Часть 1

Это первый раз, когда взор всего двора направлен не на короля. Жан знает — помнит — недаром служит у Его Величества главным камердинером. Сир смотрит на женщину перед собой так, словно перед его ясным взором предстал никто иной, как Агнец Божий, хотя цепкие, ядовитые глаза публики удостаивают её лишь уничижительными взглядами. Десятки напудренных лиц, и на всех застыла одинаковая, едва заметная гримаса презрения. Особа в белом платье для них — не более чем мышь, посмевшая подобраться к общей кормушке. Ла Борд слишком поздно замечает, что король остановился аккурат напротив сияющих зеркал: его синий камзол создаёт занимательный контраст со скромным нарядом спутницы графа Дюбарри. Силуэты повторяют друг друга раз за разом, до бесконечности, пока Жан-Бенжамен не отводит взгляд; оказывается, только для того, чтобы наткнуться на её улыбку. Эта женщина улыбается Сиру; по толпе расходится волна шепотков — так неожиданно налетевший ветер порождает рябь на поверхности пруда. Черты её лица вызывающие, как и она сама: маленькие глаза, крутой угол носа и крупные зубы, прячущиеся за накрашенными губами. По отдельности они бы составляли на редкость странное зрелище, но вместе складываются в стройную гармонию, от которой невозможно оторваться. Вся она — бродячий театр. Ложащаяся на клавесин пьеса Рамо с односложным названием: коснись клавиш, и музыка раскроется замысловатым цветком. Жан сглатывает: слишком витиеватые сравнения он выдумал для, судя по всему, женщины происхождения низкого и неблагородного. Огромного труда стоит сбросить с себя наваждение и обратиться к королю. Тот лишь улыбается уголком рта и, отвернувшись, шагает мимо расступившихся перед ним подданных. Ла Борд не удивляется, когда ему приказывают послать за гостьей; это не первая и не последняя особа, которую он проводит в покои короля. Он ступает в комнату с лицом невозмутимым и бесстрастным; присутствующие — члены её семьи — немедленно пришли в движение, стоило зайти речи о подготовке. Мадемуазель, нисколько не смущаясь, поднимается, откладывая книгу; она не слушает графа, отказываясь даже причёсываться. Единственным украшением, которым не пренебрегает Жанна, стал белый бутон, без стеснения воткнутый в тёмные локоны. Врачи застывают между её разведённых ног, а она смотрит на сидящего за ширмой Жана. Смешливо щурится, словно эта ситуация может забавлять. Голубые глаза сияют мгновенным прозрением, когда он объясняет слишком заумные формулировки врача; но мадемуазель продолжает хохотать, а Ла Борд глядит в мраморный камин, пытаясь припомнить хоть одну женщину, обладавшую столь непосредственной натурой. Жанна пришла из низов общества, но отнюдь не глупа. Отсутствие манер в её случае — лишь временное препятствие; короткий урок этикета она усваивает на лету, склоняясь перед ним в элегантном реверансе. Он опускает чёрный плащ на плечи мадемуазель и прячет её изысканное, слишком приметное лицо в тени капюшона. Она назвала его напыщенным. Она шагает за ним в покои короля, ни разу не опустив взгляд. Жан-Бенжамен множество раз приводил к королю женщин, но впервые он, запирая за собой дверь, ощущает непривычное смятение, заставившее всегда спокойное лицо дрогнуть в беспокойной гримасе. Неужели мадемуазель Дюбарри, за одну встречу заворожившая даже Его Величество, распространила свои чары столь далеко? Ей к лицу белый цвет, будь это простое платье или простыня, наполовину скрывающая голое тело. Ла Борд будит её и невозмутимо протягивает сорочку, стараясь не замечать притягательности заспанных глаз. Он исполнял