Большой снежный кот

Хана — прекрасное имя. Оно значит «первая», «единственная», даже может звучать как «любимая богом», но также Хана означает — «одинокая». Именно такой и была вся её жизнь в этой пропахшей таблетками и капельницами больничной палате. Она жила здесь почти с самого своего рождения. В детстве Хана искренне верила в сказки врачей, что скоро поправится и вернётся домой. Искренне верила… До того момента, когда это «домой» не стало для нее чем-то совсем недостижимым, чем-то похожим на сон. Наивный, но чудесный сон маленькой девочки, все ещё верящей, что чудо случится… Пока её сверстники бегали под падающим и кружащимся белым предновогодним снегом, лепили снеговиков, кидали друг в друга снежки и радовались жизни. Пока они росли, влюблялись, дарили друг другу подарки, любовь и счастье. Пока люди вокруг жили свою, пускай даже наполненную трудностями жизнь. Чхве Хана была лишь растением на подоконнике центральной Сеульской больницы. Её лишь изредка навещала мать, принося тетради, книги, различные учебники и что-нибудь вкусное. Что-нибудь, чего нельзя было найти в этой больнице. Точнее, в этой самой палате, так как даже её Хана покидала довольно редко и то только на каталке. Порок сердца — такая смешная вещь. Ее всегда забавляло слово «порок». Оно звучало почти так же, как слово «грех». В подростковом возрасте Хана даже то и дело шутила, выдавая что-то вроде: «О нет, мое сердце порочно». Но… По правде говоря, ей уже давно было совсем не смешно… И словосочетание «порок сердца» звучало для нее совсем не как слова «грех» и «порицание», а как слова «проклятие», «обречённость» и «смерть». Для неё фраза: «у меня порок сердца» звучала как: «я скоро умру». Со временем и её семья поняла это… Раньше Хана часто видела родителей, однако папа так много работал, что появлялся только в праздники, а мама приходила два раза в неделю, а до этого — даже пару раз в день… Хана видела, что родителям было тяжело, но окончательно поняла это совсем недавно. Сейчас все члены её семьи были на грани. На той же самой, на которой была и её жизнь. Отец так верил, что пересадка сердца спасет её. Так верил в чудо, что оно случилось. Операция действительно помогла. Хана проснулась после операции без чувства боли… Тогда улыбки не сходили с лиц самых любимых для неё людей… Однако уже через пару дней все стало только хуже. С операции прошло почти пять лет, и с каждым днём Хана была все ближе и ближе к смерти. Она чувствовала это… Молодой врач по фамилии Бан сказал, что её сердце — как часы с ручным заводом, у которых сломалась заводная коронка. Эти часы все ещё идут, и никто не знает, когда именно они остановятся. Но Хана точно знала, когда стрелки этих часов застынут и остановятся навсегда. Она всегда старалась не возвращаться к своим воспоминаниям, потому что было слишком грустно и больно признавать, что последние пять лет она даже родителям уже не нужна… Все просто потому, что все пошло не по плану… Отец нырнул с головой в работу, он больше не приходил, не звонил и даже не писал ей смс. А мама заглядывала всего на пару минут с дежурной улыбкой и фразой: «Поправляйся, доченька»… Растаявшей льдинкой хочу обернуться, Скользнуть хоть на миг по лицу твоему. Во тьме раствориться и неба коснуться, Как жаль, что мне хочется, но не могу. Босыми ногами по снегу мечтаю Пройтись и потрогать снежинку рукой. И только в мечтах я, как птица, летаю. Раз я не могу, то пусть кто-то другой В охапку притащит пушистого снега, Я вылеплю кругленький, белый комок. Мяукнет он, станет моим оберегом. От боли и слёз, как лекарства глоток. Жаль, время моё утекает сквозь пальцы, Последний в дороге моей поворот. Пусть в мире другом я не стану скитальцем, Ведь встретит меня там большой снежный кот. — Это так красиво, — низкий мужской голос ворвался в её тихий, наполненный мыслями мир, словно ветер в распахнутое окно. Это был Ли Ёнбок, он работал здесь без году неделю, но заходил так часто, что Хана иногда думала, а не задумал ли что этот странный медбрат. По правде говоря, она была ему безумно рада, потому что только он слушал всё, что она говорит, и читал всё, что она пишет. — Я же так от инфаркта умру, — тяжело выдохнула Хана, показательно хватаясь за сердце. — Да бросьте вы эти глупости, госпожа Чхве, — он повторил действие за ней и добавил, — моё сердце разорвется раньше от ваших грустных стихов. — Да ну тебя, — фыркнула она. Ёнбок словно ластиком стёр улыбку со своего лица и зачитал то, что она писала не так давно: Любовь — диковинное слово, Как горный каменный цветок. Оно знакомо мне и ново, В душе оно даёт росток. Любовь — небесное творенье, Она прекрасна и нежна. Сердец и чувств переплетенье, Жаль, мне не ведома она. — Прекрати! — воскликнула Хана и что есть сил шлёпнула его ладошкой по груди, но Ёнбок даже не пошатнулся. Его низкий, но отчего-то такой забавный, будто бы немного детский смех наполнил палату. — Ей-богу, это нужно издавать! И я, между прочим, не шучу, — он присел на табурет, что стоял рядом с кроватью, и принялся заправлять за уши пряди волос, которые минутой ранее спадали на лоб, обрамляя его лицо. — Я не успею… — вздохнула Хана, уставившись на него. Она изучала его лицо всякий раз, когда он заходил в её палату. Нет, не потому что никак не могла его запомнить, но и не потому что он ей нравился. Его лицо казалось ей немного странным. Будто бы немного детское и такое невинное. Почти симметричные большие карие глаза с длиннющими ресницами, невероятно милая складка под глазами. У неё тоже такая была, хотя многие, оказывается, такую штучку и вовсе для красоты рисовали, но вот название этой складки в её голове всегда куда-то девалось в самый важный момент. Его лицо украшали ровный нос, пухлые губы и удивительная россыпь веснушек. Ей-богу, накрасить его и одеть в платье — сошёл бы за женщину, ещё бы никто и не поверил, что Ёнбок — мужчина, аккурат до тех пор, пока он не начинал говорить… Его голос абсолютно не вязался с его нежной женственно-детской внешностью. — Красивый? — спросил он, и Хана в очередной раз вздохнула, какой же сильный контраст получался между его очаровательным лицом и суровым низким голосом. — Ну, нормальный, — она всегда отвечала на этот вопрос именно так, изо дня в день, каждый раз. Был ли он красивым? Наверное, да, но ей было не до глупых мечтаний о любви, всё, что романтичного в ней было — это её стихи. — Так как у нас тут снова произошло отключение от вселенной для изучения длины моих ресниц, в следующий раз приду с линейкой, чтобы сразу измерить, — попытался пошутить Ёнбок, — а теперь шутки в сторону. Я повторю ещё раз то, что сказал ранее. Стихи твои нужно издать, они же действительно прекрасны. — Не издам я их, — проворчала она, но голос скрипнул немного неестественно и жутковато, даже ей самой показалось, что за этим должны были последовать минимум получасовые слёзы, но Хана просто пробубнила, — я не проснусь завтра утром. — Между прочим, посмертные произведения… — он не договорил, не успел, прямо в его лицо прилетела подушка, заставляя громко охнуть.