Часть 1

      На плантациях Дрена, что с виду казались просто крупной фермой по разведению нетчей, но на деле являлись чем-то совсем другим, все шло своими чередом. Шаркая ногами, спешили выполнять свою работу многочисленные рабы – преимущественно аргониане и каджиты, которых то и дело подгоняли хлысты надсмотрщиков. Последние внимательно следили, чтобы все это шерстяное и чешуйчатое имущество серджо Дрена не отлынивало и трудилось с раннего утра и дотемна. А над их головами парили, лениво перебирая щупальцами, огромные туши нетчей, порой испуская низкий утробный гул или звонкое стрекотание. Легкие и крепкие шкуры этих фантастических для любого приезжего зверей составляли одну из статей дохода плантации – но далеко не основную. Ведь по ночам, чтобы избегнуть ненужного внимания, к пристани неподалеку свозились совсем иные товары, что прибывали на утлых, зато маневренных и незаметных лодках контрабандистов. Здесь, на благословенных и вечно зеленеющих Аскадианских островах, обширная и запутанная сеть рек, озер и протоков не только поражала своей живописностью, но и давала возможность знающему эти места легко затеряться среди десятков одинаковых островков и мелей, уйдя от любой погони. Разбросанные тут и там малозаметные причалы, заросшие высоким тростником бухточки и многочисленные, известные лишь избранным, пещеры, делали это место раем для контрабандистов и позволяли перевозить куда угодно самые разные товары: незаконно вывозимую из Сиродила выпивку, лунный сахар из Эльсвейра и, конечно же, рабов. Пусть даже торговля последними в Морровинде, несмотря на усилия некоторых деятелей, и была полностью легальна, но покупать живой товар контрабандой для крупных дельцов чаще было выгоднее, чем переплачивать за него обнаглевшим дельцам на крупных рынках Садрит Моры и Тель-Аруна, где на Хлаалу смотрели искоса. А рабы на плантациях Дрена и его соседей были востребованы всегда.       Едва груз лунного сахара и несчастных невольников из лодок поступал на склады и в бараки, как эти вертлявые скорлупки нагружались куда менее емким, но значительно более ценным товаром, который одурманенные парами каджиты день и ночь варили из привозного сахара, здешнего батата и кое-каких других ингредиентов. В итоге получалась скума – воистину обливионской крепости зелье, дурманящее голову, как кувшин выдержанного бренди, дающее телу мнимые легкость и силу – но заставляющее желать еще и еще... Кроме алхимиков самого Орваса Дрена, эту же скуму с кое-какими добавками безостановочно готовили еще несколько энтузиастов, главным из которых был жадный, но на редкость вспыльчивый орк гро-Баграт, любивший в свое зелье цветы ивы, которые сам же и разводил близ своего поместья. Еще некоторое количество уже готовой скумы из Эльсвейра доставлялось контрабандой иными путями, но почти вся она подвергалась повторной перегонке еще и еще раз, пока не получалась так называемая «балморская синь», что из-за своей дороговизны была по карману лишь самым богатым из здешних аристократов – и глупым заморским н'вахам, готовым выложить целое состояние, чтобы как-нибудь по-новому задурманить свою пустую голову.       Впрочем, и на Вварденфелле скума тоже пользовалась немалым спросом, пусть даже здесь и сбывалась самая дрянная и ядовитая из имеющейся часть этого зелья. Бедняки и ловцы дреугов из нищих поселений Горького берега, простые наемники-громилы, часть контрабандистов – все они прочно сидели на скумовом крючке и получали заветный дурманящий напиток за свой труд. А продажные дельцы из имперской канцелярии всегда были готовы закрыть глаза на то, что в трюмах их кораблей то и дело находятся товары, которых нет ни в одной н'вахской бумаге. Так дурман с плантаций Орваса Дрена отправлялся в путь по всему континенту – но самая чистая и лучшая фракция неизменно отправлялась в Суран, где в «Доме земных наслаждений» порой любили отдыхать сам серджо Дрен, его приближенные и те, кому такой отдых предоставлялся в награду за важную услугу Камонне Тонг, негласным лидером которой хозяин плантаций и являлся. А город... город получал их золото и перенимал их пороки, на которые власть имущие предпочитали смотреть сквозь пальцы. За звонкие септимы, разумеется.       И вся кропотливая и опасная работа по изготовлению этого дурмана и бича всего Тамриэля делалась почти исключительно руками невольников. Это их ловкие (преимущественно – каджитские) пальцы отмеряли необходимое количество ингредиентов, они же их смешивали и готовили жуткое варево, одни испарения которого были способны свалить неподготовленного с ног. Качество готового продукта тоже проверялось на рабах – обычно на тех, кто уже ослаб и с трудом справлялся со своей работой. Эти невольники быстро чахли, взамен приобретались новые, а о том, куда исчезали тела, следовало бы спросить разве что грядки, батат на которых всегда рос пышным и давал много клубней. Тех самых клубней, которых с избытком хватало и для производства скумы, и для пропитания рабов.       Порой эти доведенные до отчаяния рабы пытались бежать – по двое-трое, несколько раз в год. Большую часть этих беглецов, слишком истощенных для серьезного побега, находили уже в ближайших зарослях специально обученные никс-гончие. Те же, кто уходил дальше, не зная местности, натыкались на соседние плантации, где их тоже скоро ловили, наказывали и отправляли в колодках обратно: клейма, стоявшие на рабских наручах, сразу говорили надсмотрщикам, чья собственность забрела на их землю. Беглецы пытались снимать эти украшения – но тщетно: благодаря специальному зачарованию, те поддавались лишь ключу, что хранился, как правило, у хозяина плантации и который рабам достать было неоткуда.       Особо упорные рабы могли уйти довольно далеко – но и на этот случай у серджо Дрена были умелые охотники, расквартированные в Суране, при местном едва живом рынке рабов. Камонна Тонг не скупилась на награду за каждого беглеца, которого удавалось вернуть живым или мертвым – и охотники были готовы пройти пешком всю вварденфелльскую пустошь, но выполнить контракт серджо Дрена. Головы погибших беглых развешивались в бараках для устрашения остальных, а тех, кого брали живым, ждала отправка на страшные копи Кальдеры, откуда никто не возвращался.       Но затем случилось немыслимое: кто-то посреди ночи сумел поспособствовать побегу сразу пятерых рабов прямо с плантации, из-под носа охраны. И самое неприятное, что одним из этих пятерых оказался действительно толковый раб-каджит по имени Джо'Рен-Дар, незаменимый в изготовлении балморской сини. Этого было достаточно, чтобы взбешенный Орвас Дрен бросил на поиски всех, кто в тот момент сидел на плантации без дела, и в первую очередь – проштрафившихся охранников, дежуривших в ту злополучную ночь. С десяток бандитов и целая свора никс-гончих с утра до ночи обыскивали окрестности, еще через день к ним присоединилось несколько охотников за рабами – но тщетно: пушистый беглец словно в воду канул. Дознаватели Камонны Тонг допросили местных рыбаков и контрабандистов, причем некоторых – с пристрастием. Но и они все клялись, что никто не видел никакого каджита, а тем более – не помогал ему бежать. Один из лучших Крушителей Дрена лично проверил дорогу в имперский Эбенгард, куда чаще всего пытались бежать рабы, пытающиеся получить волю. Это тоже ничего не дало, но теперь глава Камонны Тонг почти наверняка знал, кто вломился в его дом.       Так ловко и нагло могла действовать лишь появившаяся недавно шайка проклятых аболиционистов – глупцов, ратующих за освобождение всех рабов и шедших ради своей блажи на любые меры. Да что там говорить, если даже родной брат Орваса, Ведам Дрен, назначенный королем-н'вахом герцогом всего Вварденфелла, спал и видел, как меняются исконные устои Ресдайна! Увы, от своего союзника серджо Дрен получал только партии дурацких пепельных статуэток – и никаких указаний, как поступить с этим глупцом. А жаль: Он, Орвас, с удовольствием бы посмотрел, как дражайший герцог страдает от расползающихся по всему телу уродливых язв, против которых бессильно любое зелье... Но если Ведам и дальше продолжит совать свой нос куда не следует, то... лучшие убийцы Камонны, братья Йениты, однажды будут отправлены в Эбенгард.       