Глава 21: День Х

      Какаши ворочался в постели целую вечность, не имея возможности уснуть. Просторная без Сакуры кровать казалась неприятно огромной, а постельное белье, запечатлевшее на себе ее сладкий аромат, заставляло сердце болезненно сжиматься. Он уже знал, что не будет стирать простыни до тех пор, пока запах Сакуры не пропадет полностью.       Заснуть было сложно и по той причине, что над потолком, где обычно, если у Сакуры выпадали выходные — а Какаши знал, что сейчас они и были, — в это время отчетливо звучал телевизор. Сейчас же тянулась подозрительная тишина, что на Сакуру было крайне непохоже.       Он ожидал разной реакции: от звуков расколотой мебели и летящей в стену посуды до полного крушения их жилого дома. Но, видимо, его девочка научилась ценить вещи, на которые приходилось зарабатывать буквально кровью и потом.       Поэтому в эту ночь было тихо.       Настолько тихо, что тишина начинала душить. Какаши не мог найти себе места до самого утра, надеясь, что Сакура проявит свое упрямство даже в такой момент и придет к нему.       Он хотел, чтобы она пришла.       Хотел, потому что понимал, что не сможет сопротивляться. Хотел, потому что не мог самолично обрекать ее на подобный формат отношений, но знал: если того пожелает Сакура, если она настоит на этом, если уверит его в том, что действительно этого хочет и готова ждать столько, сколько потребуется, он станет самым счастливым человеком.       Он бы сдался уже потому, что это было бы в первую очередь желанием Сакуры.       Какаши также знал, что Сакура согласилась бы остаться при таких унизительных обстоятельствах, если бы он надавил на нее.       Но он бы не стал так поступать.       Как бы ему ни хотелось удержать Сакуру рядом с собой, он не мог толкнуть ее в эту бездну, заведомо зная, что она будет страдать. Пусть лучше думает, что он решил ее оставить, и продолжит свою собственную жизнь без него, чем будет страдать, находясь в тени его хоть и принудительного, но брака.       Возможно, так действительно было лучше. Они уже успели столкнуться с некоторыми сложностями в лице общественности, хотя формально это стало не более чем сплетней.       Несмотря на то, что они оба были взрослыми людьми, а их связь не попадала ни под один из имеющихся запретов, ведь формально он уже не был ее наставником, Какаши не мог отрицать того, как все выглядело со стороны — поэтому он и не осуждал ее мать. Какаши знал, что, так или иначе, мнение госпожи Харуно разделила бы большая часть Конохи. Сакура столкнулась бы с осуждением, а он — с ложными обвинениями. И все это явно выходило за рамки представлений Сакуры о романтичности первых отношений, потому что, когда бы о них узнали, ее жизнь превратилась бы в череду грязных разговоров.       Какаши презирал себя за то, что решил закрыть глаза на очевидные последствия и дал Сакуре надежду на совместное будущее. Вряд ли бы из этого вышло что-то хорошее: взаимность чувств никогда не была решающим фактором.       Он настолько успел привыкнуть и смириться с собственными одиночеством, что это давно уже стало привычным и обыденным явлением. Какаши действительно не испытывал какого-либо дискомфорта по этому поводу. До недавнего времени он считал, что прожить одному до глубокой старости — не худший вариант, если он и вовсе не погибнет раньше.       Какаши никогда не задумывался о семье или детях, потому что это всегда казалось слишком большой ответственностью. Несмотря на то, что он не нуждался в деньгах и знал, что сможет обеспечить жизнь своей женщины и детей, даже если внезапно погибнет на миссии, он не мог отделаться от мысли, что родитель из него выйдет паршивый.       Сакумо был хорошим отцом, и Какаши действительно мог сказать, что имел отличное детство. Но самоубийство единственного родного человека никогда не может пройти бесследно.       