— Это нападение на работника больницы? — Вот, забирай и публикуй! — выкрикнула она и замахнулась второй подушкой, но не стала кидать, увидев, как он выставил руки вперёд, мол, сдаюсь, помилуйте. — Тогда давай я исполню любую твою мечту, если она реализуема, а ты дашь мне опубликовать свои стихи, — его голос звучал так серьёзно, что на мгновение заставил её задуматься. Чего же она хотела больше всего? Чего могла хотеть девушка двадцати лет отроду? Любви? Нет… Хана хотела другого. Совсем другого. — Скажешь, когда надумаешь, — он улыбнулся и, встав с табурета, протянул ей подушку. Ёнбок сделал несколько шагов в сторону двери, когда она выкрикнула: — Хочу пойти в лес! Он обернулся, его и без того большие глаза округлились, прямые брови изогнулись дугой, лицо вопросительно вытянулось. — В лес? Зимой? Зачем? — он задавал вопросы один за другим, словно спрашивал не только её, но и себя самого. — Не ради снега же? Ты не шутишь? Не может такого быть. Хана просто кивала. Кивала, потому что никогда в жизни ничего не хотела так сильно, как увидеть снег. Не из окна, не на видео, не на картинках книг или фото в соцсетях. Она хотела хоть раз в жизни увидеть снег, прикоснуться к нему, понять, насколько он на самом деле холодный, слепить снеговика, сделать снежного ангела, упасть в сугроб. Она хотела увидеть снег, даже зная, что это, возможно, её последняя и единственная радость в жизни. — Я не… — вздохнул он. — Это… — У меня день рождения! — выпалила она, надеясь, что это чудом сработает, как в мультфильме про принцессу из башни. — И я уверена, что ты тоже понимаешь, что моё сердце не продержится и недели, ты же видел результаты обследования, так что… Она подскочила с кровати, цепляясь за глупую надежду на исполнение не менее глупой по меркам других людей мечты. Она подбежала к нему и, схватив его ладонь, приложила её к своей груди, туда, где уже с трудом билось когда-то чужое сердце. — Чувствуешь? Оно уже почти не бьётся, просто позволь мне… Он вздохнул и приложил указательный палец к её губам, медленно убрал руку от груди и вздохнул. Ёнбок вышел из палаты молча, и через секунду в неё влетела взволнованная медсестра. Джугён, красотка, каких ещё поискать, с умопомрачительной фигурой, которую абсолютно не скрывал больничный халат. Она была очень доброй, но ужасно суетливой. — Это ты чего такого учудила, что Ёнбок отсюда вылетел, как ошпаренный? Неужто ты… — она вздохнула громко и нарочито томно и шепотом уточнила, будто на всякий случай. — Наконец-то уронила его на свою койку и начала ёрзать, потираясь о его… — Джугён, прекратите уже эти свои глупости, — раздался голос доктора за её спиной, и она подпрыгнула, а следом за ней и её большие груди, чуть было не покинувшие халат сквозь огромный вырез. Доктор Бан недовольно вздохнул и, обогнув наигранно вздыхающую от испуга медсестру, оказался напротив Ханы. — Не слушайте эту умолишённую женщину, у неё в голове только разврат и… — И ваши горячие руки, скользящие по моим бёдрам. — хихикнула та за его спиной и быстро скрылась в дверном проёме, пока он не кинул в неё чего-нибудь потяжелее подушки. — Донора нет? — спросила Хана без всякой надежды, просто смотря в сторону. Иногда ей казалось, что доктор Бан уже привык, что она никогда не смотрит на его лицо, поэтому не кивал, а отвечал словами. Но вот сегодня он просто молчал… Это молчание было больше, чем слова. Оно значило, что больше нет никакой надежды. Для неё нет… — Всё хорошо, я прожила целых двадцать лет, так что... Он обнял её внезапно и крепко. Хана чуть не завизжала от неожиданности, но не стала толкаться, кричать или бить его. Слёзы крупными каплями упали на её плечо. Он плакал. Плакал от того, что тоже понимал, что она не проживёт до конца этой недели. Понимал, что его: «Я обязательно спасу тебя!» теперь только слова. Он не смог… Но Хана не винила его, как и не винила своих родителей. Она очень хорошо понимала, что никто не виноват в том, что она родилась такой. Совсем никто, даже она сама… — Я… — попытался сказать он сквозь слёзы. — Я… — Всё в порядке, — её голос звучал спокойно и ровно, что было неожиданно для неё самой. Он отстранился и ахнул. Нельзя быть готовым к смерти, нельзя быть спокойным, когда у тебя осталась всего пара дней, но Хана не плакала. Ведь стоило ей заплакать — и её сердце разрывалось на тысячи кусочков, вот насколько сильной была боль. Сейчас она улыбалась. Улыбалась ему изо всех своих сил, пытаясь своим видом заставить его поверить, что всё хорошо. Что всё ещё будет хорошо, просто нужно подождать… Она улыбалась, словно пыталась доказать всем вокруг что справится, что дождётся своего чуда. И, кажется, доктор Бан верил ей. Он вытер слёзы и вроде бы тоже успокоился. Они просидели так ещё несколько минут, улыбаясь друг другу из последних сил. А затем он ушёл. Доктор Бан, казалось, больше всех переживал за её жизнь… Стоило двери за ним закрыться, как сердце ударило с такой силой, что она зажала рот руками, лишь бы не закричать от боли, пронизывающей грудь. Слёзы покатились по щекам, и дыхание сменилось тяжёлыми хрипящими всхлипами. Она сползла на пол, склоняясь головой к коленям. Сердце билось о грудную клетку, болезненно отдавая в межреберье. Хана даже не могла вздохнуть. Воздух застрял где-то