Аболиционисты. Лишь одно это слово вызывало у Орваса Дрена желание скрежетать зубами, а за любую наводку на то, где прячется голова этой гадины, он не пожалел бы и десяти тысяч золотом – баснословную, по меркам Морровинда, сумму. Эти преступники и раньше осмеливались вредить Камонне Тонг, прямо под носом у окосевших от неумеренного пьянства бандитов, что скучали без дела в тавернах Горького берега. Виновные жестоко наказывались, бдительность на какое-то время повышалась – а затем все начиналось по новой. К сожалению, агенты аболиционистов были почти неуловимы, а те, кого удавалось окружить, предпочитали выпить быстродействующий яд, нежели попасть в «гостеприимные» пыточные Дрена.       Лишь однажды какой-то трусливый раб проговорился, выдав название аболиционистского сброда. «Две Лампы». Они назывались просто «Две Лампы» – и это могло значить все, или ничего вообще. Больше раб ничего рассказать не успел, поскольку находившийся рядом рослый аргонианин свернул ему шею, чтобы затем умереть под пытками, лишь скалясь в лицо искуснейшему мясобою Камонны Тонг. Поиски агентов тоже ничего не дали.       Убедившись, что поиски информации извне не приносят результатов, Орвас принялся искать ее на своей территории, среди рабов, живших в одном бараке с беглецом. Все они уже ждали решения своей судьбы, будучи закованными в колодки и сидя на одной лишь целебной, но не особо питательной баланде из жестких корней пробочника. Палачи-мясобои принялись угрозами и посулами узнавать, не говорил ли Джо'Рен-Дар кому-нибудь из них перед побегом хоть что-то? И один страшно избитый каджит вспомнил, что однажды во сне беглец шептал чье-то имя, звучавшее как Штердекан. Больше он ничего не знал и благополучно сгинул в глубине одной из гряд с бататом, зато теперь все агенты Дрена принялись искать логово н'ваха с этим именем по всей округе. Но проходили недели и месяцы, а ни о каком Штердекане не было ни слуха.       Орвас Дрен был вынужден отменить несколько заказов на свою особую скуму и оттого пребывал в отвратительном настроении. Лишь вопросом времени было, когда полетят головы нерасторопных – обычно таковые бесследно исчезали в какой-нибудь глухомани. Среди бандитов вполголоса ходила поговорка «отправился грести муск», означавшая именно такие случаи, о которых было не принято больше вспоминать. Вот только сейчас пресловутый муск мог стать на удивление урожайным – если бы ситуацию не спас мрачный и неразговорчивый телохранитель Дрена по имени Галос Фарети. Однажды тот уже отличился, организуя сеть соглядатаев среди обитателей невольничих бараков, что более чем окупало себя: ведь на плантациях большинство составляли именно рабы, а надсмотрщиков-данмеров часто попросту не хватало, чтобы проследить за ними всеми. Галос, выходец из южного Морровинда, привил на плантациях идею «подсадного квама», где роль квама играли несколько рабов, за лишнюю плошку еды готовые доносить на своих товарищей по несчастью. Именно эти доносы предотвращали массовые побеги с плантации, именно на таковых доносчиков, если их раскрывали, был направлен гнев остальных. То и дело кого-либо из доносчиков находили захлебнувшимся в грязной луже в углу барака, но всегда находились новые, кто продолжал слежку. Именно через день после того, как на голову пронырливого каджита из барака Джо'Рен-Дара рухнул тюк батата, произошел тот побег. И вот Галос предположил, что если его рабы-доносчики так полезны в собирании сведений, то сумеют договориться и с другими беглыми, тем самым выследив грязных аболиционистов и того самого из них, что так огорчил серджо Дрена.       Слова эти попали на благодатную почву – и Орвас Дрен одобрил план одного из своих лучших воинов. Уже на следующую же ночь двум рабам – каджиту и аргонианину – был устроен мнимый побег, что могло бы увеличить вероятность их встречи с «Двумя Лампами». На обоих, как на самых непокорных, нацепили по наручу на каждую руку, а Галос Фарети лично проинструктировал своих протеже, сообщив им загадочное название банды аболиционистов, которое могло оказаться паролем, и имя того н'ваха и «грязного аболициониста», Штердекана, предположительно – редгарда, которого им предстояло выследить и доставить хозяину его голову.       И два «беглых» раба отправились в путь – ночью, когда свет лун закрыли собой темные тучи, из которых то и дело сыпался мелкий, неприятный дождь, заставивший стражу больше следить за огнем в жаровне, чем за вверенным им поголовьем хвостатых тварей. Лишь нетчам такая непогода, похоже, нравилась и они словно плавали в потоках дождя, а их вой звучал почти радостно. Посреди этого бедлама две насквозь промокшие фигурки устремились на восток. Перед их уходом Галос Фарети вновь пришел к ним и приказал в первую очередь обыскать места к востоку отсюда и до самого Сурана, потому что дороги к Пелагиаду на западе и Эбенгарду на юге до сих пор тщательно патрулировались, а поимка агентов своими же была нежелательна.       Каджит по имени Дар для раба был довольно силен и привык полагаться на свои когти, которые могли посоперничать своей остротой с лезвием ножа. За возможность хорошо питаться и не превратиться в «мешок с костями», он регулярно сдавал надсмотрщикам неблагонадежных рабов, но в доносительстве сам же обвинял других. Об этих и других своих делишках он тут же похвалился своему новому приятелю – молчаливому аргонианину Тулу, который кое-что смыслил в магии, пусть этому и изрядно мешали сковывающие запястья наручи. Вот только Тул носил их с той же гордостью, как поручивший им это задание господин Фарети – свои даэдрические щит и катану, полученные за годы верной службы. Он молчал всю дорогу, пока надоедливый Дар похвалялся тем, сколько других невольников попались на его происки.       Следующим же утром «беглецов» принялись искать – но серджо Дрен казалось, не был взбешен на этот раз, так что бандиты не лезли из кожи вон – и результат был соответствующим. Виновным же в побеге назначили мизерный денежный штраф, но тем же вечером отправили за партией скумы к гро-Баграту, что считалось хорошим знаком. И уже на обратном пути довольные бандиты все же отыскали Дара – точнее, нашли его плавающее в реке тело со свернутой шеей. Галос Фарети, узнав про этот прискорбный случай, решил, что ящер справедливо опасался быть случайно выданным слишком болтливым каджитом, но вполне способен справиться с делом и в одиночку. Тело хвостатого хитреца упокоилось в очередной грядке, а Орвас Дрен все еще ждал новостей.        ***             Тул не жалел, что пришлось заставить того кота замолчать: болтливый каджит мог быть хорошим бойцом, но при этом случайно проболтаться, когда не следовало. Кроме того, он ужасно раздражал привыкшего к тишине и уединению ящера, мешая тому сосредоточиться на медитации и размышлениях о сути того, чему Тул тайно поклонялся всю свою жизнь – как и все его собратья, появившиеся на свет в месяц Зрелого Хиста. Будучи в юности пойманным и увезенным работорговцами из родных болот, Тул знал, что теперь, едва ли на закате своих дней, он едва ли вернется домой. Нет, для своего народа и Хист он все равно уже был лукайулом, чужаком, а потому находил утешение в том, что непостижимому духу Ситиса не важно, где живет его слуга – имеет значение лишь то, что тот может верно служить повелителю даже в своих рабских оковах. Душа каджита была уже обещана им Отцу Ужаса, когда они покидали плантацию Дрена, и она отправилась во Тьму, стеная и трепеща.       