Он не осуждал отца за его слабость, прекрасно понимая, как легко мнение большинства может сломить даже сильную личность. Но Какаши осуждал Сакумо за то, что он бросил его. И осуждал за то, что был вынужден стать свидетелем его смерти.       И без того неидеальная модель семьи, в которой было лишь двое мужчин и совершенное отсутствие женщины, рухнула в одночасье, когда Сакумо не стало. Но Какаши понимал, что проблема, которая в нем жила, зародилась задолго до всех случившихся с ним трагедий. Он рос без матери, не зная иной модели семьи, и это было всем, что он имел. Он не знал ни того тепла, которое может дать только женщина, ни заботы, на которую мужчина никогда не будет способен в равной степени. Какаши не видел и не понимал необходимости в женщинах. Они его попросту не интересовали. Он миновал все стадии подростковых влюбленностей и не был способен даже на симпатию. Забота и внимание Рин казались не просто навязчивыми или неуместными — в глазах Какаши это выглядело чем-то совершенно инородным. Чем-то, чего он не был способен понять.       С появлением сексуального влечения все так же ограничилось лишь сексом: никаких привязанностей, никакой любви, никакой нежности, никакой заботы. И никаких девственниц. Никогда. Как правило, он выбирал женщин старше его. Зачастую они были либо замужем, либо так же, как и он, желали ни к чему не обязывающего секса. Он не заводил романы и избегал продолжительных встреч. Он не позволял себе оставаться у кого-то на ночь и никогда не приводил женщин к себе домой.       Какаши не позволял себе абсолютно ничего, что в итоге смогла позволить себе Сакура, так легко ворвавшись в его личное пространство. У него были стены защиты, которые он возводил всю свою жизнь — стены, которые с каждым прожитым годом становились все крепче и толще. Стены, через которые никто и никогда, он был уверен, пройти не сможет.       Но разве Сакуру когда-нибудь останавливали преграды?       Если другие женщины, более хитрые и терпеливые, пытались обойти его стены, надеясь, что где-нибудь в итоге окажется маленькая дверца, в которую можно будет войти — дверь, которая будет вести к его сердцу, то черта с два Сакура бы стала тратить время на поиски какой-то там двери.       Она была такой женщиной, которая кричала «Шаннаро» и разбивала вдребезги любые преграды, стоящие на ее пути.       Так же произошло и с Какаши.       Но как он сам посмел нарушить все свои табу, распространяющиеся на безразличных ему женщин, с той, кто была его ученицей, Какаши не знал.       Как он вообще позволил себе прикоснуться к Сакуре, осознавая, что она уже была в него влюблена?       Как он мог не заметить, что падает в пропасть, утягивая ее за собой?       Появление Сакуры и шлейф ее личного уюта, который она приносила везде, где находилась, успел въесться в сознание и даже в какой-то степени поработить его. Еще задолго до начала их романа Какаши возвращался с миссии со странным предвкушением и трепетом домашнего уюта. Да, он все так же возвращался в пустую квартиру, но зачастую становился свидетелем жизни Сакуры. И, в общем-то, был даже не против.       Какаши презирал все эти бестолковые сериалы и ТВ-шоу, которые смотрели почти представительницы женского пола, начиная от двенадцати лет и до глубокой старости. И если бы это была не Сакура, то, скорее всего, он бы складывал печати тишины, чтобы заглушить этот назойливый шум над своим потолком.       Но ему нравилось слышать смех Сакуры, когда она смотрела этот нелепый, по его мнению, бред. Ее задорный и звонкий смех, каким могла смеяться только она одна, разливался в ушах приятной мелодией. Ее смех не был в привычном понимании красивым и гармоничным, потому что Сакура хохотала так, что порой казалось, будто этажом выше слетелась стая голодных чаек.       