на пути к лёгким. Слишком близко… Её смерть… Кажется, она уже на пороге… В глазах поплыло, звуки смешались, собираясь в тяжёлые удары чего-то металлического друг о друга, затем этот звук стал глухим. Глухим ритмичным ударом. Бам… Бам… Бам… Несколько громких шагов прозвучали сквозь протяжный гул, и тёплые руки схватили её за плечи. Персиковый запах, сладкий, почти конфетный аромат окутал её. Хана ни за что бы не спутала этот запах. Так пах только Ёнбок. Он всегда жевал персиковые карамельки, разгрызая их с жутким хрустящим звуком. А ещё он всегда мазал руки кремом, который тоже пах персиком. Так что если кто-то в этой больнице и пах так, то только медбрат Ли. Если её время покинуть этот мир действительно уже пришло, то Хана смело могла признаться в том, что она рада. Рада тому, что встретила таких людей, как Джугён, доктор Бан и Ёнбок. Даже не смотря на то, что тот появился в её жизни совсем недавно. — Дыши, — низкий голос пробился сквозь гул в ушах, — ты ещё не увидела снег, так что дыши, Хана, дыши… Снег… Хочу увидеть снег… Хоть раз… Хотя бы один единственный раз… Она вторила это мысленно, сосредотачиваясь на словах, а не на своём сердце, и эта жгучая невыносимая боль слегка утихла. Только тогда Хана поняла, что Ёнбок обнимает её. Тихонько… Едва ощутимо… Она открыла глаза, его лицо было так близко, что она ойкнула и уткнулась носом в его плечо. Кажется, это развеселило его, потому что он сначала вздохнул, будто бы с облегчением, а затем неловко засмеялся. Неловко было им обоим, вот в этом Хана была уверена на все сто, но, несмотря на щёки, которые полыхали, она всё же спросила: — Правда, поведешь меня смотреть на снег? — Да, но доживи до полуночи, — еле слышно ответил он, наконец разжимая объятия. Его голос прозвучал слишком тихо, но слова разобрать удалось. — А почему до полуночи? — удивилась Хана, слегка отодвигаясь. К её удивлению, его лицо не выглядело смущённым, да и взволнованным, не смотря на слегка подрагивающий тихий и низкий голос, он выглядел до невозможного спокойным. — Твой врач сменится, и можно будет сбежать… — он вздохнул тяжело, будто это он сейчас не мог дышать, будто именно он минутой ранее был на пороге смерти. Его рука ухватила её за запястье и потянула вверх. Хана приподнялась от пола всего на пару сантиметров, и Ёнбок легко подхватил её на руки. Он всегда делал так, если она сидела на полу или подоконнике. — Не пугайся только, но мне сейчас нужно будет уйти, а потом я вернусь, где-то к полуночи, так что жди меня и не умирай. — он аккуратно усадил её на больничную койку и добавил: — Мне нужно найти вещи, у тебя же нет ни обуви, ни куртки. Ёнбок приложил ладонь к её ступне, словно пытаясь определить размер ноги. Хана просто смотрела на его лицо, как и всегда, разглядывая звёздную россыпь веснушек. Они правда напоминали ей звёзды, которые она видела только на картинках. Ёнбок осмотрел её внимательно, несколько раз кивнул, как будто самому себе что-то подтвердив, и пошёл к двери. — Только дождись! — кинул он напоследок и вышел из палаты. Хана сидела, смотря на часы. Была только половина третьего, а значит, ждать ещё долго. Она потянулась к смартфону, что лежал на тумбочке рядом с койкой… И ничего. Утром наступит Рождество, а сегодня её день рождения. Но… Неужели забыли? Забыли, что их единственной дочери уже двадцать лет? Или решили, что уже поздно поздравлять? «Сомневаюсь, что она доживет до пятнадцати лет». — Раздался голос доктора Кима, который лечил её в детстве. Она не хотела вспоминать тот день, не сегодня, не сейчас… Но он всплыл в её памяти так резко, что Хана не сумела от него огородиться. *** — Ты с ума сошел? Чхве Хансок! Тебе нужно взять себя в руки! — мама кричала на кухне. Хана бежала по ступенькам со второго этажа так быстро, как могла. Ей было всего пять лет, но она уже очень хорошо знала, как мама кричала на папу, когда папа пил слишком много «лекарства от работы». Хана действительно не понимала, почему папа так много пил этой штуки, и пообещала, что никогда не будет пить это лекарство, и работа её тоже не очень-то интересовала. — Что я буду делать, если на нас подадут в суд, он пострадал на работе из-за моей халатности! — громко кричал папа, — Арин, ты понимаешь, что бизнесу конец, если это дело уйдёт в суд? — Папа, я так рада, что ты уже дома! — крикнула Хана. Отец обернулся, улыбаясь и протягивая руки для объятий. Он всегда называл её благословением, ярким солнцем и светом его жизни. — Папоч… — ноги подкосило, и она рухнула на колени. Из глаз хлынули слёзы, когда где-то посередине груди стало невыносимо больно. Она схватилась за грудную клетку. В глазах потемнело, мама что-то кричала… Кто-то тряс её за плечи… Больно… Она пыталась что-то сказать, открыть глаза, но невыносимая боль будто рвала на маленькие кусочки что-то внутри ее маленького тельца. Рот открывался лишь чтобы схватить воздух или вскрикнуть… Вокруг внезапно стало темно и холодно. Холодно, темно и страшно. И ужасно пусто. Хана почувствовала, будто кто-то ударил её в грудь. Снова боль, но уже другая, колючая, ноющая, но не страшная. Ещё раз — и мир, затянутый чёрным цветом, наполнился звуками. — Доктор Ким, что с ней? — голос папы звучал как-то по-другому, не так, как всегда, но ей никак не удавалось понять, как именно звучал его голос. Дальше Хана уже не разбирала слов и звуков, ей так сильно хотелось спать… У неё не было сил для чего-то кроме сна… Когда она открыла глаза, в окошко пробивался яркий солнечный свет. Кажется, в этом году обещали снег к Рождеству, а значит, она наконец-то сможет слепить с папой большого снежного кота, который забирает всё плохое, когда его касаются солнечные лучи. Было странно, но ей в самом деле нравилось, что папа говорил ей о том, как снег превращается в воду и уносит с собой всё-всё плохое, что есть в этом мире. И она безумно хотела увидеть этого волшебного снежного кота. — Порок сердца? — её слух уловил мамин взволнованный голос где-то в стороне. — К сожалению, я сомневаюсь, что она доживет до пятнадцати лет… — незнакомый голос заставил Хану повернуть голову на звук. Мама стояла у окна напротив мужчины в белом халате. Она смотрела