Эти места чем-то напоминали ему болота родной Аргонии, какими ящер их помнил, но были совершенно незнакомы ему – и лишь чутье Темного ящера вело скитальца все дальше, не давая остановиться, не позволяя отчаяться. Если данмеры так хотят получить голову этого чужака, Тул выполнит контракт – но им вовсе не обязательно знать, куда отправится душа жертвы. Единственная истина, в которую аргонианин верил безоговорочно – это то, что сильные всегда пожирают слабых. И пусть даже он не оправдал надежд своего племени и почти даже забыл имя, данное ему там, слабаком Тул не был и о своей связи с Ситисом не забывал никогда. Тихий и молчаливый, словно сама смерть, он никогда не устраивал каверз и не подставлял своих жертв, как тот глупый кот. Нет, он отправлял во Тьму души тех, кто и так доживал последние дни, мучаясь от сорванного здоровья и отравления скумой. Пережать среди ночи пульсирующую на шее жилу, положить на лицо кусок намоченной шкуры или добавить в еду украденную щепотку ядовитого желе нетча – это он мог и делал, ведь никто не станет проверять, от чего умер простой раб. Но однажды он рискнул жизнью и похитил немного скумы, которую подлил в вино парочке и без того изрядно одурманенных ей контрабандистов. Те собирались на север, где должны были получить партию какого-то очень важного груза – стоит ли говорить, что и этих глупцов, и их груз больше никто и никогда не видел? Лишь Тул знал, что их души отправились во Тьму, потому что так пожелал он, простой раб. А когда один из этих высокомерных данмеров велел надсмотрщикам привести аргонианина к себе и предложил «сотрудничество» в обмен на некоторые послабления – Тул согласился, не раздумывая. Но в обмен он попросил не жирную пищу, не вино и не аргонианку – нет, он лишь хотел, чтобы ему позволили собирать целебные травы на самой плантации и чуть поодаль – многое из того, что ему было нужно, или росло прямо под ногами, или служило частью скудного рабского рациона. Никто не знал, но как-то Тул отыскал лежащую в груде мусора старую миску, которая странным образом превращала все, что в нее попадало измельченным, в какое-нибудь зелье. Смешивая в ней порядком надоевшие всем рабам соленый рис и болтушку из пробочника, он получал мутный, но целебный эликсир, от которого тело и дух аргонианина крепли день ото дня. Многие смеялись, когда видели его, собирающим какие-то бесполезные листья и корешки, считали безумцем – только Тулу это было лишь на руку. Теперь его словно бы никто не замечал, а он видел и слышал все, что происходит кругом и то и дело сообщал об этом надсмотрщикам. Те были довольны понятливым невольником и обращались с ним сносно.       Рабы в бараках то и дело болели, но лечить их даже не думали – пока кто-то отчаявшийся не попросил у него, Тула, его снадобье. Оно помогло – и теперь рабы один за другим обращались к молчаливому аргонианину за помощью. Он никому не отказывал и делился со всеми, но в каждую порцию лекарства добавлял крохотную каплю сока грибов, что были похожи на растущие в Аргонии и смертельно ядовитые. И их яд, что усиливался известным лишь темным ящерам секретом и проклятием Ситиса, превращал целебное зелье в медленный яд, по капле лишающий несчастных только что обретенного здоровья и готовящий их души к переходу во Тьму. Все эти светящиеся во мраке поганки и растущие на гниющих деревьях трутовики были союзниками Тула в этом тайном противостоянии – противостоянии, в котором его противникам суждено было проиграть и пасть.       А затем к нему начали приходить и сами данмеры, все эти наглые надсмотрщики и бойцы с их прогнившими черными сердцами. Отравленные излишествами и все той же скумой, они тоже болели, а ближайший целитель находился в Вивеке, столице, до которой нужно было еще добраться. Они знали, что Тул разбирается в травах и шли к нему, но неизменно требовали, чтобы он сам первым пробовал свое варево. Глупцы, они не знали, что плоть и дух темного ящера неподвластны ядам – кроме самых ужасных, убивающих предельно мучительно. Но пройдет всего несколько лет – и их тела ослабнут, разум оскудеет, а души достанутся Отцу Ужаса, потому как они слабы, а он, Тул, в своем праве. К сожалению, сам Галос Фарети так ни разу и не позвал молчаливого целителя к себе, а ведь сердце этого эльфа было таким же черным, как его меч... Ситис оценил бы этот дар.       Были и иные зелья, которые Тул готовил только для себя. В них он подмешивал здешнее вино, которое пусть и редко, но давали рабам. Соединенное с простой кашицей из соленого риса, оно подпитывало магию аргонианина, которую за долгие годы неволи почти иссушили проклятые рабские оковы.       Вином он и начал брать плату с этих сухошкурых – и вскоре уже мог творить чары даже в своих оковах. Тогда ему стоило большого труда не усмехнуться, увидав, как вздрогнули Фарети и его стража, стоило ему призвать свою внутреннюю силу, чтобы снять усталость. «Раб – это вещь, как он смеет – и способен – творить магию?» – так и читалось на надменном лице первого подхалима хозяина Камонны Тонг. Если бы они увидели подобное всего лишь несколькими днями раньше, голова Тула уже висела бы в одном из рабских бараков – но теперь владение чарами было нелишним в порученном ему деле, выполнив которое ящер мог стать одним из охотников за беглыми рабами – и ему позволили жить.        ***             И вот он, Тул в пути. Сперва, еще вместе с каджитом, они наткнулись на небольшую ферму, обитателя которой Дар знал. «Манат, бедный фермер, – заявил каджит, после чего принюхался – и с улыбкой добавил: Был».       Не скрываясь, Дар двинулся к домику фермера – и лишь минуту спустя Тул почувствовал, что из приоткрытой двери жилища, за которой царил мрак, тянет отчетливым запахом крови. Хозяин дома лежал на полу, кем-то безжалостно убитый. Данмер, как увидал ящер, зажегший одну из свечей и в ее свете разглядывая чужую жертву. Мертвец его не интересовал, ведь он был данмером, а не редгардом, а в его сундуке, в котором сразу принялся рыться жадный каджит, не было ни рабских оков, ни оружия – только немного золота, грубая одежда, посуда и кувшин с выпивкой. Следовало отправляться дальше, но сперва...       Им предстояло вплавь пересечь довольно широкую в этом месте протоку, чтобы продолжить поиски на другом берегу. Дар сперва отчаянно не хотел лезть в воду вообще, затем разразился руганью, когда ему пришлось выбросить часть украденных на ферме Маната вещей. Плыл он довольно неуклюже и выбился из сил, борясь даже со здешним слабым течением. У каджита не было сил даже толком сопротивляться, когда у самого противоположного берега Тул, плывший следом, вдруг схватил его за шею и погрузился почти на самое дно, не давая дышать. Тех вещей, которые Дар пожалел выбросить, и хватки ящера хватило, чтобы пушистый болтун расстался со своей душой, отправившейся к Ситису, а Тул тем временем скользнул в заросли на берегу, где и переводил дыхание, наблюдая, как поток воды уносит прочь тело очередной его жертвы.       Затем он долго пробирался в кромешной темноте через заросли тростника, где лишь чутье жителя болот не давало ему заблудиться – и лишь затем услышал чуть сбоку какие то звуки. Кажется, там было еще одно жилище местных, в котором, несмотря на глухую ночь, еще не спали. Подойдя еще ближе, аргонианин расслышал надрывный женский голос, раз за разом повторяющий одни и те же слова, и два других – мужской и женский – которые словно пытались успокоить кричавшую женщину.       «Шестой Дом, Спящий Дом, Дом Дагот! – отчетливо расслышал крик данмерки подобравшийся почти вплотную Тул, словно змея извивающейся в руках крепкого мужчины. – Истинный дом, который примет всех истинных данмеров и выгонит н'вахов с нашей земли! Возрадуйтесь и присоединяйтесь к нам! Идите, идите к Красной Горе, готовьте...»       Зубы Тула обнажились в предвкушающем оскале – что может быть приятнее для раба, чем драка тех, что мнят себя его хозяевами? Наблюдать, выждать, добить оставшихся – таков был образ действий всего живущего в бескрайних топях его родины. Тем временем крик прервался: схватившему поперек тела кричавшую женщину данмеру удалось повалить ту наземь, теперь он взгромоздился сверху и, тяжело дыша, выкручивал ей руки. Чуть поодаль, у входа в дом, мялась вторая женщина, сжимая в руках что-то вроде связки веревок.       – Шевелись, Ллеруза, нужно связать эту тварь и заткнуть ей глотку, пока она снова не начала свою шарматову песню! – переведя дыхание, рыкнул данмер, даже в сумерках Тул увидел алый отблеск его глаз. – Потом я отвезу ее в Вивек и передам ординаторам. Эти отступники должны знать свое место!       – Но Дайнаса... – вслипнула вторая женщина, тем не менее неуклюже пытаясь опутать веревкой руки извивающейся на земле. – Она же такая спокойная и тихая была всегда, до самого этого вечера... Сэра Арано, а может... может быть пусть она... Ах, осторожнее!       Дайнаса исхитрилась вывернуться из рук мужчины, судя по вскрику того – пустив при этом в ход зубы. Миг – и в ее руках тускло сверкнуло лезвие ножа.       «Шестой Дом возвысился, и Дагот — его слава!» – вновь завопила данмерка, но отвлеклась на шарахнувшуюся в сторону испуганную Ллерузу – и тут же тяжелый кулак данмера обрушился на ее затылок. Замерший в предвкушении кровавого зрелища Тул лишь разочарованно клацнул зубами.       – Никакой пощады еретикам, Ллеруза – запомни это раз и навсегда! – назидательно заявил «сэра Арано», туго связывая руки и ноги оглушенной все той же веревкой. «Запомни облик несправедливости», как говорит архиканоник Сариони. Ведь дай ей волю – эта твоя «тихая Дайнаса» по-тихому бы перерезала нам этой же ночью глотки, вопя про свой шестой дом. Ничего, тварь, отправят тебя на Баар Дау, оттуда ты уже никуда не денешься, даготово отродье! Еретики хуже чужеземцев, Ллеруза! Каленым железом и крепчайшей сталью, закаленной верой и огнем...       Тул подобрался совсем близко и мог рассмотреть всех собравшихся здесь – данмеры, все как один, включая связанную одержимую. Можно было отправляться дальше – едва ли в доме столь фанатичных слуг здешних богов мог укрываться чужак-редгард. Но темный ящер проникся экстатическим безумием несостоявшейся убийцы, что во славу какого-то своего дома напала на тех, с кем до того делила кров и хлеб. Возможно, стоило дать ей второй шанс и да прольется здесь кровь, чтобы порадовать Ситиса!       Арано, похоже, решил не дожидаться утра – и принялся надевать на пасшегося неподалеку гуара веревочную упряжь, а вторая женщина, вздыхая, ушла обратно в дом. Момент благоприятствовал задуманному – и вскоре занятый своим делом данмер почувствовал на своей глотке когтистые руки убийцы. Тихонько захрипев, сухошкурый лишь как-то нерешительно дернулся, задрожав всем телом – и в следующий миг осел на землю со свернутой шеей. Вознеся хвалу Ситису, тем самым жертвуя ему душу данмера, он своими когтями разрезал путы одержимой Дайнасы. Та уже успела прийти в себя и тут же вскочила на ноги, шипя, словно змея, готовая убивать. Тул вновь довольно оскалил зубы.       – Я не враг тебе, дитя тьмы! – заявил темный ящер, мотнув головой в сторону дома. – Ищи свою добычу и убей ее во славу Ситиса и того, что свято для тебя!       На разбитых в кровь губах фанатичной убийцы мелькнула такая же хищная улыбка понимания. Подхватив свой нож, она скользнула к дверям дома. Через несколько мгновений в спину уходящего ящера ударил пронзительный женский крик.       Когда начало светать, Тул укрылся в зарослях кустов, посвятив себя медитации и отдыху – и выбрался лишь когда стемнело. Подкрепившись плотью большого белого жука, который и не думал сбегать, лишь бестолково колотя брюшком по земле, он двинулся дальше. Логово аболициониста должно было находиться где-то поблизости – вряд ли измученные голодом и побоями рабы могли бы самостоятельно бежать слишком далеко.       Вот только вокруг не было никого и ничего, если двигаться, избегая редких проложенных здесь дорог. За несколько ночей пути Тул встречал лишь тех глупых белых жуков, называемых здесь скрибами, наглых скачущих пиявок и крыс, что тоже предпочитали бросаться на него, вместо того, чтобы спрятаться в своих норах. Это была плохая, нездоровая еда – но все же она давала силы идти дальше. Остатки съеденных тварей Тул старался прятать, зарывая в песок в укромных местах, чтобы не дать выследить себя случайным путникам.       Новая ферма показалась неожиданно. Обманутый окружающим спокойствием, аргонианин странствовал и днем – и вот впереди, укрывшись под сенью огромного дерева-гриба, показалась очередная лачуга, стоящая прямо на краю зеленеющего болота, на котором чьи-то руки посадили густо колосящийся рис. Вскоре притаившийся Тул увидел, как из хижины вышла худая и странно-бледная человеческая женщина с корзиной на плече. Когда она ушла на болото и занялась сбором колосьев, ящер, заметивший, что хозяйка полностью занята своей монотонной работой – и проник в хижину.       Внутри жилище выглядело столь же бедным, как и снаружи, а его грубая мебель почти не отличалась от той, которая стояла в лачугах рабов. Стол, несколько стульев, кровать и несколько обтянутых тканью ширм и занавесей на стенах. Единственным, что выбивалось из этой картины бедности, была серебряная чаша с какой-то надписью, шедшей по ее ободу. А посторонних запахов не было – пахло лишь этой женщиной, рисом и какими-то горьковатыми цветами. Тул хорошо помнил – еще со своих скитаний в Чернотопье – горячий, терпкий запах редгардской кожи, но его здесь не было и в помине. Кубок его тоже не заинтересовал – слуге Ситиса эти блестящие безделушки были ни к чему. Да и куда он смог бы деть этот кусок тяжелого металла, какому торговцу его отнести, чтобы его тут же не начали ловить, как беглого раба, да еще и вора? Глупый каджит, душу которого Тул вручил Ситису, не понимал этого и лишь мешал бы в пути – но во Тьме его душе найдется дело. Не тронув собирательницу риса, он отправился дальше – Ситису не понравилось бы, если бы его верное орудие принялось кромсать всех без разбора, тем самым наведя на свой след охотников за беглыми рабами.       Недалеко от этой фермы расположилось несколько других, очень на нее похожих. Но и на них хозяйничали женщины – почему-то лишь одни данмерские женщины, мужчины которых отправились куда-то далеко отсюда. По крайней мере, Тул едва улавливал их запах в этих хижинах, ни в одной из которых не пахло редгардом. И лишь одна из этих хижин удивила ящера: там, судя по запаху, жила молодая аргонианка, которая почему-то спокойно жила в землях, где ей подобные могли обрести лишь рабские оковы, скудную пищу и тяжелый труд. Взяв из ее запасов немного риса для своих зелий, Тул ушел прочь, так и не встретившись с хозяйкой лачуги: слишком долго он не был с особью своего вида, но сейчас было не время доверяться инстинктам – один Ситис знал, что из этого могло получиться.       Выпив приготовленную в своей старой миске рисовую болтушку, чуть залечившую зудящие царапины на коже, ящер вновь был вынужден вплавь преодолевать водную преграду, соревнуясь с вездесущими рыбами-убийцами. На другом берегу также обнаружилась ферма, но уже выглядящая куда богаче, вход в дом на которой стерегла парочка вооруженных до зубов орков. Не было и речи, чтобы вот так, с рабскими оковами на руках, попытаться проникнуть внутрь. Пришлось ждать до темноты, надеясь, что бдительная стража к тому моменту устанет от своего бесполезного дела – за полдня их стояния к дому так никто и не подошел.       