Выбор

Рома проснулся от скрипа половиц за дверью. Не помнил, как уснул — свалился на кровать в одежде, когда уже светало. В комнате стоял густой, неподвижный свет, и пылинки в нем не плавали, а висели, как осадок. Рома лежал, слушая скрип. Не просто скрип, а шаги. Тяжелые, знакомые. Те, от которых раньше съеживался и замирал, даже будучи на другом конце квартиры. Голос матери на кухне прозвучал не как обычно. Не ворчание над чаем, а что-то вроде монотонного бубнения — ровного, бесцветного. Он встал, тело было тяжелым, будто после драки. В коридоре пахло старым деревом и затхлостью. Мать стояла у окна, глядя на улицу. В руке — смятый листок телеграммы. Пальцы сжимали его так, что суставы побелели. Плечи были неестественно подняты, втянуты в шею. — Ма? — голос у Ромы сорвался на сип. Она обернулась медленно, будто через сопротивление. На лице не было ни усталости, ни испуга. Была какая-то пустота, а в уголках глаз — странные, сухие морщинки, похожие на улыбку. Но глаза не улыбались. Они были остекленевшими и слишком яркими. — Ромочка... — она кашлянула, и листок в ее руке дрогнул. — От отца письмо. Слово «отец» не ударило в солнечное сплетение. Оно сработало иначе — будто выдернули чеку, и все внутри мгновенно, беззвучно оцепенело. Рома не почувствовал ни головокружения, ни нехватки воздуха. Он почувствовал, как по спине, ровно по старым шрамам, пробежал табун мурашек. — Что? — выдавил он. Горло было туго затянуто. — Освобождают. Досрочно. Через неделю домой. Взгляд Ромы уперся в пол, в потертый линолеум возле порога. Там когда-то откололся кусок, и теперь была дыра, из которой торчала серая пакля. Он не видел кухню. Он видел стену в прихожей. Не само пятно — его давно закрасили. Он видел именно то место, где оно было. Помнил его форму точнее, чем лицо любого одноклассника — ржаво-коричневое, с расходящимися лучами-трещинами. Помнил звук: глухой, тупой стук головы о штукатурку. И свое собственное тело, примерзшее к косяку. И потом — дикий, не свой, тонкий визг, с которым он кинулся, вцепившись в отцовскую руку, поднятую для нового удара. Потом был ремень. Пряжка не оставляла звезд — она прорезала кожу тонкой, жгучей линией. И запах. Не просто перегар. Запах возбуждения, горячего пота от насилия, смешанный с кислым страхом. — Он же… — голос Ромы сломался, стал детским, сопящим. — Мам, он же опять… — Он не мог договорить. Казалось, если выговорить, это станет неизбежным, как закон физики. Он смотрел на мать, ища в ее лице панику, злость, хоть что-то живое. Искал сообщника. Она опустила глаза на телеграмму. Пальцы разгладили мятый угол. — Он пишет, что купит холодильник новый, — сказала она тихо, не глядя на него. — Дорогущий. В поселке таких нет… И на дачу обещает съездить, картошку вскопать. Ему, говорит, надо воздухом подышать, поправиться. Надо же его встретить… понимаешь? Ее слова не упали камнями. Они повисли в густом воздухе кухни, как ядовитый газ. Это было страшнее ярости. Это было смирение и слепая вера в лучшее, обернутая в обертку бытовых желаний. Холодильник. Картошка. В груди у Ромы что-то оборвалось, и на смену страху пришло ясное, холодное понимание своей немощи. Вся его уличная репутация, вся позерская круть Пятифана испарились. Здесь, на этой кухне, он был только телом, которое помнит боль. — Это не любовь, — прошептал он, но она уже не слушала, продолжая разглаживать бумагу. СТУК. Глухой, мощный, в самую дверь. Не в звонок. Кулаком в дерево. ТУК. ТУК. ТУК. — Рома-ан! — голос за дверью был густым, пропитанным намерением. Он не просто