хочет спорить, чем слушать правду. Парень жмет плечами, сует в карманы руки и, поравнявшись с впереди идущей Лу, предполагает: — Двадцать-тридцать человек. Лу поправляет, не слишком красиво встряв в разговор: — Тридцать два. Если считать детей. — Ну вот! — радостно всплескивает руками парень. — Тридцать два! Значит, уже через месяц все будут магами. Он ошибается только в одном: через полтора и не все, а первая из трех партий. Люди будут ждать, верить, вслушиваться в ежедневные прямые трансляции в чате вокалистов, в который добавят всех. По радио, где тоже своих хватает, каждое утро будет звучать песня со странным текстом и странной мелодией, изменчивая, но узнаваемая. Логики в возвращении магии не предвидится: кому повезло, тот и колдун, кому не повезло, тот и сидит, однако каждый вернувшийся вокалист пополнит ряды своих товарищей, чтобы нотами вытаскивать потерявших надежду из бездны отчаяния. Через два с половиной месяца все снова станет как до страшной весны предыдущего года, с той лишь разницей, что о каллиграфах заговорят все. Лу не знает, что через много лет она, старушка с узловатыми пальцами, будет считаться одной из спасительниц древних чар. Не знает, что придется говорить с детьми и рассказывать им подробности, давно не трогающие закаленное сердце. Но это потом. Сейчас она видит Рэя, курящего у входа в метро, и Мэй, нервно теребящую перчатки. Лу чувствует, что они хотят ей что-то сказать, но не знает что, и ускоряет шаг почти до бега, пока над городом кружится белый снег и серебряно светит седое солнце.