Вот только пробираться внутрь не пришлось. В сумерках из дверей дома выскользнула гибкая женская фигура в сопровождении еще одного орка. Женщина попрощалась с компанией громил и скользнула во мрак, но запах от небольшого ящика, который она держала в руках, достиг чутких ноздрей аргонианина и мигом поменял все его планы. Скума. Скорее всего, это и была та самая плантация гро'Баграта, на которую то и дело наведывались бандиты Дрена. Никакого Штердекана, конечно же, там быть не могло, а отправить души этих орков к Ситису нечего было и мечтать. Но вместо того, чтобы вернуться, Тул двинулся на юг – и сделал приятное открытие, обнаружив яичную шахту. Сперва он решил, что перед ним обычный вход в пещеру, но изнутри доносился сильный запах этих огромных жуков с крепкими челюстями, и, вероятно, съедобных. Только пройдя длинный сырой тоннель, он первым делом наткнулся на пещеру, на полу которой рядами стояли слизистые коконы, а уже в них скрывались большие белые яйца – деликатес, который рабы на плантации не видели почти никогда. Стянув с себя рубаху, аргонианин принялся складывать в нее, как в мешок, обнаруженное сокровище и не остановился, пока не набил ее доверху, и лишь затем подался прочь. И тут же наткнулся на худого данмера-шахтера, который пах так же, как и сами жуки-квама, за которыми тот здесь ухаживал. Лишь взглянув на рабские наручи вора, шахтер ухватился за тяжелую кирку, до того висевшую у него за спиной, и полез в драку.       Но их бой был недолог, сухошкурый проиграл его, не успев толком начать. Тяжелое оружие делало его неповоротливым и, увернувшись от очередного удара, Тул добрался до горла своего противника. Душа злобного шахтера отправилась к Ситису, а тело ящер спрятал в одной из расселин, где его сумели бы отыскать разве что пронырливые здешние пиявки-фуражиры. А затем, уже привычно устроившись в зарослях, изголодавшийся ящер устроил себе настоящий пир, отъедаясь добытым почти до самого вечера. Отдохнув, он вновь наведался в шахту, окончательно разорив жучиную кладку и отправив во Тьму души еще двух шахтеров. Запасшись провизией в дорогу, темный ящер решил обследовать юг этой территории, оказавшейся большим островом, а затем проверить его восточную часть до самого Сурана.       Юг встретил его совсем не радостно: в мрачных черных руинах оказались люди, атаковавшие аргонианина, едва тот подошел ближе, несмотря на то, что стояла глухая ночь. Вероятно, то были всего-навсего часовые – но и их сил хватило, чтобы едва не прикончить Тула. Эти люди чем-то неуловимо походили на него самого, а их глаза... в глазах была та самая Тьма, которой ящер поклонялся с юности. Тулу пришлось изобразить свою смерть от попавшего в него дротика, проползши по траве к ближайшему берегу и щедро полив примятые заросли кровью удачно пойманной пиявки, так похожей на его собственную. Погрузившись в мутную воду, он долго лежал на дне, а затем просто убрался отсюда подальше – Штердекана, спасителя рабов, здесь тоже быть не могло. Затем Тул долго шел по побережью на север, где ему встречались разве что грязекрабы, порой пытавшиеся атаковать ящера своими клешнями – но вместо сытного обеда сами становились добычей более ловкого охотника.       А потом на другом берегу широкого водного потока показался и город Суран – излюбленное место всех сухошкурых с хозяйской плантации. За ним уже высились непроходимые горные хребты, а переплыв реку и рискнув пройти вверх по течению чуть дальше, Тул вновь увидел жуткие черные руины. Здешние обитатели снова атаковали его, но оказались не столь опасными, как предыдущие. Двоих преследователей аргонианин одного за другим отправил во Тьму, а остальные потеряли его след. Но из злобного бормотания одного из пойманных выяснилось, что обитатели руин поклоняются одному из духов Пустоты и всех пришлых приносят ему в жертву – да и люди, сразу же напавшие на раба, не могли быть аболиционистами. Проклятого Штердекана не было и здесь.       А потом Тул заметил на влажной почве отпечатки босых ног другого ящера, который каким-то чудом пересек горы и теперь тоже пробирался на юг. И чуть позже в кустах обнаружился и он сам – тощий, оборванный раб, на котором из одежды остались лишь рабские наручи. Тот сперва жутко испугался, решив, что охотники отыскали его, но лохмотья самого Тула и такие же оковы понемногу успокоили этого труса. Темный ящер пытался узнать у беглеца, не знает ли тот что-нибудь о Штердекане или о «Двух Лампах» – но этот раб сам ничего не знал, а лишь отчаянно пытался добраться до Эбенгарда, чтобы умолять имперцев взять его на корабль, идущий в Чернотопье. Представившийся как Ходящий-по-болоту, раб уверенно знал только одно: он лучше умрет, но не вернется на плантации злых Телванни.       Этой же ночью желание Ходящего-по-болоту сбылось – пусть и не совсем так, как тому грезилось. Все равно того бы поймали по дороге к Эбенгарду и отправили в страшные пыточные. Сам Тул был искренне убежден, что даже Тьма, куда отправилась душа задушенного им сородича, была более милостива, чем руки мясобоев Камонны Тонг. По крайней мере, тело раба теперь было упокоено по законам Чернотопья – в речной грязи и со вбитой в нее крепкой веткой, что не должна была позволить бездушной плоти ящера подняться из своей могилы.       Вновь перебравшись через реку и наконец-то повернув на запад, аргонианин издали заметил очередную плантацию: большой дом хозяина, жалкие лачуги рабов и поля, где те покорно гнули спины. Возможно, Штердекан и ему подобные и смогли бы создать поддельную плантацию, заселив ту беглыми рабами, но вряд ли притворяющиеся надсмотрщиками аболиционисты стали бы хлестать спасенных кнутом – а именно это то и дело происходило здесь. Тулу пришлось держаться подальше, чтобы и его не приняли за ленящегося работать раба, отхлестав плетью. Или чтобы сами рабы, увидав собрата, не донесли на него – по собственной глупости или из чувства зависти. А сам он обошел уже все окрестности и не нашел ничего, так что об обещанной награде от Галоса Фарети можно было даже не думать.       Тул потерял счет прошедшего в его скитаниях времени и порядком обносился: данную ему данмерами дрянную рубаху пришлось выбросить: она превратилась в лохмотья, покрытые грязью и пятнами пахучей слизи с яиц квама, намертво въевшейся в ткань – но штаны пока держались. Еще он опасался, что если его поиски затянутся, Галос Фарети уже всерьез примется искать его самого, как беглого. Вот только возвращаться с пустыми руками было еще хуже... Занятый этими невеселыми мыслями, аргонианин укрылся в кустах у дороги и никак не мог придумать, что же ему делать дальше. И именно в этот момент ему на глаза попалась очень странная компания путников.        ***             По дороге, идущей по самому краю плантации, шагал воин в полном комплекте брони, а за ним вприпрыжку бежал порядком оборванный раб-каджит, на руках которого блестели рабские наручи. Странно, но воин даже не давал себе труда оглядываться на невольника – ведь опытный хозяин всегда пускал рабов идти первыми, а сам шел следом с короткой дубинкой наготове, готовый пресечь любую попытку бегства своего имущества. Этот же вооружился лишь копьем, да и сами доспехи явно выдавали в нем чужеземца, пусть даже шлем полностью скрывал лицо – ни один здешний стражник или охотник за беглыми не вырядился бы в такое причудливое сочетание разных частей брони. Закрытый шлем из крепкой, дубленой шкуры нетча, такие же сапоги, кираса из плотно подогнанных друг к другу крупных чешуй – и черные, словно ночь, поножи и перчатки. Казалось, этот воин покупал броню по частям у ростовщиков, если только не снимал ее с тел своих поверженных врагов. Таким путем здесь промышляли лишь бандиты и искатели приключений, но воин даже не думал скрываться от уже наблюдающей за его приближением стражи плантации, так что вариант с грабителем отпадал.       Надсмотрщики, недовольно хмурясь, уставились на этого искателя приключений – тот явно присвоил себе чужую собственность и теперь уводил раба прочь от законного хозяина. Вот только вмешиваться не стал ни один из них: рисковать ради чужого невольника желающих не оказалось, а хлыст и дубинка вряд ли смогли бы навредить латнику – а вот его копье выглядело довольно опасным. Авантюрист беспрепятственно проследовал дальше и уже миновал надежно укрывшегося в зарослях Тула, когда тот вдруг решился. С отчаянным криком аргонианин выскочил из своего укрытия и поспешил к авантюристу, заклиная подождать его.       