Глава 30

      В канун Нового года по залитому лунным светом Хогвартсу шёл в одиночестве Северус Снейп и левитировал за собой сундук. Время от времени он замирал, словно в растерянности. Но явно не потому, что затерялся в хитросплетениях коридоров: замок он знал как свои пять пальцев и мог ориентироваться в нём с закрытыми глазами. Причина его задержки была в том, что он не был до конца уверен, что принял правильное решение, когда собрался нанести этот поздний визит.              Конечно, он всё обсудил с Лили, Сириусом и Ремусом, и все они согласились. Да и в сундуке у него было немало запрещённых вещей, так что лучше было его доставить, не привлекая внимания. И тем не менее…              Все дни после Рождества они провели за исследованиями и экспериментами. Но каждый раз, когда выдавалась свободная минутка, Северус и его друзья начинали довольно жаркие споры, которые четверо путешественников решили попросту игнорировать.              Нет, они не останутся здесь, в безопасности. И нет, они не возьмут никого из этого мира с собой. Невилл решительно отверг это предложение в ту же секунду, как Сириус вызвался добровольцем, и только позже, успокоившись, пояснил, что, учитывая ситуацию в их мире, даже двадцать тренированных авроров толком ничего не изменят. Довод был удручающе убедительным, и даже Альбус не стал возражать.              Дальше идеи его друзей становились всё более отчаянными, пока наконец Ремус на полном серьёзе не предложил испортить что-нибудь в портале между мирами, который они конструировали, чтобы тот вообще не открылся. Северус был поражён и впечатлён подобным коварством истинного гриффиндорца, и всё же вынужден был отвернуть его идею. Потому что Гермиона, достигшая какого-то небывалого уровня паранойи, скрупулёзно перепроверяла каждый их шаг. Так что попытка саботажа непременно была бы раскрыта и страшно бы её разозлила.              Сириус даже предложил ребятам задержаться ещё на недельку и помочь Ордену избавиться от Нагайны, вернее, от крестража внутри неё, и от самого Волан-де-Морта. Не то чтобы им, и правда, требовалась помощь, просто хотелось побольше времени провести с Гарри, Гермионой, Невиллом и Луной. И, может, они смогли бы убедить их остаться насовсем?              Но Гарри отказался. На самом деле, он даже извинился, что не довёл дело с крестражами до конца, но вполне убедительно аргументировал свой отказ. Он ссылался на то, что ему не стоит приближаться к местному Волан-де-Морту, поскольку тот вполне может его убить. А это был бы тот ещё провал: его убил бы правильный волшебник, но в неправильном мире! И что они станут делать? Как они планируют отыграть его смерть назад?              Этот довольно логичный довод вновь довёл Лили до истерики. Гарри снова пришлось извиняться, что причинил ей боль, но кому стало легче от его извинений?              Теперь, когда тайное стало явным, Гарри свободно говорил о своей неминуемой гибели. Он упоминал о ней, как будто это был просто ещё один пункт в их списке дел по возвращении домой, и не обращал внимания, что его слова заставляли Невилла и Гермиону каждый раз цепенеть.              Иногда Гарри даже шутил о своей смерти. Иногда он пользовался ей как отговоркой, чтобы не есть овощи. Иногда он говорил так, словно не мог её уже дождаться. И, вспоминая прошлые разговоры, Северус осознал, что Гарри делал так всегда: с самого их появления непринуждённо упоминал о своей смерти в беседах. Просто они этого не замечали.              Отношение Гарри к своей скорой гибели как к чему-то неминуемому причиняло боль всем его близким. Постоянно. Как и то, что они не могли найти другого выхода. Когда они потребовали Альбуса вмешаться, он лишь печально посмотрел на них и, казалось, готов был смириться с судьбой. В конце концов, даже Лили и Ремус были вынуждены прекратить свои попытки отговорить путешественников, когда Гарри начал выходить из комнаты каждый раз, когда они заводили этот разговор.              А сам Северус за последние дни перебрал множество идей, пока якобы работал над артефактом, который бы измерял частоту пространственной относительности двух миров. Честно говоря, он закончил его ещё на второй день, но ему нужно было чем-то занять руки, пока мысли метались в его голове. Он методично прошёлся по каждому сценарию, который только мог себе вообразить, пытаясь отыскать такой вариант развития событий, при котором всё закончится благополучно: путешественники останутся целы и невредимы, как и сердца его друзей.              