на него как-то странно, словно он был ей что-то должен, но, похоже, он не собирался ей это отдавать. — Сделайте что-нибудь, умоляю вас. — мама заплакала и встала на колени. Хана с трудом могла пошевелиться, даже сказать. Но она попыталась… — Мамочка, не плачь… Всё, что смогла произнести она — это маленькую просьбу. Хана так не любила, когда мама плакала. Но с тех самых пор мамино лицо почти всегда было в слезах. Каждый день, всякий раз, приходя к ней… — Мы слепим снежного кота в следующем году, — уверял её папа. Ей не хотелось оставаться в этой палате, но мама почти всегда была рядом, так что было не так страшно и одиноко… Но через год папа снова пообещал слепить снежного кота, когда ей будет семь… Потом восемь… Девять… Десять… Одиннадцать… — Давай ты поскорее поправишься, и мы слепим и кота, и кошку. — вот, что он сказал ей в пятнадцать лет. Это было его последнее обещание… ***— Теперь у тебя новое сердце, так что ты скоро поправишься, — радовалась мама, но её радость была недолгой. — Первичная дисфункция, — вздохнул врач, — но это ещё не вся проблема, её организм отторгает донорское сердце, боюсь, ей придётся провести остаток своих дней здесь или найти нового донора. Эти слова стали её смертным приговором. С того дня отец больше не приходил. Мама защищала его, говоря, что он много работает, потому что лечение их любимой доченьки очень дорогое… *** Хана чувствовала себя виноватой. Она разрушила их планы, их жизнь, разрушила всё… Она всё ещё помнила, как мама с папой мечтали о путешествии всей семьёй куда-нибудь в Грецию… Но это было так давно… Проблему удалось устранить, но её новый приговор — сердечная дисфункция… Работа клапанов нарушена, желудочки плохо сокращаются. Решение пришло быстро — вторая пересадка. И сегодня, в свой двадцатый день рождения, продержавшись пять лет, она узнала, что выхода больше нет. Донор не появится внезапно. Такого не бывает, а значит… Хана взглянула на часы. Было всего шесть. Она взяла блокнот и начала писать: Могла ли я, скажи, на милость Господь мой, Бог, дай мне ответ, Как грешник впасть в твою немилость И что со мною, если нет? За что мой мир наполнен болью? За что страдают все вокруг. Ты одарил меня любовью И отнял всё, что было вдруг. Зачем смотрю на это небо Сквозь закалённое стекло? Надежду на спасение мне бы, Но не доступно мне оно. Позволь мне просто попрощаться И хоть на миг обнять отца. Тогда смогла бы распрощаться С той болью, коей нет конца. Хана отложила ручку и перевернула страницу. Отчего-то идея отдать свои стихи Ёнбоку казалась ей хорошей, так что она открыла самую последнюю страницу и принялась писать небольшое послание для него, даже не надеясь на то, что он поймёт эти строки. Просто почему-то очень сильно захотелось… Она задумалась, вспоминая как назвалось то лекарство, которое часто принимал папа… Сладкий запах персика, словно алкоголь, В чёрный ящик памяти прячет мою боль. С россыпью веснушек на твоих щеках Исчезает грусть моя и уходит страх. Мягкие касания твоих тёплых рук Возвращают к жизни, дарят сердца стук. Если в моих силах пару лет прожить, То всю жизнь хотела б лишь тебя любить. — Какой дикий ужас, — фыркнула Хана и расхохоталась. Интересно, когда он увидит это послание? Когда её сердце уже перестанет биться или всё-таки до? Время ужасно тянулось. Она подумала, что в её жизни время впервые тянется так долго. Однажды Хана смотрела десятичасовое видео путешествия по Африке, и ей оно казалось таким же долгим. Чуть позже Джугён принесла ужин и принялась рассказывать подробности очередного рандеву с новым санитаром. Иногда Хана думала, ей-богу, эту сумасшедшую женщину необходимо изолировать от общества. Судя по рассказам, Джугён уже перещупала агрегаты всех мужчин, работающих в больнице, кроме доктора Бана и Ёнбока. Второй был явно не в её вкусе, а вот доктор Бан всем своим видом давал понять, что к этой нимфоманке он под юбку не полезет. Хотя эту чокнутую точно не остановить! Джугён изощрялась как могла: то грудь свою как бы ненароком напоказ выставит, то задницей об него потрётся, один раз и вовсе намерено трусишки свои сняла и ручку в кабинете уронила. Наклонилась, демонстрируя все свои женские прелести, а он и глазом не повёл. Так что решила она, что доктор по мальчикам. Хотя Хана была уверена, что Джугён ему на самом деле ужасно нравилась, ей несколько раз даже довелось увидеть, как он смотрит на эту пышногрудую красотку и вздыхает, и не будто бы «сколько можно», а словно как-то иначе. Хотя, что кто-то вроде Ханы мог знать о любви. — Слушай, а давай я попрошу Ёнбока поработать языком? — внезапно спросила Джугён, и Хана подавилась супом, который всё это время пыталась доесть. Так хотелось ложкой в лоб эту шутницу стукнуть, но Джугён так громко хохотала, что Хана оставила эти мысли при себе. Какие, мать его, ласки, даже думать о таком ужасно. По правде, Хана даже никогда не то что не целовалась, не думала даже о таком. От одной мысли, что чей-то язык окажется у неё во рту, тошнота подступала к горлу. Чего уже говорить о всяких вещах вроде секса, если от мысли о поцелуе Хана уже была готова бежать к белому другу, крепко его обнимая. А вот Джугён нравились все эти нежности и всякие поцелуи, она правда называла это «сосаться». Ужасное и некрасивое слово. Хана была абсолютно уверена, что не повторит что-то такое, тем более прилюдно, ну а Джугён могла крикнуть на всю больницу: — Чонин, давай сосаться! Хана сама никогда не видела доктора Яна, но Джугён говорила, что он невероятно красив и горяч, что бы это в её понимании не значило. Интересно, будь её жизнь другой, думала бы она о накачанных руках доктора Бана, о которых почти без умолку трещала Джугён, или бы ей хотелось обратить внимание на это чудо с длинными ресницами и веснушками, или, может быть, доктор Ян был бы более привлекательным для неё? Чего бы ей хотелось, будь она здорова? Хорошей работы и любящего парня или приключений? Или, может, её душа требовала бы разврата? Или может, и вовсе знаний? Будь Хана другой, какой бы она была? К сожалению, у неё совсем не было ответов на все те вопросы, что крутились в её голове, пока довольная Джугён рассказывала о