звал. Он объявлял. — Открывай, сука! Выходи к отцу! Сердце Ромы замерло, превратившись в тяжелый, неподвижный комок в груди. Он отшатнулся от матери, уставившись на дверь. Дверь вздрагивала от ударов. Мать замерла, губы ее беззвучно шептали: «Холодильник… с генератором…» ТУК! Удар пришелся в щеколду. Металл взвизгнул. В щель между косяком и дверью просунулись толстые, волосатые пальцы, начали с силой отгибать полотно. Рома отпрянул к стене. Спиной он нащупал выключатель — холодный, липкий от старых пальцев. Его рука инстинктивно сжалась, как тогда, когда он прикрывал голову. Не было мысли об окне, о побеге. Было лишь одно животное знание: сейчас будет больно. — Мама! — вырвалось у него. Это был не крик, а хриплый выдох, полный полного, беспросветного ужаса десятилетнего мальчишки. Мать закрыла лицо руками. Из-под ладоней не донеслось ни звука. Дверь с грохотом поддалась. В проеме, заливая коридор мраком, стоял огромный силуэт. Лица не было видно, только белый оскал и знакомый, въедливый запах — махорки, пота и чего-то металлического. Длинная рука потянулась к нему… *** ТУК-ТУК-ТУК. — Пятифанов! Открывай, слышишь, блядь?! Рома дернулся, сорвавшись с постели. Сердце колотилось глухо и часто, отдавая в виски. Тело было мокрым от холодного пота. В комнате стоял знакомый зимний полумрак. Стук продолжался. Наглый, нетерпеливый. Но дверь была цела. — Ромка, че спишь?! Открывай, дело есть! Бяша. Голос Бяши. Реальный, сиплый от сигарет. Рома сглотнул ком в горле. Дрожащей ладонью провел по лицу, смахивая влагу. Кошмар отступил, но оставил после себя не пустоту, а тяжелую, физическую слабость в ногах и сжатых до боли челюстях. Он сделал вдох, заставил себя встать. — Иду! — крикнул он, и голос прозвучал хрипло, но твердо. Он потянулся к ручке двери, и на секунду его пальцы, привыкшие к дракам, замерли в воздухе — беспомощно сжались в кулак, а потом так же беспомощно разжались. Он выдохнул и открыл дверь. Бяша стоял на крыльце, в куртке нараспашку, с сигаретой в зубах. Щеки красные от мороза, глаза прищурены — не по-хулигански, а внимательно. Он сразу заметил, что с Ромой что-то не так. Не спросил «че случилось?» — такие вещи Бяша умел читать без слов. — Ну? — буркнул он. — Ты как будто не спал нихуя. Рома молча вышел, прикрыл за собой дверь. Замок щелкнул слишком громко. Он прислонился плечом к балке, опустил голову. Несколько секунд они просто стояли — дым поднимался к потолку, пахло сыростью и табаком. Рома знал, зачем пришел друг, и от этой тянущейся паузы становилось тошно. Хотелось быстрее закончить еще не начатый диалог, сорвать его как пластырь, но в то же время было страшно. Страшно просто начать. – Ну че, – начал Бяша, прислонившись к стене рядом. – Готов рассказывать? Или еще помолчим? Рома смотрел в пол, на окурок, который сам же и потушил. – Что рассказывать, Бях? – его голос был низким, безжизненным. – Что я такой ебаный слепой урод, что не видел, как она с ума сходит? Что довел ее до того, что она полезла в первого встречного, лишь бы забыться? Или что этот первый встречный – не последняя сволочь, а просто… парень, который в нее втрескался? И она это использовала. Потому что больше не на кого было. Он говорил это ровно, без эмоций, как зачитывал диагноз. В каждом слове – признание собственной вины, вывернутое наружу. Бяша молча слушал, сжимая свою банку. Его ярость на Антона медленно таяла, растворяясь в этом ледяном потоке саморазрушения друга. – Бред, – отрезал Бяша. – Они все сами сделали? Она сама решила. Он сам подставился. Вы все – долбоебы. Но