И этот полуночный визит в канун Нового года был единственным решением, которое он смог придумать. Не то чтобы решение было хорошим, но за неимением лучшего…              Луна и Гарри ужинали с Ремусом и Лили в их покоях. Невилл в компании Сириуса и Драко час назад отправился в Хогсмид, по-видимому, чтобы напиться в стельку в местном баре, а Гермиона, извинившись, отказалась от всех предложений, чтобы якобы «хорошенько выспаться». Северус решил, что лучшего шанса может и не предоставиться, и отправился к ней.              Он добрался до места назначения ещё пять минут назад, но именно столько времени ему потребовалось, чтобы собраться с духом и постучать.              Дверь распахнулась ещё до того, как он опустил руку. У Гермионы изумлённо расширились глаза, когда за порогом она увидела его.              – Проф… Северус? Что такое?              – Сейчас неподходящее время? – спросил он. – Я могу зайти позже, если ты занята…              – Нет, – быстро взяла себя в руки Гермиона. – Нет, совсем нет. Я просто подумала, что это Гарри. Или кто-то пришёл сказать, что с ним что-то случилось. С ним что-то случилось?              – Нет, насколько я знаю, он всё ещё с Лили и Ремусом, – поспешно ответил Северус. – Я просто хотел… Могу я войти?              – Да, да, конечно!              Она широко распахнула дверь, словно извиняясь за не слишком тёплый приём, и он прошёл вслед за ней в гостиную апартаментов, которые Альбус выделил им в ночь прибытия путешественников.              Ни он, ни его друзья ранее здесь не бывали. Они не хотели вторгаться в их личное пространство, предположив, что такие настороженные люди, как они, будут яростно охранять свою частную жизнь. Но, судя по обстановке, они не считали эти комнаты своей территорией.              Гостевые апартаменты Хогвартса всегда оставляли полупустыми, предполагая, что любой волшебник может с лёгкостью обставить комнаты в соответствии с собственными предпочтениями. Очевидно, путешественники не стали этого делать. Ну или уже вернули всё, как было: голые белые стены, полированные деревянные половицы, кожаный диван и кресла, на которых лежало несколько невзрачных подушек. По сравнению с этим покои Северуса этажом ниже были обставлены просто роскошно.              Гермиона указала на диван. Она казалась немного растерянной, как будто ей нечасто доводилось принимать гостей.              – Предложить вам что-нибудь? – она спросила. – Здесь нет кухни, но я уверена, что кто-нибудь из домовиков с радостью…              – Нет, спасибо, – быстро сказал Северус, опустил сундук на пол, а сам устроился на диване. – Ничего не нужно.              Гермиона кивнула и села в кресло напротив.              Повисло неловкое молчание.              Северус не очень хорошо умел располагать к себе людей, и к тому же он внезапно осознал, что не оставался наедине с Гермионой с ночи её появления в Хогвартсе. И, если быть совсем точным, то и тогда они не были одни: на столе пускал слюни Гарри и, вполне возможно, спящим он только притворялся. Конечно, были ещё занятия и дискуссии в библиотеке. Но, когда Гермиона пускалась в рассуждения, она вела себя так, будто все ученые, на которых она ссылалась, были с ними в одной комнате, и ему не казалось, что они были «наедине».              А ещё ему не было неловко. А сейчас – очень даже. Ужасно неловко.              – Я принёс тебе зелья, – начал он довольно сухо, но это было лучше, чем всё остальное, что приходило ему в голову. – Здесь есть Феликс Фелицис, хотя мне, наверное, не следовало бы потакать дурным привычкам Гарри, и столько целебных зелий, сколько я успел приготовить за то время, пока вы были здесь. Также я положил Оборотное зелье, сваренное по моему усовершенствованному рецепту. Он ещё не опубликован, но я провёл все необходимые опыты, а патент находится на рассмотрении, так что всё должно быть в порядке…              Он замешкался, а потом наклонился и открыл сундук, демонстрируя ей содержимое.              – Здесь также много опасных ядов – будьте с ними осторожны – и кое-что, что Сириус называет «магическим аналогом коктейля Молотова». Большинство из них смертельны и, к тому же, незаконны, но я полагаю, что в ближайшее время проблемы с законом будут волновать вас меньше всего.              