своих похождениях. — Интересно, а все люди перед смертью думают о том, какими бы они были, будь всё иначе? — спросила она вслух, невольно заставив собеседницу замолчать. — Ты чего это вдруг? — спросила только что веселящаяся Джугён взволнованным голосом. — Какой умирать, в свой же день рождения? Я тебе с утра завтра торт принесу и запечённую индейку, я ради этого даже посмотрела кучищу видео-уроков, ты просто представь картину: «я и готовка!» Смешно? Так что даже не думай умирать! А то кого я завтра буду травить индейкой? Хана кивнула, ей было жаль говорить подруге, что едва ли доживёт до утра, а ведь она на самом деле считала Джугён своим близким человеком. Но как бы не хотелось думать о тортике, Хана уже давно чувствовала, что не доживёт до утра. Хотелось верить, что это не так, но интуиция буквально кричала, что финал её истории уже близко. Однако, несмотря на это, хотелось всё-таки дождаться домашней еды от Джугён. Действительно хотелось бы получить торт на день рождения, а в подарок настоящего котёнка, пушистого и милого. Увидеть ёлку, под которой стоят рождественские подарки, украшенную звёздами и стеклянными игрушками. Она вздохнула, потирая нос. — Хочешь, подарю тебе плюшевого кота? Лису? Собаку? — спросила Джугён, словно читая её мысли. — Хочу кота… Белого… — Принято! Большой белый кот. Ох и огребём мы с тобой по первое число от доктора Бана. Они обе рассмеялись. Кажется, это был прекрасный план — умереть от рук доктора Бана. По крайней мере, он устраивал всех, наверное, кроме его самого. Когда Джугён ушла, Хана позволила себе немного поспать, до прихода Ёнбока было ещё очень много времени. Листать новые видео о путешествии и читать книги ей не хотелось, а вот поспать было бы неплохо. Так что она устроилась поудобнее и задремала. Когда она открыла глаза, напротив неё на табурете деловито восседал большой белый кот с янтарными глазищами, каждый размером с немаленькую такую мандаринку. Казалось, этот огромный кот был в половину её роста, а то и больше, и он с большим трудом помещался на табурете. От него пахло холодом и чем-то сладким. Чем-то похожим на персиковое мороженое. Кот мурлыкнул и прыгнул к ней на колени. Несмотря на свой огромный по меркам обычных котов размер, он казался ей совсем невесомым, будто и не кот вовсе, а самое настоящее облачко. Его шерсть была ужасно холодной, но очень приятной на ощупь. Как мамины волосы. Она вспомнила, как любила гладить маму перед сном. — Ты пришёл забрать мою боль? — спросила Хана, гладя кота по голове. Он мяукнул и принялся тереться о её ладонь холодным носом. Однако с каждым её прикосновением кот медленно таял, но талая вода не растекалась, не капала, а поднималась к потолку круглыми каплями, собираясь в удивительные формы: звёздочек, цветов, кошачьих лапок и только затем испарялась без следа. Очарованная зрелищем, Хана смотрела в потолок, разглядывая эти причудливые волшебные капли. Когда она поняла, что её ладони касается нечто тёплое, то тут же открыла глаза, устремив взгляд к своим рукам. Лежа головой на её коленях, спал Ёнбок, его крашеные в светлый волосы спадали на лицо, пряча его закрытые глаза, украшенные огромными ресницами. Он тихонько посапывал, крепко держа в руках одеяло, которым частично её накрыл. Кажется, он уже давно пришёл за ней, но, отчего-то решив не будить, уснул и сам. — Вот ты какой, большой снежный кот, — еле слышно хихикнула Хана, и Ёнбок подскочил, озадаченно хлопая ресницами. — Вашу ж мать, я что, уснул? — прохрипел он и закашлял, смотря на часы, на которых была уже почти полночь. — Так… — заторопился он, хватая пакет с вещами с пола и укладывая его на койку. — Вот тут штаны, вроде тёплые, но я не уверен. Ещё носки, свитер, естественно куртка, обувь и шарф. Её глаза округлились. — Прости, что одежда мужская, попросил друга одолжить, у вас примерно похожее телосложение, но может быть великовато, потому что он повыше ростом, не было времени заскочить в магазин за женской одеждой, — словно оправдался он и поспешил за дверь. — Постучишь, как оденешься. Она сидела какое-то время просто выпучив глаза, но только до тех пор, пока он не скрылся за дверью. Хана встала с койки и, вытащив из пакета одежду, натянула утеплённые джинсы поверх больничных пижамных штанов, однако, несмотря на это, они оказались немного великоваты, хорошо, что Ёнбок притащил ещё и ремень. Вот только ей пришлось потратить несколько минут, чтобы вдеть его в петли и нормально затянуть. Она видела, как это делается, но сама ни разу ремнём не пользовалась. Со свитером и всем остальным дела обстояли проще, так что она без особого труда влезла в оставшуюся одежду. Правда, вот обувь была совсем не удобная, но чего не сделаешь ради снега. Ещё шаги в обуви оказались такими громкими, что ей даже не пришлось стучать в дверь. Ёнбок понял, что Хана готова просто по этому жуткому топоту. Он занырнул обратно в палату, негромко сказав: — Надевай капюшон и идёшь за мной, смотри под ноги, голову не поднимай, если кто-то поймёт, что это ты, мы оба получим по полной программе и никакого снега. — Да! — выпалила Хана, натянула капюшон так, что сама с трудом разбирала, куда идти. Сердце колотилось о грудную клетку, но не больно, а как-то иначе. Удивительное чувство, которое почему-то ей нравилось. — Медбрат Ли, — прозвучал незнакомый мужской голос, — ты чего ещё здесь? Хана остановилась позади, почти вжимаясь лицом в спину Ёнбока, в надежде, что на сей раз повезёт. — Да я что-то задремал в сестринской, только очухался, — смеясь, ответил он. Когда Ёнбок снова сделал шаг вперёд, она тут же последовала за ним шаг в шаг, боясь приподнять глаза, да хоть как-то вообще выдать себя. Но эти проклятущие шаги в неудобной обуви, казалось вот-вот ее сдадут с потрохами. Они прошли сквозь металлическую дверь. — Здесь можно спокойно идти, — сказал он, останавливаясь, — это служебная лестница, выйдем к парковке, там машина. — Хорошо, — всё, что смогла произнести она в ответ. Быстрым шагом они спустились с восьмого этажа и вышли на крытую автостоянку. Уже не было так страшно, но Хана всё ещё натягивала на лицо капюшон. Интересно, всегда ли декабрь был таким