Но ее смех всегда был искренен, и это подкупало.       Сакура была лишена наигранной приторности: она никогда не пыталась казаться скромной в ущерб своим эмоциям или же чувствам, и Какаши видел красоту именно в этом.       Она была идеально красивой для него во всем.       Какаши не знал, каким образом теперь должен был отказываться от того, к чему успел так сильно привязаться. Сама того не осознавая, Сакура стала всей его жизнью и даже не представляла того, какую власть возымела над тем, кого никто и никогда приручить не мог. У Сакуры вообще не было цели приручать его — именно это и ослабило бдительность.       Теперь же Какаши Хатаке был в полной заднице.       Он смог уснуть лишь за полчаса до подъема, и когда проснулся, все, чего хотелось — мгновенная смерть. Его мутило от недосыпа, от терзающих всю ночь мыслей, от гнетущей тишины в квартире Сакуры и от самого себя.       Увидев свое помятое отражение в зеркале, захотелось прочистить желудок. Какаши был также уверен, что тошнотворное чувство будет преследовать его весь сегодняшний день и, возможно, долгое время после.       Он не стал завтракать и даже проигнорировал кофе, опасаясь, что его действительно может вырвать в самый неподходящий момент. Не то чтобы ему было до этого хоть какое-то дело, но все же ситуация оказалась бы не очень приятной.       Этот день определенно будет одним из самых сложных дней в его жизни.       Чтобы хоть как-то абстрагироваться, Какаши решил рассматривать это как одну из своих миссий. Возможно, одну из самых длительных миссий, потому что он все еще не знал, на сколько затянется этот фарс. Он надеялся только на то, что Наруто перестанет так сильно глупить и в скором времени уже возьмется за голову: в брачном контракте был прописан тот факт, что срок его правления будет зависеть лишь от того, как быстро они смогут подготовить Наруто. Он искренне надеялся, что это не затянется на десятилетие.       Какаши тяжело вздохнул, чувствуя смесь подавленности и самого глубокого разочарования, и протянул руку к пачке сигарет.       Внезапный, но навязчивый стук в дверь не позволил завершить начатое.       — Хатаке, а ну открывай! — прокричала Цунаде. Она была, как и всегда, резкой и шумной, но, как ему показалось, в этот раз ее эмоции несли в себе позитивный оттенок.              Он бросил разочарованный взгляд на пачку сигарет и поднялся с кровати. Не очень-то заботясь о том, чтобы поскорее открыть дверь, лениво натянул маску и прошел в коридор.       Пока рука медлительно отпирала дверь, снаружи раздался глухой хлопок и колкий упрек Шизуне:       — Цунаде-сама, — донеслось из подъезда, — сейчас не самое подходящее время.       — Это мой завтрак, Шизуне, — прошипела блондинка.       Открыв, наконец, дверь, Какаши застал Цунаде с бутылкой шампанского в руках. Ее глаза блестели озорным весельем еще со вчерашнего дня — с того долгожданного момента, как Цунаде избавилась от ненавистной шляпы, передавая бразды правления.       — Разве мы собирались встретиться не в Башне? — Какаши вскинул бровь, наблюдая чужую радость и еще глубже уходя в себя.       — Решила удостовериться, что ты никуда не сбежишь, — отмахнулась Цунаде, по-житейски вламываясь в чужую квартиру. — Не каждый день приходится женить самого закоренелого холостяка, знаешь ли.       — Хокаге-сама. — Шизуне в растерянности поклонилась и поприветствовала Какаши.       — Временный, — раздраженно поправил он, придерживая дверь. Шизуне лишь сдавленно вздохнула и скромно прошла внутрь.       — Все Хокаге временные, — пропела Цунаде, — раз уж на то пошло. — Она ткнула пальцем в грудь Какаши. — По крайней мере, на тебя не повесили это бремя в разгар войны!       — Собирались, пока ты была в коме, — напомнил он.       — Полагаю, твоими молитвами с того света вернулась. — Цунаде ехидно усмехнулась.       — Не исключено. — Какаши прошел на кухню и поставил чайник на газ. — Чай или кофе? — он посмотрел на Шизуне, адресуя вопрос ей, потому как Цунаде, присосавшуюся к горлу бутылки, можно было не спрашивать.       — Кофе, — согласилась она, подавляя зевок от такого же раннего подъема.       Цунаде икнула после очередного глотка и закусила губу, постукивая ногтями по стеклянной таре в руке.       — Как Сакура? — спросила она, не слишком задумываясь о том, как мог себя чувствовать сам Какаши. Он бросил в ответ беглый потемневший взгляд, и Цунаде лишь сильнее нахмурилась. — Шизуне в курсе, — фыркнула женщина. — Это ведь она разбиралась с последствием вашего недоразумения.       Недоразумение — вот как считал максимально лояльный человек, относящийся хоть с какой-то долей уважения к Какаши и безграничной любовью к Сакуре.       — Не в восторге, — ответил он, протягивая Шизуне чашку кофе.       — Не злись на меня, но это даже к лучшему, — заключила Цунаде. — Ты и сам понимаешь.       Какаши промолчал. Отвернувшись к окну, он открыл форточку и закурил сигарету.       — Понимаешь ведь? — переспросила Цунаде.       — Я бы предпочел, чтобы Сакура сама решала, что для нее будет лучше, — отрезал он холодным, сливающимся с подувшим ветром голосом.       — Не будь таким ослом. Она умная девочка, но не во всем. — Цунаде пожала плечами. — В некоторых вещах она все еще наивный ребенок, питающий иллюзии там, где им не место. Что ты можешь ей дать, кроме вагона и маленькой тележки психотравм? Не морочь девочке голову, — уже серьезнее добавила она.       Какаши не мог это отрицать. Может, он и был в какой-то степени ослеплен свалившимися на него чувствами, но Цунаде слишком хорошо знала их обоих, чтобы говорить о подобном прямо. И она была права.       — Что касается госпожи Мизукаге… — Цунаде поднялась из-за стола и подошла к Какаши, протягивая ему бутылку. — Если вы сами не захотите большего, это действительно останется лишь формальностью, — напомнила она. — Причем формальностью, которая будет очевидна большинству, если не всем в принципе. Но ты все равно должен быть с ней обходителен. По крайней мере, на людях.       — Не помню, чтобы я имел свойство грубить женщинам, — задумался Какаши.       — Держу пари, — Цунаде едва заметно улыбнулась, — тебе просто лень таким заниматься.       — В этом есть доля правды, — согласился он.       Когда Шизуне допила кофе, она отставила чашку в сторону и достала свой органайзер, в котором сегодняшний день был расписано от и до. Она уже открыла рот, чтобы озвучить Какаши доскональный план, но была остановлена его вскинутой рукой.       Какаши молча повернул голову вправо, а затем влево, отказываясь это слушать:       — Не нужно.       — Но ты должен знать, чего от тебя ожидают, — вклинилась Цунаде. — Ты в курсе, что вас будут фотографировать?       Какаши едва сдержал рвотный позыв от одной лишь мысли, что ему придется заниматься чем-то подобным.       — Эй, всего пара фотографий для новостной газеты и ТВ. — Цунаде щелкнула языком. — От этого еще никто не умирал, знаешь ли. Также вы должны будете идти друг с другом под руку… и создать видимость поцелуя. — Увидев, как он побледнел, Цунаде вновь закатила глаза. — Маску можешь не снимать. Хотя, я слышала, Мей уже видела твое лицо.       — Это не смешно. — Какаши поморщился.       — Поживи с мое, а потом уже решай, что смешно, а что нет. — Цунаде покрутила бутылку, проверяя, сколько там содержимого, и допила остатки. — И почему только мужчины так шарахаются от брака? — спросила она, обращаясь по большей части к пустоте.       — Поэтому ты в свои пятьде…. в свои вечные восемнадцать до сих пор одинока? — подколол Какаши, пытаясь хоть немного отвлечься на шутку.       — Пятьдесят пять, — вздохнула Цунаде. — Поэтому и одинока. Замуж нужно молодой выходить, пока в мужчинах разочароваться не успела. — Она закусила губу. — А я успела.       — Цунаде-сама… — Шизуне выхватила у нее пакет и оттащила на безопасное расстояние. — Вы же сказали, что это выпивка для даймё?       — Разве? — Она в удивлении вскинула бровь. — Шизуне, думай лучше о том, куда мы отправимся первым делом! А не о всякой ерунде вроде даймё. Это уже не мои проблемы. — Цунаде мечтательно закрыла глаза. — В Горячие источники махнем, да? А там и до казино рукой подать.       Какаши сочувственно встретился с ошарашенным взглядом Шизуне и пожал плечами, мол, такой уж Цунаде человек. Он был и сам не прочь свалить подальше отсюда.       А дальше все как во сне. Кошмарном, мерзком сне, после которого наутро возникает паршивый осадок, подобный похмельному состоянию, когда голова трещит, раскалываясь на куски, а содержимое желудка так и просится наружу.       Если бы когда-нибудь Какаши сказали, что на собственной свадьбе он будет чувствовать себя так одиноко, как не чувствовал никогда раньше, он бы рассмеялся. Чего увиливать, он бы начал смеяться уже после слов о свадьбе. Потому что, очевидно, такого расклада в своей жизни он никогда не планировал. Возможно, он согласился бы на подобный жест с Сакурой, будь ей это важно, но Какаши не дали времени насладиться моментом единственных в жизни отношений, чтобы он вообще мог задумываться о чем-то столь серьезном.       Он игнорировал все: вспышки фотокамер, бесполезные и непрошенные поздравления, недовольство Мей и ее пассивную агрессию, когда кто-то (возможно, Шизуне) напомнил взять свою жену под руку, а не идти в метре от нее.       Какаши старался вести себя достойно, но его упрямый мозг, словно баран, стоящий перед закрытыми воротами, абстрагировался, не позволяя в полной мере находиться там, где ему приходилось быть.       Он не замечал и не видел ничего, что позволило бы зацепиться вниманием. Даже грудь Мей, почти вываливающаяся из традиционного платья ее страны, не позволяла на себе сосредоточиться. Хотя в обычное время он полагал, что это не оставило бы его равнодушным. Возможно, при иных обстоятельствах он смог бы насладиться ее видом. В других обстоятельствах, в другом возрасте и в другой жизни — там, где его ни к чему не принуждают.       Какаши сидел рядом с Мей, возвышаясь над общей площадкой торжества, когда все уже приступили к празднованию и, наконец, оставили в его покое.       Он по-прежнему ничего не замечал, лишь рука по привычке потянулась к карману, которого не было, чтобы достать книгу, которой также при себе не имелось. Какаши разочарованно вздохнул, устремляя расфокусированный взгляд к мелькающим силуэтам. Мей уже не пыталась заговорить с ним, а если и пыталась, то, скорее всего, он бы ее все равно не услышал.       Фигуры в разноцветных одеждах мелькали в разные стороны, кто-то кричал тосты, а кто-то просто выкрикивал нечленораздельные фразы — все это не имело значения. Какаши продолжал бездумно всматриваться вдаль, дойдя до максимальной степени скуки и отчуждения.       Где-то между столами, накрытыми совмещенной кухней двух стран, промелькнула розовая макушка.       Его ровное замедленное сердцебиение внезапно ускорилось, заходясь ритмичным и жестким гулом, а глаза машинально метнулись в ту же сторону, куда последовал нежный розовый цвет.       Обознался.       Сакуры здесь не было. И быть не могло.       Какаши закрыл глаза, и в то же мгновение под веками воссоздался образ: ее обнаженная кожа прижимается к его, пока ее крохотный острый нос щекочет его шею размеренным дыханием.       Спать с Сакурой было крайне неудобно, но так заманчиво приятно, что он с удовольствием жертвовал собственным комфортом каждый раз, позволяя ей прижимать себя к стенке, заняв большую половину кровати. Его сон все равно оставался удивительно крепким, пока Сакура лежала рядом, раскинувшись звездой или по диагонали, так что это совсем не мешало. Одно лишь ее присутствие убаюкивало сильнее всех успокаивающих трав, которыми Сакура его пичкала на миссиях.       