Он поднял взгляд и увидел, что Гермиона не сводит с него глаз. Поэтому он вернулся к сундуку с зельями. С зельями ему было комфортнее, чем с людьми.              – В последние месяцы я проводил эксперименты по аэрозольной передаче зелий и, хотя я никогда не собирался таким образом распространять Напиток живой смерти, полагаю, результаты должны быть удовлетворительными. Если вы, конечно, перед использованием не забудете наложить заклинание головного пузыря…              Северус понял, что его уже начинает заносить. Это никуда не годилось. Поэтому он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.              – Короче говоря, там есть список, в котором подробно описана маркировка зелий и их назначение. Уверен, ты без труда разберёшься.              Последовала ещё одна неловкая пауза.              Затем Гермиона громко сглотнула и произнесла:              – Спасибо. Я… Твои зелья нам очень помогут. Честно говоря, я ожидала совсем не этого. Я думала, ты прочитаешь мне ещё одну лекцию о том, почему мне не стоит возвращаться.              – Нет, – сказал Северус, не глядя на неё. – Я не буду читать тебе никаких лекций. Я понимаю, почему ты должна это сделать.              – Правда? – её голос звучал уязвимо, что было совсем на неё не похоже.              – Правда. Они твои друзья. Им не выжить, если ты не будешь их направлять. Так что тебе придётся вернуться.              – Гарри – наш лидер, – быстро возразила она, даже слишком быстро. – Я просто занимаюсь исследованиями.              Северус усмехнулся. Он тоже когда-то разделял убеждение, что бросающаяся в глаза работа в поле имеет бОльшую ценность, чем стоящая за ней работа мысли. Сириусу потребовались годы, чтобы отучить его недооценивать себя, но в конце концов ему это удалось. Блэк просто спросил, часто ли Северус видел, чтобы Альбус сам участвовал в сражениях? И стал ли он из-за этого меньше уважать директора?              – О, я тебя умоляю, – ответил он. – Я признаю, что храбрости ему не занимать, но Гарри и пяти минут не продержался бы без тебя. Не принижай свои заслуги. Ты и твои «исследования» – это единственное, что склонит чашу весов вашего мира в сторону победы, а не поражения. Без тебя у них нет ни единого шанса.              Он всё ещё возился с зельями, так что понятия не имел, что наступившая тишина чем-то отличалась от неловкого молчания. Он это понял, только когда поднял глаза и увидел, что Гермиона быстро моргает, пытаясь сдержать слёзы. Ей не удалось.              – Извини, – быстро произнёс он, удивлённый и немного встревоженный. – Я сказал что-то не то?              – Нет, нет, – прошептала Гермиона, тщетно пытаясь взять себя в руки.              Она оказалась не из тех людей, которые становились красивее, когда плакали: её лицо покрылось пятнами, а глаза покраснели, и в них не было и намека на ту драматическую уязвимость, которую Нарциссе так хорошо удавалось изображать. Гермиона просто выглядела ошеломлённой. И очень, очень юной.              – Просто… То же самое сказал мне наш Снейп перед смертью, – сказала она после небольшой паузы. – Ну, в его речи было гораздо больше оскорблений, упоминаний тупиц и безрассудных гриффиндорцев. И он считал, что у нас ни при каком раскладе нет никаких шансов на победу, но… Суть была та же самая.              – И какова же, по твоему мнению, суть? – спросил он, удивлённый тем, что Снейп, которого она ему описала, провёл последние минуты жизни, делая комплименты хоть кому-то, пусть даже и Гермионе. – Что ты гениальна и они не смогут без тебя обойтись?              – Нет. Что победа зависит от меня. Что на меня последняя надежда, какой бы малой она ни была, и что если я потерплю неудачу, то Сопротивление пойдёт ко дну вместе со мной.              Северус уставился на её заплаканное, но серьёзное лицо.              Честно говоря, он потерял дар речи. Какой человек мог такое сказать? Тем более молодой девушке, которую он учил, которая потеряла так много в этой войне?              Он понимал, что в их мире всё было совсем по-другому. Он понимал, что их Северус вынес столько страданий, что он не мог (да и не хотел) себе даже представить.              Но прямо сейчас он возненавидел его за жестокость.              