холодным? Потому что стоило открыть дверь, как её нос замёрз, а это они ещё даже не выехали с крытой парковки, на которой явно теплее, чем снаружи. Ёнбок открыл ей дверь, и Хана улеглась на заднее сиденье. Он кивнул и хихикнул, а это значило, что она правильно поняла и ей следовало спрятаться. В машине тоже было холодно, но постепенно становилось теплее. Она лежала на сиденье в ожидании, когда Ёнбок уже наконец-то скажет, что можно сесть. Двигатель завёлся, и машина тронулась с места. Хана так сильно вжалась в сиденье лицом, что с трудом дышала. Хоть бы не увидели, хоть бы… Мысль закралась в её голове: «Если она на рассвете действительно умрёт, что станет с ним?» Наверняка уволят, главное, чтобы не посадили в тюрьму. А если родители подадут на него в суд как за её убийство? Всего на мгновение, но хотелось остановить всё это. Выговор ведь лучше суда. — Можешь подняться, — уверенно сказал Ёнбок. — Слушай, а что будет с тобой потом? — тихо спросила она. — Разберусь сам, лучше не думай о таких вещах, — он ответил серьёзным голосом, пусть и на мгновение, но в нём было что-то похожее на грусть. Дальше они ехали молча. Почти в полной тишине, нарушаемой лишь протяжным гудением двигателя и периодическим щёлканьем поворотника. Хана просто смотрела в окно на мелькающие огни и летящий крупными хлопьями снег. Время словно замедлилось… Вместе со снегом, что падал за стеклом. И в этот раз этим самым стеклом было не больничное окно. — Приехали, дальше пешком, — прозвучал голос Ёнбока и заставил её подпрыгнуть на заднем сиденье так, что она легонько стукнулась о крышу салона. — Крышу-то не пробей, а то машину я тоже одолжил у друга. Она кивнула и поспешила выбраться наружу, сразу же, как он открыл дверь. Холодный воздух встретил её не очень дружелюбно, тут же опаляя жгучим морозом щёки и нос. Хана натянула шарф так, что было видно одни глаза. Ёнбок рассмеялся, видимо, со стороны это выглядело довольно комично. — Пойдём, я нашёл место, где можно лепить твоего снежного кота, варежки только надень, — сказал он и пошёл вперёд, добавив: — В карманах куртки. Хана быстро залезла в карманы и, нащупав какой-то фольгированный квадратик, вытащила его вместе с варежками. — Ёнбок, — окликнула она его, держа в руках найденный в кармане предмет. Он вздрогнул и буквально в два шага оказался рядом, отбирая из рук находку. — Это не моё! Это… — будто оправдывался он. — Чёртов Минхо, чтоб ему икалось! Хана засмеялась, когда он, чертыхаясь, спрятал предмет в карман, судя по его выражению лица, этого она точно видеть не должна была. Они медленно пошли вперёд, снег хрустел под ногами, вокруг пахло корой деревьев, снегом и чем-то ещё. — Слушай, Хана, — спросил Ёнбок, останавливаясь и повернувшись вполоборота, — ты действительно считаешь, что не доживёшь до утра? Она кивнула в ответ. Он сделал несколько шагов в её сторону и остановился напротив. — Что-то случилось? — спросила Хана, и отчего-то сердечко противно так ёкнуло. — Да вот думаю, насколько наивной можно быть, чтобы поехать с малознакомым мужчиной в лес, даже зная о своей скорой смерти. — Ты это к чему? — спросила она, делая шаг назад. Тяжёлый ком застрял в горле, и казалось, такой же ком был и в лёгких, стало тяжело дышать, но она понимала, что бежать некуда. — Ну, тебя могут изнасиловать, пустить на органы, — его голос звучал ниже обычного и это заставило её содрогнуться. — Но… П… По… — всё, что она смогла выдавить из себя, когда он подхватил её и закинул на плечо, резко развернулся и потащил в чащу леса. Правда же, не подумала… Изнасилует и бросит мёртвую в лесу или продаст органы, ведь единственный непригодный орган у неё — сердце. Сама виновата… Хана била его по спине руками, не сильно, будто просто напоминая, что она ещё жива, что у неё есть свои чувства и… И всё? А что ещё? Разве был хоть какой-то смысл сопротивляться? Хотелось плакать от глупости своей, от невозможности сделать что-то и от абсурдного желания сдаться. Только вот глаза были абсолютно сухими. Руки опустились сами собой, Хана просто обмякла и болталась на его плече, смотря на тень, оставляемую ими. Тень? Ночью? Два лёгких, почти детских хлопка по пуховику в районе задницы. И она уже стояла на земле, держась рукой за смеющегося Ёнбока, который присел на корточки, упираясь лицом в её живот. — Ты такая смешная… — не сдержался он. — Раз ты нашла презерватив в кармане куртки Минхо, я просто не мог не пошутить. Хотя признаюсь, в голову бы такое и не пришло. А ты ещё и сдалась, повисла как мешок муки на плече. — Дурак! — фыркнула Хана, чем ещё больше рассмешила Ёнбока. — Развернись просто, — еле произнёс он сквозь смех. Она сунула руки в карманы и обернулась. Сердце пропустило удар от картины, что предстала перед ней. На заснеженной поляне, частично укрытой кронами близлежащих деревьев, стояла невысокая белая искусственная ель, она уже слегка покрылась снегом, но это не скрывало ярких огоньков гирлянды. Хана сразу же заметила стеклянные звёздочки, шары и капли, висящие на ёлке. Такие, как в её сне про белого кота. Чуть ли не взвизгнув от восторга, она обернулась и обхватила только пытающегося встать с корточек Ёнбока, неожиданно для себя чмокнув его в нос. Он, видимо, совсем не ожидал такого поворота событий, так что вместе с ней рухнул в снег. В его глазах слегка отсвечивали огоньки ёлки, и в этот момент глаза Ёнбока показались ей янтарными. Как у того снежного кота в её сне. Вот уж забавное совпадение… Похлопав себя по щекам, Хана слезла с явно веселящего организатора её побега. У неё не хватило бы слов, да и её стихов не хватило бы, чтобы оплатить исполнение её детской мечты. Для неё самой эта мечта увидеть снег была бесценной. — Спасибо, — всё же произнесла она, протягивая руку валяющемуся в снегу Ёнбоку. — Ты разрешила мне опубликовать твои стихи, так что это уже само по себе не равноценно, поэтому я притащил сюда ещё и ёлку, чтобы хоть как-то сравнять с тобой счёт. Её действительно удивило то, что её стихи стоили больше, чем исполнение мечты всей её жизни. Ёнбок встал, отряхиваясь, а затем набрал в руки снега, формируя маленький шарик. — Ну же! — воскликнул он. — Иди сюда, нам нужен снежный