Третий вопрос

Дневник Финдарато Инголдо, наследного принца Третьего дома. Разумеется, мы не можем знать, кто именно обрек нас на странствие по льдам Хэлкараксэ, хотя Нолофинвэ всегда подозревал Фэанаро, но теперь, я надеюсь, наши мучения кончились, и я решил записать свои выводы, дабы сохранить и без того яркую память эльда, но не для себя, а для грядущих поколений (если не изменится Арда, и наш исконный язык не забудут, а опасения есть, и не беспочвенные, ибо встреченные нами квенди говорят на ином наречии). Я очень надеюсь на то, что мои выводы окажутся верны, ведь я не могу поверить в вероломство того же Макалаурэ, хотя средние феаноринги много на что способны, этого у них не отнять. Когда наше совместное с дядей войско опрокинуло орков Моргота, и гнали мы их до самой зловещей крепости Ангамандо, я обратил внимание, что меня словно кто-то окликнул по осанвэ, но я до сих пор не понимаю, не показалось ли мне, что это был зов Нельофинвэ, подтвердить или опровергнуть подобное я не могу. Твердо известно только одно: венец нолдорана мы все совершенно неожиданно для себя увидели на челе Канофинвэ, но сколь ярок венец, столь же сильно померкли его ясные серые глаза, я не помню кузена таким отчаявшимся. Именно он и подтвердил, что Нельо в плену, возможно, его уже и в живых нет, а потому я попытался остановить и образумить Финдекано, но он и слушать не хочет – собрался выручать нашего Руссандола. Мы с Турукано решили помочь дяде, а если кузен спасет Майтимо, это будет прекрасно, лишь бы он вернулся целым и невредимым. Я боюсь просить о том Элентари и государя Сулимо, но сама фэа невольно взывает к ним. Странно сознавать, что я все-таки в каком-то смысле равен дяде, я один из лидеров нолдор-изгнанников, и крови на моих руках нет лишь потому, что мы с отцом невольно опоздали в Альквалондэ; но мы же и не защитили наших родных, мы не смогли спасти несчастных тэлери, потому что обагренные их кровью камни в кошмарных снах вопият ко мне о том, сколь больно и страшно несчастным фэа даже в Чертогах великого вала Мандоса. Что-то говорит мне, что рано или поздно и я, и братья мои к ним присоединимся, но я не вижу там Артанис, и сердце мое ликует этому. Да простят меня братья и кузены, но Нэрвен моя самая яркая звездочка, я люблю ее до боли фэа, сильнее лишь моя любовь к моей Амариэ. Ныне я должен говорить с Канафинвэ, но меня не гнетет это, я не верю, что он может быть моим врагом. Укрепи мой дух, великий вала Намо, дай мне мудрости и помоги увидеть мудрое решение во имя грядущего. Если может изгнанник просить помощи, услышь меня, я ведь не для себя прошу этого. Финдарато закрыл книгу в кожаном переплете и затянул ремень – полноценную застежку пока делать не из чего, но он был намерен в будущем довести дневник до ума и регулярно заносить в него записи о самых важных событиях. До встречи с Макалаурэ остались считанные часы, Инголдо был спокоен, он по-прежнему видел не нолдорана или убийцу тэлери, а менестреля, милого и любимого двоюродного брата, что учил его некогда играть на арфе и складывать колдовские напевы. Нет, не может его Кано, их Кано стать врагом. Артафиндэ не стал надевать слишком роскошных одежд (да и неоткуда их взять), не собирался он и надевать венец наследника Третьего дома, потому что Кано и так знает, кто перед ним, так зачем что-то подчеркивать? Пусть это будет не встреча короля и принца, не беседа двух враждующих политических деятелей, а мирный разговор двух двоюродных братьев, и младший будет почтителен к старшему, но при том тверд. Это нужно не ему. Это нужно его вассалам, дяде, Артанис, братьям… некстати вспомнилось, как он качал на руках маленьких братьев, а затем и сестренку, пел им сочиненные для них колыбельные – именно Макалаурэ научил его складывать стихи, если этому вообще возможно научить. В каждой песни самого великого менестреля Арды было тепло его сердца, не могли они умолкнуть навсегда. В белых, затканных золотом одеждах, с тщательно расчесанными волосами, что удерживал простенький обруч, Инголдо в одиночку прошел в лагерь Канафинвэ, и кузен вышел ему навстречу без короны, бледный как смерть, что еще сильнее подчеркивали цвета дома Фэанаро, алый и черный. Финдарато молча посмотрел ему в глаза, и Кано шепнул одними губами: «Финдекано его спас… спас Майтимо»; Финдарато не выдержал: радостно улыбнувшись, он мягко взял менестреля за плечи: - Я рад, Кано! Я так рад! - Прости.., - из прекрасных глаз хлынули огромные слезы, - прости, Инголдо! Нолдоран едва не рухнул на колени, словно моля не только о прощении, но и о пощаде, но Артафиндэ мягко удержал Кано на ногах, затем обнял и крепко прижал к себе, позволяя тихо плакать себе в плечо. Сейчас он был сильнее старшего кузена, ведь тот был измучен не физически, как их войска и сам Инголдо, Макалаурэ истомился фэа, он видел крах идеи отца и переживал за нежно любимого брата. Финдарато подумал, что все еще образуется, а вслух сказал только: - Хвала Эру…