От такого зрелища надсмотрщики уже заметно занервничали, а двое и вовсе рванулись наперерез Тулу, приняв того за беглеца со своей плантации. Но вооруженный копьем аболиционист – а кем еще мог быть этот бесстрашный чужак? – лишь поудобнее перехватил свое оружие, из-за чего задор стражи сразу же иссяк. Возмущаясь тому, насколько достали их эти наглые чужестранцы, данмеры побрели обратно, где и сорвали злобу на рабах – те почти в полном составе прекратили работать, лишь глазея на одного из себе подобных, кому только что несказанно повезло.       – Простите... господин, не могли бы вы мне помочь... пожалуйста? – как можно более смиренно и жалобно запричитал Тул, едва добежав до своего «спасителя». – Боюсь, без вашей помощи я потеряюсь...       Он с деланным испугом оглянулся в сторону плантации, стража которой все еще настороженно косилась на «грязного н'ваха», вместе с тем пересчитывая согнанных в кучу рабов. – Пожалуйста, пожалуйста – не могли бы вы помочь бедному аргонианину?       Из-под шлема раздался голос – невнятный, искаженный, даже непонятно кому принадлежавший – мужчине или женщине. Броня удивительно хорошо скрывала своего владельца. Но ящер, решив, что получил позволение говорить дальше, продолжил:       – О, добрый и великий, я недавно сбежал с плантации Дрена. Пожалуйста, я слышал, что неподалеку есть... должно быть место, где помогают таким, как я, о великий и добрый!       Если этот аболиционист забрел сюда случайно, то он, по крайней мере, избавил его, Тула, от внимания тех излишне резвых надсмотрщиков. Но если только он хоть что-то знает о неуловимом Штердекане... то сам же и приведет к тому убийцу. Взмолившись Ситису, чтобы его обман сработал, ящер уставился во все глаза на воина, ожидая его решения.       Аболиционист в ответ лишь хмыкнул, после чего сделал сжимавшей древко копья рукой нечто похожее на приглашающий жест.       – О, спасибо, спасибо, добрый, величайший воин! – вновь залепетал Тул, низко кланяясь, чтобы скрыть злорадный блеск глаз. – Вы слишком добры к несчастному Тулу! Не то что стражники с плантации Дрена и он сам, жестокий Орвас Дрен – могущественный хозяин. Лишь благодаря вам, добрый господин, бедный Тул никогда больше не увидит страшных глаз хозяина!       Они двинулись дальше, пусть и медленно – несчастный раб-каджит совсем выбился из сил и еле ковылял за своим спасителем, которому, а вслед за ним и Тулу, то и дело приходилось теперь останавливаться и ждать. Пользуясь одной из таких передышек, аргонианин решил закрепить успех своего соглашения.       – Я слышал, что есть добрый редгард, который нам помогает... Который поможет бедному Тулу наконец-то вернуться домой! О, наши добрые спасители, пусть священные ветви Хист даруют вам с добрейшим редгардом силу бороться со злом и нескончаемую удачу!       Этот аболиционист шагал вперед уверенно – слишком уверенно для того, кто был в этих местах впервые. Он был здесь раньше, он явно знал, где искать проклятого Штердекана! С его помощью он, Тул, выполнит свое поручение, и тогда... Возможно, ему повезет, и он не только вручит Ситису душу аболициониста Штердекана и этого жалкого раба, но и сумеет одолеть этого воина! В этом чужаке чувствовалась сила и уверенность в себе – такая жертва будет приятна Тьме. К тому же, воин вовсе не похож на бедного искателя приключений – его кираса явно была довольно дорогой, да и наконечник копья переливался сполохами сильных чар. В кошеле на его поясе звенело золото – всего этого должно было хватить, чтобы после и вовсе не возвращаться на проклятую плантацию, а избавиться, наконец, от проклятых наручей и отправиться подальше от этого ужасного Морровинда? На родине о нем давно забыли, но ведь можно отправиться и в другие места, найти тех, кто своей душой и кровью, как и он, связан с Ситисом, отыскать Темное Братство и примкнуть к нему? А затем, когда силы его начнут иссякать, с честью уйти к Отцу Ужаса...       – Две лампы? – вдруг было брошено через плечо воином, что вырвало Тула из приятных грез о будущем. Те самые слова.       Ящер мгновенно напрягся. Его провожатый явно ждал какого-то ответа на этот позывной аболиционистов, и ждал немедленно. Вот только проклятый Галос Фарети ни о чем таком не предупреждал! Или попросту не знал и сам, промедление же было равносильно провалу. Даже раб-каджит сейчас во все глаза уставился на него, Тула – и в этом взгляде было нечто, что очень не нравилось аргонианину. И тот рискнул.       – Две лампы? Они... освещают путь, господин. Ваши глаза – словно две лампы надежды для бедного Тула!       Аболиционист на это не ответил ничего и двинулся дальше, заставив темного ящера мучиться сомнениями: угадал ли он ответ, хотя бы примерно? Кажется, все беглые рабы откуда-то знали этот самый ответ на загадку аболиционистов, благодаря чему и получали помощь. Почему, ну почему палачи-мясобои Дрена не постарались лучше?       Путь продолжался. Они шли, минуя одну развилку за другой, затем воин и вовсе свернул на заросшую, почти незаметную в буйстве трав тропинку, по которой и двинулся дальше, понемногу забирая к северу. Но умение жителя болот находить путь даже в незнакомой местности не подводило Тула – сейчас они должны были находиться на острове, располагавшемся не так далеко от фермы найденного им мертвым данмера Маната, почти там же, где начался этот путь. Неужели такова насмешка злой судьбы, наградившей аргонианина скитаниями, едва не стоившими ему жизни? А между тем хитрец Штердекан укрылся совсем рядом – достаточно было переправиться через ту реку, плывя на север, а не на восток... Злоба к проклятым аболиционистам едва не захлестнула разум – и Тул поклялся себе, что легкой смерть Штердекана не будет.       И вот впереди показалась новая ферма – пожалуй, самая жалкая и неприметная из всех, которые он видел. Лишь крохотная, покосившаяся хижина и несколько грядок при ней, на которых что-то зеленело. Там же возился какой-то раб-каджит. В этот момент Тул опять засомневался: не мог ли наглый чужеземец просто воровать рабов, чтобы те возделывали его ферму так же, как делали это, работая на своих хозяев. Или таково укрытие аболиционистского логова?       Когда они пришли, наметанный глаз аргонианина тут же подметил, что здешний раб не работает, а просто бестолково возится на одном месте, мотыжа уже давно перекопанную землю, что было по меньшей мере подозрительно. А стоило рабу повернуть голову и взглянуть на пришедших, как подозрения переросли в уверенность: на лице каджита слева белело пятно обесцвеченной шерсти. О нем все обитатели плантации Дрена и ее окрестностей успели наслушаться позарез: любой, кто встретил бы такого раба, обязан был или схватить и доставить его Орвасу Дрену лично, либо уведомить его людей. И именно благодаря такой известности беглый варщик скумы Джо'Рен-Дар скрывался теперь на этой жалкой ферме, не имея возможности отправиться дальше, пока его не перестанут искать. Вот только теперь вряд ли ему это удастся... И пусть даже в награду за голову Штердекана и найденного каджита Тул мог надеяться на хорошую награду – и, может быть, даже свободу, на ум ему тут же пришли десятки рабов, медленно умиравших от скумы, которую на них проверяли. Скумы, которую этот откормленный бездельник помогал готовить и жил не так уж и плохо, пусть и решился в итоге на побег. Или его похитили? Как бы то ни было, но Джо'Рен-Дар так же виновен в этих смертях, как и сам тиран Орвас Дрен, его сердце полно угодной Ситису тьмы. И эта тьма будет отправлена им, Тулом, туда, где ей и полагается быть. Владыка Ужаса оценит эту жертву по достоинству.       Дверь хижины заскрипела и криво распахнулась, выпустив наружу того, при чьем виде сердце самого ящера возликовало. Темная, лоснящаяся кожа и завязанные во множество коротких косичек волосы этого бедно одетого хозяина фермы выдавали в нем уроженца далеких западных песков, а терпкий запах напомнил родное Чернотопье, где другие темные ящеры преследовали измученного редгарда-моряка до самой его смерти от множества ран, а то, что осталось, поглотил ядовитый вориплазм... Теперь оставалось лишь сделать то, ради чего был проделан этот долгий путь.       