кот до рассвета! Хана поспешила повторить за ним и присела на корточки, скатывая шарик размером с небольшую медовую дыню. — Отлично, две лапы есть, — уверенно сказал Ёнбок, — ещё две нужно, а я пока скатаю ком для туловища. Хана кивнула, усиленно пытаясь скатать ещё два точно таких же снежных кома и когда она закончила, Ёнбок был уже рядом, прикатив к ней крупный снежный ком. — Так, — его низкий голос звучал задумчиво, — давай кота у ёлки поставим? Хана кивнула и, взяв два кома лапок, поспешила к ели. Ёнбок опередил её, ставя на снег ещё два снежных шарика, а затем взял из её рук два других и, установив рядом, уверенно сказал: — Собери снега для ушек. Хана тут же отбежала, нагребая в ладони снега. Когда она вернулась, на большом снежном коме уже появилась мордашка. — Камушки для аквариума, — хихикнул Ёнбок, — стащил со стола доктора Бана. Она расхохоталась, представляя, как доктор Бан хватает его за загривок и тащит по коридору, отчитывая за воровство аквариумных камней. Когда ушки были готовы, Хана ярко улыбнулась. Ведь теперь перед ними, прямо под елью, украшенной гирляндой, стоял снежный ком на четырёх лапках, с чёрными круглыми глазками и кошачьими ушками. — Загадаем ему желания на следующий год? — спросил Ёнбок, и Хана кивнула, медленно подойдя к снежному коту, присаживаясь на корточки и наклоняясь к холодному кошачьему уху. — Знаешь… Всё, о чём я мечтала, — прошептала она, — прикоснуться к снегу, а ты позволил мне коснуться своего снежного сердца. Я очень хочу, чтобы мы встретились вновь, в моей следующей жизни… Позволь мне, снежный кот, встретить тебя ещё хоть раз. — Готово? — громко спросил Ёнбок, закрывающий уши. Было забавно, что он делал вид, что абсолютно не подслушивал то, что она говорила снежному коту. Хана отошла подальше и закрыла уши руками. Ёнбок же, напротив, подошёл поближе к коту и, поставив ладони у рта, громко крикнул так громко, что она подпрыгнула от неожиданности: — Пусть Чхве Хана проживёт ещё двадцать лет, а потом я повторю своё желание в два раза громче! Он рассмеялся и шлёпнулся на снег, сейчас он казался ей большим ребёнком. Может, и ей стоило хоть ненадолго побыть ребёнком? Сердце болезненно резануло. Она привыкла к этому, такое случалось всё чаще в последнее время. Хана присела на корточки, опустив руки на снег. Ёнбок тут же подскочил и поспешил к ней. — Ты как? Болит? Я взял укол с собой, ещё таблетки и воду, сейчас... — он закопошился в кармане. — Чёрт! Оставил в машине, подожди, пожалуйста, я очень быстро. Она не стала ждать и швырнула в него кое-как слепленный снежок. Он наигранно рухнул в снег, словно его только что в самом деле пристрелили. — Это критическое попадание прямо в сердце! — проскулил он, надувая губы. — Предательство! Каким же я был глупым, когда поверил тебе, я верил в тебя, Чхве Хана, верил тебе, а ты… Вот так… Боже, как же больно! Он всё не унимался, и ей стало безумно совестно. Она встала с корточек и хотела подойти, чтобы попросить прощения, но ей прямо в лицо прилетел снежок. — Вот же дурашка, — расхохотался Ёнбок, набирая снег руками. — Ну всё! — громко сказала Хана и, тоже рассмеявшись следом за ним, принялась лепить маленькие снежки. — Ли Ёнбок! Это война! — Смертельная битва! — воскликнул он. — В которой ты проиграешь мне! Она кинула снежок первой, но промахнулась, а вот Ёнбок явно был специалистом по игре в детские игры, потому что в неё прилетело сразу два, один из которых попал в пятую точку. Хана фыркнула и, сгребая все свои снежки, принялась хаотично швырять их в Ёнбока. Такого напора он не ожидал, так что сдался, громко смеясь. Он так смеялся, что аж кашлять начал. Хана слегка забеспокоилась и подошла ближе. Ей тут же прилетел снежок в грудную клетку. Сердце отозвалось резкой болью, и она зажмурилась на мгновение. Нельзя, не сейчас! Не вот в этот самый момент. Пожалуйста, не сейчас. Я хочу пожить ещё хотя бы час, всего один час рядом с ним возле этой ёлки, и я уйду… Обещаю… Боже, если ты есть, дай мне хоть чуть-чуть времени. Кажется, внутренние мольбы сработали, потому что боль немного отступила. — Больно? — спросил явно беспокоящийся Ёнбок. — Всё же подожди, я сбегаю за лекарством. Она кивнула и повернулась к ёлке. Стеклянные звёзды очень красиво отражали свет гирлянд, мягкий и казалось такой тёплый свет. Как летний день в парке под кронами дуба. День, которого у неё не было. Что ждёт её по ту сторону? Холод или новая жизнь? Счастье или снова боль? Слёзы покатились по щекам сами собой. Такая короткая и пустая жизнь. Что в ней вообще было, в этой самой жизни? Пять лет детства, которое уже почти стёрлось из памяти, и пятнадцать лет уколов, таблеток, боли. Пятнадцать лет лжи родителей и врачей. «Ты поправишься, не волнуйся». Все так говорили, каждый день… но… но этого не произошло, исцеления нет. Для кого-то вроде неё нет лекарства от боли. Но «кого-то вроде неё» — это кого? Хана с трудом понимала, какой она на самом деле была. Была ли она доброй и благодарной… Или, может, всё это время она была бессердечной? Может, она была холодной и эгоистичной? Какой она была? Какой её видели люди? — Какой ты видишь меня? — спросила она, услышав шаги за спиной, но в ответ — тишина. Обернувшись, Хана увидела большого снежного кота. Он понимающе кивнул. Неужели пришло время? Но… — Позволь мне попрощаться хотя бы с ним, — шепнула она, но кот замотал головой. Он подошёл к ней, ложась на снег, силы внезапно покинули её, и она последовала его примеру. Наконец-то впервые в своей жизни, впрочем, и в последний раз тоже, она сделала снежного ангела. Кривого до ужаса и больше похожего на дьявола, но от этого, пусть и на мгновение, она гордилась собой. И была ужасно благодарна Ёнбоку за то, что позволил ей сделать это всё. — Мне же не будет больно? — спросила она, и кот снова замотал головой. Хана чувствовала, как мир медленно тает, как стук сердца становится всё тише. Чувствовала как боль и печаль уходят. Остаются только тёплые обрывки памяти, растворяющиеся в свете гирлянд. Звёзды и капли, сотканные из её воспоминаний, взмыли вверх, кружа волшебные хороводы. «Это Ли Ёнбок, — негромко сказал доктор Бан, — он будет присматривать