Интересно, чем она сейчас занималась?       — Ты меня слышишь вообще? — Мей стукнула его ногой под столом, привлекая к себе внимание.       — Да. — Какаши ответил с небольшой задержкой, совершенно незаметной для обычного человека, но ярко выраженной для шиноби такого статуса Мей.       — Слышишь, но не слушаешь, — прошипела она и натянула улыбку, когда рядом с ними проковыляла старуха Кохару.       Мей раздраженно выдохнула, когда Утатане скрылась из видимости, и оглядела уже изрядно пьяную толпу.       — Я сказала, что мы можем уже уйти, — предположила она.       — Отлично. — Какаши не потребовалось много времени, чтобы подняться и быть готовым исчезнуть в ту же секунду. Но Мей крепко схватила его за руку.       — Я сказала, — продолжила она сквозь зубы, — мы можем уйти.       — Это я услышал с первого раза. — Почти болезненная хватка на запястье все же привлекла внимание, и Какаши повернулся к ней.       — В таком случае, куда ты собрался один? — Мей ожидающе вскинула брови.       — Домой?       — Сомневаюсь, что жилье Хокаге, который стал им только вчера, будет соответствовать моим запросам. — Улыбка Мей изогнулась в кривой линии.       — Не помню, чтобы я тебя приглашал.       — Ну… — Она закусила губу. — Меня теперь не нужно приглашать. — Мей встретилась с его ядовитым взглядом и попыталась сгладить углы. — Знаешь, не то чтобы это в полной мере произошло по моей инициативе, иначе это случилось бы гораздо раньше…       — Помолчи, пожалуйста. — Какаши уже раздумывал о том, чтобы демонстративно войти вместе в Резиденцию, а потом, использовав хенге, вернуться к себе домой.       — Если хочешь заткнуть мне рот, то я знаю способ получше, — игриво промурлыкала Мей, игнорируя раздражение Какаши так же, как он игнорировал ее с самого утра.       — Это не ко мне. — Он равнодушно отмахнулся.       — Посмотрим, что ты скажешь в номере, — хмыкнула Мей, скрещивая руки на груди так, что ее груди прижались друг к другу еще сильнее.       — Скажу абсолютно то же самое.

***

      Наконец, когда они оказались в спальне, Какаши смог стянуть маску и закурить. С тех пор, как отношения с Сакурой стали чем-то не очень понятным и уместным, он стал курить слишком часто. Он бы даже не удивился, если бы вдруг узнал, что его легкие испортились настолько, что отказываются работать. Но пока они работали, он курил. Потому что это было единственной отдушиной, которая хотя бы немного помогала расслабиться. А может, он просто занимался самообманом. Как вообще жалкая сигарета могла поспособствовать в такой ситуации?       Когда дверь из ванной комнаты отворилась и послышались тихие, почти невесомые шаги Мей, Какаши обернулся.       На ней был легкий полупрозрачный халат, не оставляющий никаких шансов для фантазии. Округлые груди покачивались в такт изящных шагов, пока она преодолевала расстояние этой огромной спальни, которая была размером во всю квартиру Какаши. Затвердевшие соски натягивали струющийся по фигуре шелк, спадающий на определенно роскошные бедра. Но почему-то, и Какаши не знал причины, он не испытывал совершенно ничего, пока наблюдал за тем, как она приближается к нему с совершенно очевидными намерениями.       Его сердечный ритм больше не ускорялся, как это происходило раньше с любыми другими женщинами, а в животе не затягивалось напряжение, жаждущее разрядки. Какаши просто видел перед собой красивую фигуру. Но все, что он действительно хотел перед собой видеть, была по-прежнему Сакура.       