Тем временем сам Штердекан с широкой улыбкой приветствовал «старого друга», не называя того, впрочем, по имени, но с ходу предложив заглянуть в его лачугу и выпить по кружечке мацта, пока тот не согрелся на этой даэдровой жаре. Его не смущало даже, что все его красноречие пропадает зря: приведший рабов аболиционист предпочитал либо отвечать кратко и односложно, либо и вовсе молчать, а от здешнего пива отказался красноречивым молчанием, так и не сняв свой шлем. Рабам выпить никто из них предлагать не стал.       Затем внимание редгарда переключилось уже на самих рабов, что так и стояли на самом солнцепеке. Он довольно прищурил глаза. «Сразу двое, слава богам!» – цокнул он языком, после чего подошел и внимательно осмотрел обоих в поисках каких-либо травм, а затем даже сжал пальцами крепкий бицепс Тула, ведя себя, словно заявился на рынок рабов в Суране, а не занимался освобождением этих несчастных.       – Чудно, чудно, клянусь Руптгой! – заявил редгард, оставшись довольным увиденным. – Добро пожаловать на ферму Штердекана, то есть в мое логово. Чувствуйте себя как... почти что свободные граждане великой империи, но все же вынужденные еще немного потрудиться в поте лица, а-ха-ха! Вы останетесь здесь, пока за вами не явятся, чтобы доставить в надежную гавань – и вот тогда вы наконец-то уплывете из великого и прекрасного Морровинда. Очень хорошо, что вас сразу двое, а то мой друг Ренджи уже совсем заскучал и разорил все гряды, портя маскировку. Так что советую вам немного передохнуть и приступать к делу – солнце еще высоко, а ужин далеко и даже еще не собран. Потом уже послушаем, кто вы и куда хотите добраться... А, ты уже уходишь, друг?       Приведший их сюда воин молча склонил голову и отсалютовал копьем, прощаясь. Тул немного огорчился тому, что такая сильная жертва Ситису может избегнуть своей участи, зато без этого бойца остальные окажутся легкой добычей. А сам он всегда может попытаться найти этого аболициониста по следам...       – Этот каджит не согласен вновь работать на плантации и гнуть спину на хозяина! – вдруг почти взвыл пришедший с Тулом раб. – Каджит устал, он бежал сюда так долго, потому что ему обещали, что совсем скоро он будет в Арг...       Штердекан цыкнул так резко, что раб-каджит, каждому слову которого сочувственно кивал его собрат Джо'Рен-Дар, испуганно осекся, так и не выболтав ценных для Тула сведений.       – Глупый кот решил, что теперь он здесь главный и может распоряжаться всеми? – недовольно пророкотал редгард, мгновенно сделавшись мрачнее пепельной тучи. – Может быть, мне еще начать тебе поклоняться и воздвигнуть на этой ферме храм в твою честь? Что скажешь, кот?       – Каджит не кот! – обиженно отозвался раб. – Коты – неразумные животные, а каджиты не любят, когда...       – А ну заткнись! – рявкнул Штердекан, не сдерживаясь. – Сейчас ты именно кот, парень. Ты поселился у меня, будешь есть мою еду, из-за тебя я и все мы ежедневно рискуем свободой и даже жизнью, а ты крутишь своим хвостом и ворчишь? Дорога к Эбенгарду сейчас перекрыта так, что и скальный наездник не пролетит – его не только сшибут выстрелом и ощипают, но и отправят на плантации отрабатывать стоимость стрелы. Главная задача сейчас – это вытащить вот этого, Ренджи, остальные не в такой опасности и могут подождать. Ясно?       Ошеломленный этим взрывом гнева каджит застыл, не сводя глаз со взбешенного редгарда, тот же перевел дыхание и продолжил:       – Что касается копания гряд, которое так тебя возмутило, кот – то здесь все просто. Есть нужно всем – и вам, и мне, и тем, кто придет сюда после вас. Не копаешь – значит, и не ешь, а как раз копать вы научены лучше, чем что-либо еще. Пока ты копаешь – это место выглядит как настоящая ферма, а ты хочешь предложить мне разрушить нашу маскировку и ждать в гости охотников, да еще помирая с голоду? Только неразумное животное могло заявить такую глупость, кот. Понимаешь? Так что давай каждый здесь будет заниматься своим делом: ты будешь копать, а я думать, как спасти твою пушистую... голову. Прекращай отлынивать, иди и помоги Ренджи.       По тихому бурчанию поплетшегося к грядкам каджита было видно, что ему все понятно и даже привычно, пусть особой радости он при этом и не испытывает – но больше злить нового «хозяина» не станет.       – Ну, раз всем и все понятно, то всем пора приниматься за работу... Ящер, а тебе что, требуется повторить все сказанное на аргонианском?       – Простите меня, добрый господин редгард... по имени Штердекан, в поте лица спасающий рабов – в смысле, ворующий их у рабовладельцев? – голос Тула с каждым словом становился все наглее и набирал силу, теряя последнюю шелуху обычной рабской угодливости.       – Что ты себе позволяешь, ящер? Наслушался речей своего хозяина-кровопийцы? Да, я Штердекан, который...       – ... который слишком долго был бельмом на глазу Камонны Тонг, но сегодня, наконец, ответит за все! – надменно заявил Тул, мысленно уже причислявший себя к охотникам за беглецами и ворами-аболиционистами. Не мигая, он уставился в глаза своей жертвы, увидав, как там появился и начал расти страх. – А ведь твой приятель, приведший меня сюда, мог бы попытаться спасти твою жалкую жизнь, но предпочел уйти по делам. Забавно и удобно получилось, не находишь? Но рука Камонны Тонг достаточно длинна, чтобы достать и его, отправив в последний путь – позже. Мне поручили добыть твою голову, редгард, а эти рабы... мне не нужны. Они умрут здесь, вместе с тобой.       Краем глаза Тул видел, как застыли посреди грядок с бататом оба каджита, услыхав свой приговор. В этот момент они, вероятно, согласились бы даже вернуться к своим хозяевам и принять неизбежное наказание – вот только он, верный слуга Ситиса, был не настолько жесток, чтобы отправить этих рабов на допрос к палачам-мясобоям. Они умрут быстро.       С яростным ревом Штердекан ринулся на явившегося к нему подлого убийцу и пытаясь огреть того жилистым кулаком, за неимением ничего другого. Но Тул, довольно оскалив клыки, ловко увернулся, не забыв наказать противника ударом своего природного оружия. По плечу редгарда потекли струйки крови из глубоких разрезов, оставленных когтями ящера.       – Твоя кровь пахнет так сладко, вор! – заявил темный ящер, демонстративно принюхиваясь. – Может быть, я захвачу с собой не только твою голову, которая нужна Орвасу Дрену, но и сердце – лично для себя. Остальное останется гнить здесь, под этим жарким солнцем. Бесчестная смерть, достойная попавшегося жалкого вора...       Дразня разъяренного не на шутку редгарда, Тул все так же продолжал уворачиваться от его ударов, время от времени пуская в ход когти. Он выжидал. Еще немного – и та ярость, с которой его жертва бросилась в бой, начнет утихать, сменяясь слабостью, апатией – и страхом. Этот Штердекан уже не молод, и он не боец – его удары слишком медлительны, а дыхание давно сбилось. У этого редгарда даже не нашлось хоть какого-нибудь ножа, чтобы уравнять шансы! Он, Тул, совсем не так представлял себе встречу с этим неуловимым врагом, а потому решил хотя бы немного поиграть со своей жертвой, прежде чем нанести последний удар. Еще немного... Старшие ящеры рассказывали ему, как ведут себя в бою редгарды и все прочие – и сейчас это знание могло пригодиться.       После очередной отчаянной попытки Штердекана вцепиться в своего врага и избить в кулачном бою, от которой аргонианин издевательски увернулся в самый последний момент, задыхающийся аболиционист остановился. По его лицу градом катился пот, а выпученные глаза бездумно уставились на даже не запыхавшегося врага. В этих глазах плескался страх – настоящий, сильный страх.       – Я... так просто не сдамся! – с трудом переводя дыхание, заявил редгард, даже не пытаясь продолжить атаковать.       В ответ Тул лишь с деланным безразличием пожал плечами – и вдруг, заметив, что испуганные каджиты пытаются сбежать, ринулся прямо на них, словно воплощение самой смерти. Джо'Рен-Дар так и не успел ничего предпринять, когда окровавленные когти ящера впились в его плоть, а затем размашисто рванули ее, открывая путь крови и душе раба. Второй каджит лишь жалобно взвыл, когда в него не менее хищно вцепилась магия темного ящера, высасывая саму его жизнь – всю разом. Лишь несколько мгновений – и безвольное тело рухнуло прямо на гряды, уже обильно политые кровью его сотоварища. Закончив расправу, Тул так же молниеносно повернулся к Штердекану, который с настоящим ужасом наблюдал за этой казнью.       – Тебе не удалось спасти этих двоих, глупый редгард, ты плохой вор и слабый человек. Слишком слабый, чтобы стать достойным подношением для моего господина. Знал бы ты, как сильно меня это злит... Попытайся хотя бы умереть достойно – все, твое время кончилось.       – Господину?.. – непонимающе прохрипел Штердекан. – Ты имеешь в виду Орваса?       Тул промолчал, не соизволив ответить тому, чья душа через несколько мгновений отправится к Отцу Ужаса и сама все поймет.       Его первый удар редгард сумел неуклюже парировать рукой, содрав остатки кожи на предплечье, даже попытался ответить – но бешеный ритм ударов темного ящера не дал ему шанса. Разрезы от когтей были неглубоки, но точны, находя несущие кровь жилы – Штердекан истекал кровью, но все еще стоял. Но теперь кровь, льющаяся из его ран, была пропитана ужасом перед надвигающейся гибелью. Тул сделал магический пасс левой рукой – и его чары принялись медленно высасывать из аболициониста остатки жизненной силы. Он наслаждался запахом страха своей жертвы, погружаясь в настоящую эйфорию, как любой из темных ящеров. Это чувство словно смывало все тяготы долгого пути, наполняло силой и уверенностью в себе. Настоящее благословение Отца Ужаса...       Штердекан неуклюже упал на колени, его глаза от изнеможения закатились. Убийца приготовился нанести последний удар – и в этот самый миг его правое плечо пронзила резкая боль. Зашипев, как змея, аргонианин резко повернулся – чтобы увидеть у себя за спиной того самого воина с копьем, который и привел его сюда. Тот почему-то решил вернуться на эту жалкую ферму и сумел подкрасться к увлеченному схваткой Тулу – и все же сумел выручить своего приятеля. Пусть и ненадолго.       – Ты! – зашипел темный ящер, одним прыжком уходя в сторону так, чтобы оба аболициониста оказались в его поле зрения. Его правая рука висела плетью, боль туманила разум – но Тул нашел в себе силы на почти веселую улыбку-оскал. – Раз уж ты здесь, то так и быть, присоединяйся к нашему танцу. Редгард оказался слабаком, мне даже стало немного скучно. Но ты выглядишь куда более сильным, Отец Ужаса по достоинству оценит такую душу, которую я отдам ему сегодня! И да, позволь поблагодарить тебя, добрейший и наивнейший за то, что привел сюда меня, скромного посланца Камонны Тонг – мне нужен был лишь этот редгард. Но раз уж здесь собралась такая славная компания, он может немного подождать.       Не глядя, Тул отвел здоровую руку, направив ее на все еще неподвижного Штердекана. Вспышка заклинания – и тот тяжело рухнул на землю, а боль от раны в плече чуть ослабла. Второй аболиционист дернулся было в сторону друга, но ящер лишь насмешливо покачал головой.       – Не так быстро, воин! Твой приятель еще жив – я не люблю отрезать головы мертвецам. Его очередь придет после того, как я покончу с тобой.       Тул атаковал без предупреждения, сразу заметив, что с этим противником сражаться намного сложнее, хоть и интереснее. Приходилось обходиться лишь одной левой рукой, тогда как копейщик искусно – даже слишком искусно – владел своим оружием, позволявшим ему держаться на расстоянии, парировать атаки и то и дело грозя проткнуть ничем не защищенный торс аргонианина насквозь. Вот только долго тянуть время он не мог, время редгарда истекало – и воин понимал это. В спешке аболиционист делал ошибки, каждая из которых подмечалась ловким Тулом и использовалась, чтобы склонить весы удачи в свою сторону.       Чешуйчатая броня аболициониста оказалась слишком прочной, чтобы поддаться когтям ящера, но кожаные части доспеха были слабее и вскоре покрылись глубокими царапинами, готовыми порваться при очередном сильном ударе. К тому же сухошкурые, сами не имея хвоста, почти никогда не понимали, какое преимущество тот мог дать в бою – неожиданная подсечка лишила воина равновесия, вынудив потерять несколько драгоценных мгновений. А затем удар когтей с разворота разодрал длинную, во все предплечье, кожаную перчатку, и то, что находилось под ней. Копейщику пришлось держать свое оружие одной правой рукой, беспомощно пытаясь нашарить искалеченной конечностью висящую на поясе сумку, в которой, вероятно, лежало целебное зелье. Но даже расстегнуть ее сейчас у него не выходило, а давать врагу время на лечение темный ящер не собирался. Зато у Тула появилось время на собственное лечение, чем он и воспользовался, вытянув из врага еще часть его жизненной силы – боль от раны почти прошла, а раненая рука вновь могла двигаться.       Теперь уже ящер обрушил на своего врага град ударов, от которых аболиционист мог лишь кое-как обороняться – его кожаная броня на руках стремительно превращалась в кровавые лохмотья, хотя шлем еще достойно держался. Очередное крадущее жизнь заклинание заставило воина пошатнуться, Тул вновь зашипел, что для него обозначало довольный смех – и приготовился завершить этот бой серией стремительных ударов, должных окончательно сломить врага. А уже затем можно было вырвать у того из рук это прекрасное копье и наглядно показать, что может сделать это орудие в руках темного ящера. Месть за тот подлый удар будет жестокой...       Раненый аболиционист принялся отступать, неуклюже прикрываясь древком копья, а вторую, раненую руку, тянул к своему врагу. Просто тянулся окровавленной ладонью, в которой не было ни оружия, ни заклинания, словно стремился оттолкнуть неумолимо надвигающуюся смерть. Тул очень жалел, что не видит при этом его глаз, скрытых за уродливыми окулярами шлема, а сам жест выглядел настолько забавным, что он даже подыграл ему, позволив этой ладони лечь на его торс, покрытый и своей, и чужой кровью. И в тот же миг он понял, что недооценил врага – незнакомые чары, которые не были даже заклинанием, пронзили его тело, разлились по нему во все стороны. А затем пришла слабость, чудовищное изнеможение – такое, что Тул просто осел на землю, не в силах двинуться с места. Он лишь завороженно смотрел, как почти поверженный противник медленно, через боль, сжимает свое копье обеими руками и отводит назад для решающего удара. Удара, который подобно грому отозвался в теле ящера, обратившись волной мучительной боли и агонии. Сквозь застилающую глаза кровавую пелену, темный ящер видел, как аболиционист оставляет свое оружие торчать в его теле и неверными шагами спешит куда-то прочь – скорее всего, спасать своего ничтожного приятеля, душа которого так и не досталась Ситису. Он, Тул, проиграл. Прибитый к земле ударом копья, он мог лишь смотреть в это чужое для него небо, едва различая вышедший из-за облака тонкий серп красной луны и чувствовать, как немеет тело, и душа вот-вот отправится в ледяные объятия великой Тьмы. Напоследок он вспомнил и осознал уловку, из-за которой проиграл: то было благословение, дарованное богами людям, завоевавшим весь этот обширный континент от края и до края. Этот имперец просто выпил досуха его силы, хитростью одолев там, где не могла помочь сила оружия. От этой мысли окровавленные клыки Тула оскалились в невеселой усмешке. И его последней мыслью стала уверенность в том, во что он всегда свято верил: всегда и везде побеждает сильнейший.