работу с особой тщательностью. Всегда. Жанну приходится прятать: она таится за зеркалом в покоях Сира, глядит в подзорную трубу во время королевской охоты, задавая Ла Борду множество вопросов о входящих в свиту людях. Она настолько увлечена наблюдением за возлюбленным, что не замечает, как из раза в раз толкает Жан-Бенжамена острым локтем, а он ничего ей не говорит, предпочитая краткими ответами удовлетворить чужое любопытство. Слишком поздно он замечает юную Луизу, издалека завидевшую подозрительный экипаж. Ла Борд спешит оттолкнуть Жанну прочь от окна, в спасительную темноту, загораживая её собственной спиной, но тщетно: испуганная принцесса бежит к сёстрам. Кажется, будущую фаворитку совершенно не пугает уже оформившаяся ненависть двора. Безусловно, в ней видят угрозу: даже поспешный брак с графом Дюбарри не сможет улучшить её положение. Ла Борд всегда рядом с ней, готовый в любой момент шепнуть на ухо, дать совет, в конце концов, увести. Мадемуазель — он осёкся — уже мадам Дюбарри не нуждается в его советах. Она ведёт себя абсолютно беспардонно, словно для неё не существует писаных законов. По длинному шлейфу её роскошного платья топчутся чужие каблуки, спещащие покинуть залу, и Жан сдержанно сжимает губы: он учил мадам не наступать на полотнище юбки, но кто же мог предугадать, что пачкать ткань будут туфли знати. Жанна Дюбарри — замаранная летней травой белизна платья, визг натёртого канифолью смычка, вдавленного в дрожащую струну виолончели. Ла Борд терпеливо объясняет, в каком положении необходимо держать руки, чтобы инструмент давал мягкий, красивый звук. Она, словно специально, давит сильнее; тонкие пальцы белеют, сжимая гриф, а конский волос на смычке рвётся, повисая неровными нитями. Мадам диссонирует — с нотами и с высшим светом, но упрямо отказывается останавливаться. В какой-то миг на Жана обрушивается необъяснимый, горячечный порыв. Он словно объят лихорадкой; не помогает ни холодная вода, ни молитвы. Как в бреду Ла Борд хватается за нотный лист. Жан сочиняет, и ему кажется, что аккорды собираются в неправильную, противоречащую всем законам гармонии последовательность. Исписанную бумагу он прячет в карман камзола и вспоминает о нём, лишь когда проходит мимо гостиной с музыкальными инструментами. Расписанный цветами клавесин манит — не сумев воспротивиться собственной слабости, Жан-Бенжамен опускается на обитую бархатом банкетку. Он оглядывается, будто готовился совершить нечто преступное, постыдное; убедившись, что не обременён слушателями, Ла Борд касается клавиш. Тайком он пробует сыграть дьявольскую мелодию собственного сочинения и, вопреки тревожному чувству, объявшему его, музыка звучит вовсе недурно. Сейчас клавесин кажется ему слишком статичным, слишком неидеальным инструментом, чтобы выразить в нотах её. Щипок птичьего пера о струну, вызывающий колебания воздуха, не мог с достоверной точностью воссоздать задуманное Жаном звучание. Возможно, ему стоит сделать переложение для виолончели. Или скрипки. Ансамбля? Оркестра? — Что вы играете? Голос мадам Дюбарри застаёт врасплох, а ведь Ла Борд наивно полагал, что не подвержен подобным эксцессам. Он останавливается, не решаясь продолжить играть в её присутствии. Оборачивается — Жанна шагает к нему, и каблуки её туфель гулко стучат о паркет. — Дайте угадаю, это ваши любимые клавесинисты? — она опускает ладонь на крышку инструмента и заговорщически наклоняется, отчего пряди тёмных волос выбиваются из прически. — Куперен? Ла Борд напряжённо вглядывается в угловатые черты её лица. Я сочинил это, думая о