Пояс на ее халате был затянут совсем легко, и когда Мей подошла к нему, ее грудь была уже совершенно обнажена. Она сверкнула зелеными глазами, устремляя свой взгляд к его серым радужкам, но это был не тот зеленый взгляд, в котором Какаши нуждался. Ее тонкие пальцы неспешно потянули за шелковый поясок, позволяя ему, развязываясь, выскользнуть из узла, и невесомый халат полетел на пол.       Взгляд Какаши опустился ниже, скользя по ее подтянутом животу и устремляясь к бедрам. В общем-то, ему было даже на руку, что он ничего не испытывал.       Однако это было странно.       Тот факт, что он сам не хотел — это одно, но отсутствие физической реакции — уже совсем другая история.       Неужели Сакура со злости навлекла на него какое-нибудь дзюцу по снижению потенции? Мысль об этом пронеслась так же быстро, как и появилась, потому что Какаши знал, что она бы так не поступила.       От этого стало еще более дискомфортно.       Какаши на мгновение закрыл глаза и представил Сакуру в тот самый знаменательный день, когда она пришла к нему забирать свои трусики. Вместо дорогого халата, сотканного из шелка, на ней была застиранная старая футболка и розовые махровые тапочки. Взъерошенные волосы фиксировались небрежным пучком, а отсутствие какого-либо макияжа придавало еще больше тепла и домашнего уюта. Не то чтобы Какаши был лишен понимания эстетики, но Сакура выглядела гораздо привлекательнее без каких либо стараний, нежели Мей сейчас. Одетая или раздетая — неважно.       Стоило только представить Сакуру, стоящую на лестничной клетке у его двери, и ее небольшую нежную грудь, как в боксерах ощутилось нарастающее давление, и Какаши успокоился: с ним все в порядке.       Он открыл глаза, фокусируя взгляд на Мей, и напряженно сглотнул.       — Можешь не стараться. — Какаши перехватил ее руку прежде, чем она успела схватиться за пояс его штанов.       — Стараться и не нужно. — Мей улыбнулась. — Ты готов.       — Не имеет значения. — Какаши отмахнулся и развернулся к окну, вглядываясь в ночные улицы, заполненные пьяными горожанами. «Ну, хоть кому-то сегодня весело» — подумал он.       — Знаешь, я не планировала ехать в такую даль, чтобы в день собственной свадьбы просто лечь спать, — возразила она, опускаясь на кровать.       — Мей, если ты хочешь секса, просто займись этим с кем-нибудь, кто удовлетворял тебя раньше.       — Но теперь ты мой муж! — хмыкнула она, бросая фальшиво-обиженный взгляд.       — Как твой муж, — Какаши беззаботно вскинул брови, — даю тебе свое одобрение.       Возникла пауза, после которой Мей уже не выглядела такой расслабленной, как раньше. Она наклонилась к полу и подобрала халат. В комнате было достаточно холодно, и мерзнуть, предполагая, что согревать ее никто не собирается, ей не хотелось.       — Тебе настолько наплевать, кто это будет? — оскорбилась Мей. — Если меня застукают в первую же брачную ночь, то опозоришься в этом ты. — Она замолчала, а позже добавила: — Как мужчина!       — Незнакомец из ближайшей таверны или даже Райкаге, — усмехнулся Какаши. — Любой член на твой выбор.       — Какая же ты сволочь, Хатаке, — прошипела она, на что Какаши лишь пожал плечами, и не думая возражать. — К чему ты приплел сюда Райкаге?       — Твой союз с ним был бы более очевиден, — спокойно парировал Какаши.       Мей в очередной раз хмыкнула и облокотилась о стену, позволяя своим грудям подпрыгнуть в такт ее движению.       — На что это ты намекаешь?       — Знаешь, я далек от сплетен, но… — Он улыбнулся, скрывая изгиб губ под маской. — Это ни для кого не секрет.       — Ревнуешь? — Мей подавила едкий смешок.       — Даю благословение, — отмахнулся он.       — Кстати, у него больше, чем у тебя. — Мей закатила глаза. — Намного.       — Больше или меньше. — Какаши лишь рассмеялся. — Мей, я не предлагаю тебе нисколько.       — Сукин ты сын. — Она резко наклонилась к полу и нервным движением выдвинула из-под кровати чемодан, чтобы достать одежду.       — И тебе хорошего вечера, — беззлобно протянул Какаши.