И внезапно он задумался, сколько вреда причинил тот другой Снейп, о котором все путешественники говорили с таким восхищением и которого, казалось, всё равно опасались и недолюбливали. Настолько непохожий на него, который, казалось, никогда не улыбался, не заводил друзей, не заботился о вежливости и не считал сомнительным с моральной точки зрения пристрастие такого молодого человека, как Гарри, к Феликсу Фелицису. Он задавался вопросом, как мало в жизни Гермионы и Гарри было адекватных взрослых, что они возложили все свои надежды на такого озлобленного и жестокого человека.              – Ты сказала, что он умер у тебя на руках, – тихо промолвил он.              При обычных обстоятельствах Гермиона бы не стала продолжать разговор, но она уже слишком далеко зашла, а Северус научился использовать все возможности, которые у него появлялись с этими путешественниками.              – Так и было, – также тихо ответила она. – Он… Мы вместе занимались поисками информации о чаше, и в одном месте нас ждала засада. И, клянусь Мерлином, Снейп был великолепным дуэлянтом, лучше всех, кого я когда-либо встречала, не считая директора Дамблдора. Так что он буквально прорубил нам путь сквозь ряды Пожирателей, никого не оставив в живых. Но сам он не успел увернуться от проклятия, которое нанесло ему страшную рану. Он умирал от потери крови. Не было ни единого шанса, что я успею вовремя доставить его в убежище, и с собой не было никаких зелий, которые справились бы с кровотечением, но я продолжала повторять ему, чтобы он держался, потому что… Потому что, честно говоря, он был последним взрослым человеком, которому я доверяла, последним, кто остался с нами, и я понятия не имела, как справиться со всем этим без него…              Это была свежая рана, понял Северус, слушая её высокий дрожащий голос, рана, которая ещё не затянулась, и в некотором смысле это было даже больнее, чем знание о грядущей смерти Гарри.              – Но он лишь отмахнулся от моих слов, от всей той лжи, которую ты говоришь тому, кто скоро умрёт. Он не хотел ничего слышать. Вместо этого… – она заколебалась, и непроизвольно потянулась к виску. – Вместо этого он отдал мне воспоминания, в которых рассказывалось о том, что Гарри – крестраж и что он должен пожертвовать собой. Я не подозревала о том, что у него были чувства к Лили… Или что он переживал о Гарри не только потому, что он сыграет решающую роль в войне, и ему нужно помочь выжить. И всё же он это сделал – отдал мне частичку себя не потому, что доверял мне, а потому, что это было необходимо для нашей победы. А потом он сказал мне…              Она протянула руку, как будто тянулась к чему-то или кому-то на полу, и Северус понял, что мысленно она была прямо там, с другим Снейпом, воспоминание врезалось в её память так сильно, что даже сейчас она видела эту картину перед глазами.              – Он сказал мне, что, в конце концов, всё будет зависеть от меня и только от меня одной. Что ни у кого из остальных не хватит здравого смысла или мозгов, чтобы это сделать. Что я не имею права провалиться, иначе вся ответственность за победу Волан-де-Морта будет лежать на мне. Он был…              Она вздрогнула. Северус понимал, что все остальные, кого он знал, оказались бы погребены под грузом этого воспоминания, но она продолжала идти, преодолевая боль, как будто это была работа, которую просто нужно выполнить. И он знал, что, если попытается сейчас её утешить, то только всё усугубит. Поэтому он продолжил молча слушать.              – Он был сломленным человеком, но в то же время гениальным и чрезвычайно гордым. Он сказал мне, что мой долг – позволить Гарри умереть и убедиться, что это случится в нужный момент. Что мне не стоит искать пути избежать его смерти. Я ответила, что я не смогу, что я не могу позволить своему лучшему другу умереть, но он сказал, что я просто обязана. И да, это может уничтожить меня, но моя жизнь значит так же мало, как и его собственная. Что я не должна пытаться спасти Гарри или себя, потому что победа важнее, чем все наши жизни вместе взятые.              Её жизнь значит так же мало, как и его собственная? Северус мысленно повторял эти слова, пытаясь уловить в них смысл, но безуспешно.              – Он был таким сломленным, – прошептала она. – Тогда я не понимала, как можно продолжать жить, когда внутри выжженная пустыня… Теперь я знаю.              На мгновение воцарилась тишина.              – Это чудовищно, – сказал Северус от всего сердца. – Это самая ужасающая речь, которую я когда-либо слышал, и я не могу поверить, что какая-то моя версия могла сказать тебе что-то подобное.              Гермиона судорожно вздохнула.              – Я думаю, это то, что он повторял самому себе на протяжении многих лет, снова и снова, – прошептала она.              – Ну значит, он был безумным и очень несчастным человеком, – решительно сказал Северус, затем мгновение помедлил и добавил: – А ещё он был неправ.              Несмотря на то, какую боль причинили ей воспоминания, Гермиона выглядела возмущённой его заявлением.              – Это было то, во что он верил. То, что помогало ему жить дальше, – возразила она.              Внезапно Северус разозлился. Наконец-то! После неуверенности, которую он постоянно испытывал в последние дни, злость была облегчением.              – Ну, тогда, очевидно, он был идиотом, – решительно заявил он.              – Вы ошибаетесь!              Возмущение быстро вытеснило все остальные эмоции Гермионы, и она стала напоминать прежнюю себя.              – Ладно, возможно, он и не был идиотом, – быстро согласился Северус, потому что было совсем неконструктивно настраивать её против себя. – Но, кажется, будто он просто опустил руки, смирился с судьбой и упивался своим горем. Гермиона, моя жизнь сложилась совсем иначе, но уверяю тебя, что я знаю, что это за чувство. Когда я поступил в Хогвартс, в свои одиннадцать лет я уже был озлобленным циником, совершенно очарованным идеей бесконечных непонятых страданий. Я склонен драматизировать, и бесконечная трагическая борьба с непреодолимыми силами зла звучит как раз в моём духе. Если бы у меня не было Сириуса или я потерял бы Лили, я мог бы закончить так же, как и он. Так что поверь мне: я знаю, о чём я говорю.              Он видел, что она не понимает, что она, на самом деле, готова защищать своего любимого профессора до конца, каким бы жестоким ублюдком он ни был. Но было важно заставить её понять, и поэтому Северус продолжал, не давая ей ни единого шанса оправдать своё альтер эго.              – Знаешь, за что я больше всего люблю своих друзей? – спросил он.              Ранее она оценила его умение заводить друзей, и, возможно, в этом и заключалась принципиальная разница между их мирами – в дружеских отношениях. Северус никогда не ожидал, что в его жизни появятся такие преданные друзья, он даже не смел надеяться. Но если дело на самом деле было в дружбе, то это только доказывало, что он понял нечто такое, чего у её Снейпа никогда не было шанса испытать. Это доказывало, что её точка зрения на её Снейпа была ошибочной.              – Когда Лили потеряла своего ребёнка, и когда убили невесту Сириуса, они оба чуть не сошли с ума от горя, – на этих словах её глаза удивлённо распахнулись, и Северус понял, что им никто не рассказывал о смерти Сары. – Но они пришли в себя, и посмотри на них сейчас! Посмотри на Ремуса! Он чёртов оборотень, но, несмотря на это, сумел устроить свою жизнь. Я не знаю, смог бы я сам так сделать: пережить что-то ужасное, оплакать потерю, собрать осколки своего сердца и жить дальше. Но я восхищаюсь ими, и я вижу, что то же самое качество есть в тебе, Гермиона. Ты сильнее, чем когда-либо был я или твой Снейп.              Она смотрела на него в немом удивлении и явно жаждала услышать больше. Поэтому он продолжил.              – С тобой произошло столько ужасных вещей, что даже в кошмарном сне не приснится, но ты всё ещё жива! – сказал он, пытаясь звучать как можно убедительнее. – Ты всё ещё держишься! Ты можешь пройти через всё это, дойти до конца и узнать, какая жизнь тебя ждёт после войны. Скорее всего, тебе не удастся выбраться невредимой и, возможно, не тем человеком, какой ты себя представляла, но ты будешь всё ещё жива. А после этого будет время исцелиться, понять и выяснить, что ждёт тебя в будущем. Пока ты жива.              Её глаза помрачнели.              – Но у Гарри нет будущего, – сказала она, и каждое слово было тяжёлым, как камень, падающий в глубокий тёмный колодец. – Он не останется в живых. Он не узнает жизни без войны.              – Ты не узнаешь этого, пока всё не закончится. Случались и более странные вещи. Но даже если он не выживет, даже если всё сложится именно так, как ты ожидаешь, – ты выживешь! И если после его смерти, ты погубишь и свою жизнь, это ничего не исправит.              Она заметно вздрогнула на этих словах, и он на мгновение закрыл глаза, не желая причинять ей ещё больше боли. Но он верил, что должен это сделать, что ей нужно дослушать его до конца, чтобы вспомнить, когда придёт время.              – Я знаю, что мои слова звучат жестоко, – прошептал он. – Но живые не должны жертвовать собой ради мёртвых. Не забывай, что у тебя есть будущее, даже если сейчас тебе так не кажется. Не теряй надежды.              – Раньше я умела надеяться, – сказала Гермиона без всякого выражения. – Я помню, каково это было. Мы были всего лишь детьми, мы были в бегах, прятались от всего волшебного мира в чёртовой палатке, сражались против самого могущественного волшебника нашего времени. И мы правда думали, что сможем победить.              Она печально улыбнулась, погрузившись в воспоминания. Затем её улыбка угасла, оставив лицо пустым и мёртвым.              – Но теперь я знаю, чего нам будет стоить эта победа. Я знаю, что останется, когда битва будет окончена. Я не могу позволить себе надеяться, Северус.              – Ты не можешь позволить себе потерять надежду, – мягко поправил он её. – Я знаю, что моя жизнь была совсем не такой, как жизнь твоего Северуса, но по твоим рассказам я понял, что главное отличие заключалось в том, что он никому не доверял и ни на что не надеялся. Так вот, я не отрицаю, что он, вероятно, был в тысячу раз храбрее и умнее меня, но он ждал своей смерти. Возможно, он даже был рад её приходу. Может, именно по этой причине он и умер. Если в жизни тебе больше нечего ждать, ты не слишком-то будешь за неё держаться.              – И чего же мне ждать от жизни, Северус? – спросила она, горько усмехнувшись.              Безысходность в её голосе и абсолютная убежденность в том, что ничего хорошего больше её не ждёт, причиняли ему боль и приводили в бешенство одновременно.              – Тебе всего девятнадцать, Гермиона, – сказал он, но не с превосходством, как взрослый неразумному дитя, а с безжалостной честностью коллеги-исследователя. – Тебя втянули в эту войну, когда ты была ещё совсем ребёнком. Ты даже не знаешь, что такое взрослая жизнь, у тебя не было шанса попробовать. Не закрывай двери, которых ты ещё не видела! Ты слишком умна для этого.              Она покачала головой, но не стала возражать, и он принял это за хороший знак.              Северус медленно потянулся к её правой руке, которая была крепко сжата в кулак. Он осторожно разжал её пальцы и ласково погладил красные отметины, оставленные ногтями на ладони.              – Я знаю, что ты не можешь остаться здесь. Я знаю, что тебе нужно довести это до конца, – мягко сказал он ей. – Но, когда всё закончится, ты можешь вернуться. У тебя здесь есть дом, знаешь? У всех вас. Сколько бы времени не прошло, мы, все мы, будем ждать вас. Когда мы измерим частоту наших миров, ты с лёгкостью сможешь воссоздать портал.              Он медленно повернул её руку ладонью вверх и вложил в неё маленький амулет.              – Как только мы определили, какой объект вызвал разлом, я провёл ещё несколько тестов. В поместье Малфоев огромная коллекция темномагических артефактов – семейное наследие, которым Люциус невероятно гордится. Он позволил мне изучить её, и я нашел этот амулет. У него те же свойства, что и у кинжала из хранилища Лестрейнджей. Возьми его с собой. Выживи. И когда всё закончится, используй его, чтобы вернуться к нам.              Её рот, до сих пор сжатый в тонкую линию, открылся в немом возгласе удивления. Она переводила взгляд между его лицом и амулетом в руке, вверх-вниз между его искренностью и её физическим подтверждением. Вверх и вниз.              Долгое время она не произносила ни слова.              Северус знал, чего ей это стоило – отказаться от будущего, которое, как ей казалось, уже было предопределено, и поверить, что есть и другой выбор, представить себе мир без Гарри, в котором она остаётся жива. Наблюдая за её внутренней борьбой, Северус восхищался ею больше, чем когда-либо прежде.              – Возможно… – прошептала она, но в этом слове было больше сомнения, чем надежды.              Северус знал, что ему придётся поймать её на слове, чтобы она вспомнила о нём, когда её собственной воли будет недостаточно.              – Обещай мне, – потребовал он. – Ты обещала другому Северусу довести всё до конца. А теперь пообещай мне, что ты будешь продолжать жить, пока ты и те, кто останется, не вернётесь сюда, где мы сможем о вас позаботиться. Обещай мне.              Она снова быстро заморгала и резко встряхнула головой.              – Обещай! – повторил он.              Гермиона этого не сделала. Но она крепко сжала амулет в кулаке и прижала к груди.              Возможно, этого было достаточно.