Вас. Эта музыка — Вы. — Вы слишком высокого мнения о композиторе, мадам, — Жан аккуратно поднимается, пряча за спиной исписанный лист. Накрашенные губы складываются в задорной усмешке. — О, неужели? — Дюбарри задевает деревянную подпорку, и крышка клавесина с грохотом захлопывается. — Как по мне, это композитор слишком скромен. Низость. Наглость. Позор. Скандал. Слова, следующие за ней по пятам. Ла Борд осознаёт, что Жанна завладела им, как владела дорогими драгоценностями, платьями, вниманием публики и свитой слуг. Как ею владел король. Ему почти удаётся обмануть себя. Поверить, что всё это — вздор и бессмыслица. Он давно бросил пустые размышления и терзания, когда к нему несётся граф Дюбарри; приёмный сын Жанны смертельно ранен на дуэли. Ла Борд стремительно шагает между рядов церкви: среди пёстрых нарядов знати он находит нужный на первой скамье, рядом с дофином. Она, ни секунды не колеблясь, бежит за ним в покои сына — только за тем, чтобы увидеть осунувшееся бледное лицо и пропитанную кровью рубашку. Её сын мёртв, и мадам Дюбарри впервые падает в руки Ла Борда; она не в силах вдохнуть из-за задушенных рыданий. В её вое зреет скорбь. Жан-Бенжамен лишь стискивает сотрясающиеся плечи; в метре от них — законный муж Жанны, сидящий на коленях перед мёртвым сыном, а Ла Борд глядит на покрасневшее лицо, уткнувшееся ему в грудь, как на величайшую благодать, посланную небесами. Время неумолимо летит, а авторитет мадам стремительно рушится: её выживает со двора юная дофина. Всё, что он может — протянуть Жанне свою руку и почувствовать, как она благодарно пожимает его пальцы в ответ. О чём он грезил? Его король умирал. Судьба Дюбарри была известна с самого начала, стоило ей лишиться протектората монарха. Его Величество угасал с каждым днём, и она сидела подле него, словно преданная супруга, хотя была лишь фавориткой, которую выгонят из дворца в обмен на предсмертную исповедь. Пламя свечи подрагивает за стеклянными перегородками. Чем ближе последний экипаж Жанны — тем шире разрастается дыра в сердце Ла Борда. Ещё немного, и Дюбарри исчезнет, сгинет прочь из своей обители: мир, не принадлежащий ей, избавится от излишне амбициозной фаворитки. Она поворачивается к нему, чтобы попрощаться, и в голубых глазах пичужкой мечется невысказанное. Упущенное. Каждый вдох, сделанный в её присутствии; каждый взгляд, который он украдкой бросал на неё. По щеке катится слеза, но Жанна обхватывает его лицо ладонями и утирает большим пальцем влажную дорожку. Месье де Ла Борд, почему вы плачете? Он выпускает Жанну из рваных объятий; под взглядами десятка людей Ла Борд способен лишь прошептать скомканное «До свидания». Будто это не более, чем временный отъезд мадам Дюбарри. Будто она ещё вернётся в Версаль с шумом и блеском; прискачет на коне, в мужском платье и со шпагой за поясом, как умеет только она. Экипаж уезжает. Теряется среди теней парка, с каждой секундой унося Жанну всё дальше от дворца. Дальше — от него. Ла Борд возвращается в покои Его Величества. Последнее обещание, которое он даёт своему королю — позаботиться о ней. И, прерывисто вздохнув, Жан-Бенжамен клянётся. Он выпускает похолодевшие пальцы из своих. Он задувает свечу. *** Молодой король Людовик милостив. Каменные стены монастыря напоминают о серых глыбах Бастилии. Он приложил достаточно усилий, чтобы эта поездка была совершена инкогнито. Жанна, похудевшая в заточении, осунувшаяся, но не растерявшая былой красоты, берётся за его протянутую ладонь. — Дорогой де Ла Борд, — шепчет она, забравшись в карету. — Вы вернулись за мной.