***

      Когда Сакура проснулась, электронные часы показывали полночь, отображая цифры на дисплее ненавязчивой розовой подсветкой. Тело слегка ломило от длительного лежания, потому что Сакура полагала, что провела почти сутки не в самой удобной позе, запутавшись в одеяле своей постели и скрючившись пополам.       Она поднялась с кровати и запрокинула руки вверх, потягиваясь. Позвонки синхронно хрустнули, возвращаясь на место, и Сакура вздохнула, подавляя зевок. Спать уже не хотелось, хотя энергии с прошлого вечера так и не прибавилось. В какой-то степени она чувствовала себя еще более разбитой, чем была накануне. А еще она была чертовски голодной. И ее мозг посылал навязчивые сигналы, требуя глюкозу и вызывая желание скушать что-нибудь сладкое. Что ж. Сакура подготовилась к этому заранее.       Она включила телевизор, рассчитывая посмотреть ночной повтор сериала, и прошла на кухню, где ее дожидалось клубничное мороженое.       — Черт… — Сакура фыркнула, подходя к ведерку, которое забыла убрать в морозилку. Ее мороженое превратилось в сладкую и приторную жижу, напоминающую собой не самый вкусный коктейль из какой-нибудь придорожной забегаловки.       Открыв морозилку, Сакура поместила туда ведерко и захлопнула дверцу. Теперь она осталась без сладкого. Дожидаться, пока ярко-розовая жижа застынет, возвращаясь к своему изначальному состоянию, не хотелось. Как не хотелось и отказывать себе в том, на что она уже настроилась. А настроилась она вкусно покушать.       Сакура отодвинула штору у кухонного окна и окинула взглядом улицу: впервые за долгое время она заметила, что фонари горят все до единого и бесперебойно. Впервые за долгое время она увидела на пустующих ночных переулках людей. Пьяных и веселых. В богом забытой Конохе снова чувствовалась жизнь.       Сакура поймала себя на мысли о том, что улыбается, глядя на озабоченных конфетами генинов, бегающих вокруг своих родителей. Она видела их улыбчивые лица, но не слышала голосов. В следующее мгновение Сакура избавилась от берушей, и ее слуха коснулся звенящий детский хохот. Обняв себя руками и прислонившись к подоконнику, она заулыбалась еще сильнее.       Может, все было не так уж и плохо. Может, благополучие народа действительно имело куда большую ценность, чем глупая влюбленность. Соглашаешься ты с чем-то или же нет, в конечном счете не имеет никакого значения, ведь жизнь все равно продолжается.       Сакура не планировала покидать свою квартиру в день церемонии, но теперь эта идея казалась такой же бессмысленной, как и ее обида на Какаши. Их пути разошлись, стоило им лишь соприкоснуться в крошечном мгновении. Но и это теперь было неважно. Хотелось того или нет, она знала: придется смириться.       Приняв на скорую руку душ и подсушив волосы феном, но не высушив их полностью, Сакура собрала волосы резинкой. Она не хотела привлекать внимание и, что еще хуже, чтобы кто-нибудь ее узнал, поэтому надела спортивные штаны и олимпийку с капюшоном. По поводу узнаваемости переживать вообще не стоило: она выглядела настолько помятой, что куда больше походила на прожженную алкоголичку, чем на Харуно Сакуру. Но ей все равно не хотелось бы наткнуться на кого-нибудь из ребят и объяснять причину отсутствия на свадьбе собственного наставника. Разумеется, она должна была там быть. Если бы не один нюанс, о котором мало кто знал.       Натянув капюшон, Сакура вышла из дома. Погода была, на удивление, теплой и приятной. Она бы нисколько не удивилась, узнав, что это всего лишь следствие какого-нибудь дзюцу.       Сакура свернула за угол, направляясь к единственному круглосуточному магазину, и протиснулась сквозь толпу танцующих во дворе мужчин и женщин, преграждающих ей дорогу. Она уже и забыла, каково это — наблюдать такое масштабное торжество. Пусть она и не была его участником, смотреть на чужие улыбки и веселье все равно было приятно. В конце концов, Сакура никогда не была лишена эмпатии. Она про себя улыбнулась и засунула руки в карманы, подумывая о том, что, скорее всего, на кассе может возникнуть очередь в такую ночь, как сегодня. Однако потребность в сладком была сильнее желания поскорее вернуться домой.       — Сакура.       Сакура остановилась, пытаясь вспомнить хотя бы кого-нибудь из ребят, кто мог на нее наткнуться. Но она не видела и не слышала никого из них, предполагая, что все сейчас развлекаются на главной площади — там, откуда доносился основной шум и музыка. Если это не были знакомые люди, то почему ей казалось, что этот голос она уже слышала раньше?       Она обернулась, пытаясь разглядеть скрывающийся в тени силуэт. Сощурив глаза, Сакура начала вглядываться в возвышающуюся над ней фигуру, не смея шагнуть вперед.       — Я же говорил, что найду тебя.       В голове щелкнуло, и пазл сложился.       — Санхо, — прошептала Сакура, признавая мужчину в названии пляжной деревушки, где они встретились.