ты сейчас самый большой, потому что решил взвалить все на себя и тихо сдохнуть. Нахуя? Рома снова замолчал. Потом потер ладонью лицо. – Потому что если я не виноват… то она просто шлюха, а он – тряпка. И это еще хуже. Пусть лучше буду виноват я. В его логике была извращенная, страшная правда. Он брал на себя роль монстра, чтобы остальные могли остаться жертвами. Бяша нахмурился, затянулся, выдохнул в сторону. — Ты щас че несешь? — сказал он. — Ты обычно либо орешь, либо бьешь. А тут как будто уже похоронил себя. Рома провел ладонью по волосам, будто хотел их вырвать. — Мне надо уехать, Бяш. Реально. Свалить отсюда. Пока я еще че похуже не сделал. — Куда, блядь? — резко спросил Бяша. — Да хоть куда. — Рома сглотнул. — Здесь мне пиздец. Я здесь… — он замялся, — я здесь становлюсь тем, кого боюсь. Понимаешь? Слово повисло между ними. «Тем, кого боюсь» — не просто плохой, а воплощение старого кошмара. Бяша долго молчал. Потом затушил сигарету о подоконник. — Слушай, — сказал он наконец. — Нам всем хуево, а ей особенно. И твоя тактика быть монстром не помогает, она все равно винит себя. Если ты сейчас просто исчезнешь, Лиза тебе этого не простит. Ни себе, ни тебе. Рома дернулся. — Я и так ей все сломал. — Вот именно. — Бяша шагнул ближе. — Поэтому так: да, ты можешь уехать. Я не держу. Но только на время. Не «с концами», понял? И второе. Перед Новым годом ты с ней поговоришь. Нормально. Не как ты умеешь, а как человек. Рома смотрел в пол. Челюсти ходили ходуном. — А если она меня видеть не захочет? — Захочет или нет — ты придешь, — жестко сказал Бяша. — Скажешь все. Без «я не хотел», без «так получилось». Скажешь, что виноват. А дальше — ее решение. — Я боюсь, Бяш, — тихо сказал Рома. — Не ее. Себя. Бяша резко выдохнул носом, криво усмехнулся. — Вот это ты вовремя, конечно, понял. Значит, не все потеряно. Он хлопнул Рому по плечу — не сильно, но ощутимо. — Ладно. Держись, Пятифан. Бяша уже отворачивался к калитке. — И да, Ром, — добавил он, смотря на снег. — Если ты реально решил не быть мудаком — не проеби этот шанс. Он ушел, оставив после себя запах сигарет и чувство, что впереди не спасение, но хотя бы пауза. Рома остался стоять у двери. Страх не ушел. Но это был уже не тот животный, парализующий ужас из сна. Это был тяжелый, взрослый страх — страх перед необходимостью быть человеком. *** Две недели после разговора с Бяшей стали для Ромы не временем, а чем-то вязким и тягучим, как мазут, который с недавних пор окружал его постоянно. Он нашел работу быстро — через того же дядю, у которого ютился. Не на стройку, а на склад при заводе в райцентре. Грузить станки. Работа тупая, тяжелая, мышцы болели так, что по ночам он долго не мог найти позу, чтобы заснуть. Но это была хорошая боль. Она выжигала изнутри все мысли, превращая его в простое тело, которое хочет есть и спать. Дядя, брат матери, был человеком тихим и побитым жизнью. Он принял Рому без вопросов, кивнув на заставленный хламом диван в углу однокомнатной хрущевки: «Живи. Не дерись, не шуми, за квартиру скидывайся». Это были все условия, и соблюдать их было как никогда легко. Рома даже курить стал реже, решив откладывать все деньги “на будущее”. На какое конкретно, пока было непонятно, но маленькие угольки надежды на лучшее все-таки тлели в груди. Рома ездил в райцентр дважды. Первый раз — устроиться и осмотреться. Город казался ему чужеродным, шумным, но пустым. Он бывал там раньше, навещал дядю, гулял по магазинам, обилие которых казалось бесконечным в сравнении с поселком, однако город