за тобой». Именно тогда он появился в её жизни. Светлое пятно на тёмном холсте. Яркое воспоминание в самой яркой из стеклянных звёзд над её головой. А ведь и правда, с того дня её жизнь стала не такой одинокой и грустной. Но сейчас… Сейчас было грустно… Слёзы уже высохли, и всё, что ей оставалось, — это большой снежный кот, на которого падал свет гирлянды, отражаясь в его янтарных глазах. Он мурчал, потираясь мордой о её ладонь. Мягкая и пушистая шерсть успокаивала её. Хана больше не слышала стук своего сердца, словно его и вовсе не было в её груди. Кот уткнулся лбом в её щеку, и на мгновение она ощутила сладкий запах персиковой конфетки. — Мы же увидимся в следующей жизни? — спросила она в надежде дождаться ответа. — Я буду рядом, когда ты в следующий раз откроешь глаза… — прозвучал низкий, тяжёлый, как камень, голос, что показался ей таким знакомым. Сил больше не было… Она закрыла глаза, и мир поглотила отчего-то тёплая, мягкая и пушистая тьма. *** Она проснулась от голосов на первом этаже. С трудом открывая глаза и потягиваясь в кровати, непроизвольно взглянула на книгу, с которой снова уснула в обнимку. Это был её любимый сборник стихов с очень красивым названием «Большой снежный кот». Ей всегда нравилось произносить это вслух, словно каждый раз пробуя слова на вкус: — Чхве Хана. Большой снежный кот. На мгновение показалось, что по карнизу за окном прошёл большой белый кот, красиво махнув хвостом. Она была готова поклясться, что он был из самого настоящего снега. — Ты не представляешь, что он опять учудил, смена в Рождество. Проклял меня Бог, что ли, вот нужно же было замуж за медработника выйти! — голос мамы с кухни заставил её вернуться в реальность. Было уже не до всяких там волшебных котов за окном. Она бежала по ступенькам и, чуть не споткнувшись на последней, громко выругалась: — Вот чёрт! — Боже мой, Хаён, — голос мамы, что только что ругалась явно на папу, вдруг наполнился смехом, значит, отчитывать за некрасивое слово сегодня не станет. Хаён тут же побежала на мамин голос, она безумно любила свою маму, вообще она любила всех, кого знала. Вообще всех… И дядь, и тёть, и всех бабушек, даже соседского мальчика по имени Сынмин, хотя он был уже старый, но всегда вёл себя как маленький. — Мам, — решив задать вопрос, пока он ещё не остыл в голове, Хаён застыла в дверях кухни, — а большой снежный кот и правда существует? — Мяу, — раздалось за её спиной. Что-что, а голос отца она могла угадать где угодно и когда угодно, даже если бы он притворился котом, она бы всё равно его узнала. Так что обмануть её совсем не вышло. — Папа, ты не похож на кота, — Хаён надула щёки и развернулась, а стоило папе засмеяться, как она тут же ткнула его в ямочки на щеках указательными пальцами. Она делала так с самого маленького возраста, который вообще помнила. — Мяу-мяу-мяу, — уверенно продолжил он. — Бан Кристофер Чан! — громко сказала мама. — Хватит дурака валять. — Ну, Джугён, — протянул он и, поймав её недовольный взгляд, продолжил, — дай хоть в Рождество побаловаться с ребёнком. — И потом ты опять убежишь на срочную операцию, — возмутилась она в ответ, — а ребёнка снова придётся оставлять здесь. — Да мне за радость, — раздался голос откуда-то с кухни. — Тётя Хана! — выкрикнула Хаён, забегая в помещение и ища глазами свою самую любимую на свете тётю. — Что такое, чудо моё? — спросила она, выглядывая из-за дверцы холодильника, в который ставила какую-то миску. — А тебя же спас снежный кот? — внезапно спросила Хаён, заставив всех замолчать. — Её спас твой папа, — устало проскулила мама. Хаён слишком часто спрашивала об этом, не удивительно, что мама устала. Однако сейчас ей было действительно ужасно интересно. Интереснее, чем всё это время. — Её спас снежный кот, который отдал ей своё сердце, — ответил папа под недовольное фырканье мамы и смех тёти. — Взаправду вытащил и отдал? — удивилась Хаён. — Да, но это был уже не кот, — вздохнула мама. — А кот где? — спросила Хаён, и мама снова тяжело вздохнула. — Да ладно тебе, Джугён, ей же почти пять, естественно, ей всё на свете интересно, — протянула тётя Хана, и, кажется, мама всё же успокоилась. В последнее время мамуля очень сильно уставала и постоянно жаловалась, что ей плохо, что её тошнит и что она опять будет толстая, что бы это ни значило. Может, потому она уже вторую неделю казалась такой недовольной. Дверь открылась, и в дом влетел холод, а следом за ним в дверь протиснулся кто-то в большом белом пуховике, с которого сыпался снег. — В этом году какие-то рекордные осадки... — раздался низкий бархатистый голос. — Пока продукты нёс, меня чуть в снеговика не превратило. Хаён рванула что есть сил навстречу самому доброму, заботливому и любимому мужчине в мире, после папы, конечно. Он подхватил её, буквально прокрутившись с ней на руках вокруг своей оси. — Ёнбок! — очень громко сказала Хаён. — Это же ты снежный кот? — Я, — ответил он, смеясь. — Так и знала, что тот самый кот из стихов и сказок — это мой любимый дядя! Он закинул её на плечо и под дикий детский хохот потащил наверх в комнату, потому что в пижаме подарки открывать не положено. Хана смотрела на это зрелище и улыбалась. Сердце болезненно кольнуло, и она потянулась в карман за таблетками, которые ей приходилось пить при необходимости. Прошло уже почти десять лет, с того дня. С операции которую провел доктор Бан. Прошло уже десять лет, а она всё ещё верила в чудо. Буквально знала, что если ты во что-то веришь — оно обязательно станет реальным. Она так сильно верила в то, что снежный кот придёт и заберёт её боль, растает на солнце и спасёт её. Так сильно и искренне верила в это, что судьба послала ей самое настоящее чудо. Чудо с длинными ресницами и россыпью веснушек на лице, того, кто спас её жизнь, того, кто верил в чудо больше, чем она сама. Самого настоящего снежного кота и жизнь за пределами больничной палаты. Чудеса иногда случаются с каждым из нас. Главное — верить, что любая мечта может исполниться, если сделать к ней хотя бы один шаг, пусть даже этот шаг до нелепого смешной. Только тогда где-то в бездонной тьме жизни вспыхнет маленький огонёк под названием чудо…