всегда давил на него, казался картонным. Второй раз он приехал за подарком. Он бродил между стеллажами, чувствуя себя идиотом. Что он мог купить? Духи? Она их терпеть не могла. Сладости? Это было как-то по-детски. Игрушку? Дешево и глупо. На глаза случайно попался книжный. Забитые полки манили и пугали одновременно. “Что вообще там можно найти?” — промелькнуло в голове, но нога уже шагнула в запутанные ряды шкафов и стеллажей. Его пальцы, привыкшие сжиматься в кулак, беспомощно скользили по корешкам. И тут он увидел ее. Книгу. Толстенный альбом, на обложке которого красовалась репродукция — не пейзаж и не портрет, а что-то странное, абстрактное, игра цветов и теней. «Современная живопись. Техники и материалы». Он перевернул книгу, и цена на маленьком ценнике заставила его выругаться себе под нос. Это было почти треть зарплаты. Он постоял минуту, глядя на обложку и вспоминая, как Лиза корпела над своими этюдами, злясь, что «краска не дышит», как Антон что-то мямлил ей о слоях, бликах и сложных цветах. Он представил ее руки, шершавые от сигарет и хозяйственного мыла, перелистывающие эти глянцевые страницы. “Быть может, это заставит ее улыбнуться?” — подумал он и сразу направился на кассу, не раздумывая больше. Продавщица положила ее в праздничный пакет с дурацкими оленями, и он стал каким-то нелепым, хрупким символом — мостом между миром, в котором он жил теперь, и тем, откуда он сбежал. Новый год наступал незаметно. Никаких приготовлений. Он даже не знал, где точно окажется сегодня ночью. Примут ли его в том доме на углу поселка? Он ехал на последней электричке. В кармане — помятая пачка «Беломора». В руке — та самая книга в пакете. В другой — две банки пива, купленные в ларьке на вокзале. Просто так, для фона. Для храбрости, которой не было. Поселок встретил его молчаливой, заснеженной темнотой. Только в редких окнах горели гирлянды. Ноги сами несли его по знакомой дороге. Сердце не колотилось — оно, казалось, замерло и стало холодным, как этот зимний воздух. Он боялся. Боялся ее реакции. Боялся, что увидит в ее глазах безразличие. Боялся, что его присутствие станет последней каплей. Он остановился у калитки дома Будаевых. В окне горел свет — неяркий, тусклый, как всегда. За занавеской мелькнула тень. Знакомая, хрупкая. Его горло сжалось. Внутри, в черепной коробке, зазвучали голоса. Один — хриплый, злой, пропитанный перегаром и злобой: — «Чего встал, тряпка? Боишься свою же девку увидеть? И правильно. Ты ей сейчас как отцов ремень — только напомнишь, какая она никчемная. Свали. Оставь в покое. Это и есть милосердие». Другой голос был тише, но тверже. В нем не было утешения, только холодный расчет: — «Бяша прав. Ты не имеешь права просто уйти. Ты должен посмотреть в глаза тому, что натворил. Даже если она плюнет тебе в лицо. Это не прощение. Это расплата. Зайди и получи свою долю». Рома стоял, не двигаясь. Дым от выдоха стелился перед ним молочной дымкой. В руке пакет с книгой стал невыносимо тяжелым. Проще было бы бросить его в сугроб, развернуться и уйти. Исчезнуть. Стать для нее просто плохим воспоминанием, которое со временем сотрется. Не героем, не спасителем, но и не вечным кошмаром. Просто — тем, кто был и ушел. Он взглянул на окно. Тень задержалась, будто кто-то тоже смотрел во тьму, не видя его. И в этот момент он не подумал о долге, о мужестве или об исправлении. Он подумал о том, как она, наверное, сидит там одна, в этой промозглой комнате. Он представил ее спину, сгорбленную над столом, и тишину, которая гуще любого шума. Что же делать?