7.

            «Купи млока             Молокк*             Сллока*             Да блять             Ты плняла»                    Нет, она-то поняла. Единственное, чего Гвен не понимает, как эти пять сообщений от отца на новеньком телефоне, в клавиатуре которого он никак не разберется (серьезно? Там же наверняка встроен Т9! Автозамена, все дела… А главное, ее поражает, что Джордж умудрился ошибиться в слове «молоко», но правильно написал «Да блять». В их семье слишком много матерятся), сделали из набирающего обороты горячего вечера абсолютно кошмарную, отвратительную ночь.                    Гвен запрокидывает голову. Нет, единственная, кто виноват в случившемся и разговоре с Майлзом, это она. И как бы Гвен ни пыталась разделить вину хоть с кем-то или чем-то, она не может скинуть ее с собственных плеч полностью — да даже частично.                    Во всем. Виновата. Она.                    Гвен не подумала, решила наперед и, как всегда, все разрушила.                    Типично.                    И пусть она знает, что Майлз не из тех, кто долго обижается (тем более — на нее и после того, как выяснилось, что ей действительно писали), чувство вины и сожаления сжирает ее. Она снова сбежала, спрятала голову в песок, увернувшись от проблем и едва не сломав себе шею, потому что, ну, они вроде как пытаются с этими перепадами Гвен и ее побегами бороться. Она говорила, что будет исправляться, выходить на диалог, а по итогу?                    Гвен чертыхается. Она неисправима, и это ее убивает, когда-нибудь окончательно убьет.                    Разумеется, если не убьет ее отношения с Майлзом раньше.                    — Я дома, — заимев привычку создавать порталы на крыше, чтобы не превращать невесомостью ее комнату в еще больший хаос, Гвен пробирается через окно спальни, отбросив маску (благо, ее хоть не забыла на паучьей вечеринке. Она бы ни за что сейчас не вернулась туда) на кровать, выходит в гостиную. — Пап?                    — Охуеть!                    И от внезапности прыгает на потолок.                    — Блять!                    Мэри-Джейн Уотсон — некогда подруга и лидер рок-группы «Мэри Джейнс», в которой Гвен числилась как барабанщик ранее, — поднимается с дивана, во все глаза смотря на Гвен, и получая столько же внимания в ответ.                    На какую-то секунду между ними повисает тишина, Гвен думает, что день и ночь всегда могут стать намного хуже, достаточно пожаловаться на предыдущие проблемы, и тихо чертыхается. Этого не должно было случиться, она должна была подумать… хотя погодите-ка, ЭмДжей? Какого хуя?!                    — Ты — Женщина-паук, — и в ее голосе не слышится злости или отторжения. Несмотря на то, что в обществе до сих пор бытует мнение, будто она убила Питера Паркера, когда полиция Нью-Йорка официально заявила об обратном, ЭмДжей наблюдает за ней с восторгом, некоторым обожествлением и настоящим шоком.                    Словно Санта Клауса увидела, ей-Богу.                    — Надеюсь, не нужно говорить, что, если ты кому-то расскажешь, мне придется тебя убить? — и опять же, случай с Питером делает шутку несмешной и отвратительной, однако ЭмДжей не выказывает ни грамма из того, что испытали бы нормальные люди на ее месте.                    Она хмыкает.                    — Не волнуйся. Я — могила, — и упирает кулак в бок.                    Подходя к Гвен практически вплотную, ЭмДжей впивается в перевернутую некогда подругу темно-синими глазами и изучает, пытается найти знакомые-незнакомые черты, прежде скрытые за маской, вспоминает различные фото и видео (да даже банальные фан-арты) с участием супергероини, единственную встречу и сопоставляет, мысленно чертыхнувшись: это ведь так очевидно, но все еще невероятно — настолько, что просто глупо винить себя в отсутствии должной проницательности.                    — Ну что? — ее взгляд опускается на чужие губы. — Поцелуемся, как в том безумном фильме?                    Гвен вскидывает брови. Воу.                    Нет, будучи Женщиной-пауком, она сама мечтала когда-нибудь попробовать перевернутый поцелуй — по словам Питера Б., он сильно отличается от обычного, и «определенно стоит того» (что уже само по себе является причиной для появления в списке «Сделать до конца своих дней»), — однако тогда ей нужен был кто-то, кто согласится поцеловать Женщину-паука.                    ЭмДжей была идеальным вариантом. Буйная не только благодаря волосам и временами абсолютно неуправляемая — она могла ворваться в жизнь Гвен и самостоятельно предложить нечто подобное — из чистого любопытства, без обязательств и прочей «эмоциональной дребедени», — а потом укатить к другому с той же идеей или желанием возобновить прерванный диалог. ЭмДжей могла бы вдохновиться, загореться адским пламенем, и, даже если бы у нее был любовник или кто-то на примете, не стала бы отказывать той, кто каждый день рассекает небо на паутине, спасает город от преступных задниц и имеет вполне симпатичную фигурку.                    — Знаешь… — начинает Гвен, наклоняя голову. Вид уже трепещущей, дрожащей от воодушевления и предвкушения ЭмДжей вызывает в ней несколько эмоций. — Года два назад я бы не раздумывала.                    И не врет: если бы не трагедия с Питером и ее попытки забыться, отойти от травмы путем оголтелого восстановления справедливости, Гвен бы действительно предложила ЭмДжей. Однако после кое-что случилось: она встретила кое-кого.                    Гвен приземляется на пол.                    — Но у меня есть парень, — и какой бы привлекательной ни была перспектива поцеловать ЭмДжей, ощутить привкус и мягкость губ, которыми она грезила с первой репетиции в группе, Гвен не пойдет у нее на поводу. Скорее — предложит самому очаровательному, во всех смыслах потрясающему Майлзу Моралесу стать ее «партнером» по перевернутому поцелую (отличный способ помириться, да? Он определенно загорится идеей, если Гвен расскажет ему).                    ЭмДжей прослеживает за ней взглядом:                    — Прям день открытий, — причем невозможно сказать, удивляется она тому, что Гвен «не раздумывала бы» два года назад ее поцеловать, отчего возникает логичный вопрос об ориентации и прочих отношениях, или… — И ты успеваешь?                    Да, ее удивляет конкретно парень.                    — В смысле с этим, — ЭмДжей указывает на костюм. — Ты и в школу-то всегда опаздывала, а про репетиции вообще молчу…                    — Он — часть этого, — но Гвен спокойно отвечает, заставляя ту задумчиво нахмуриться.                    — Не припомню у нас других супергероев, — последние лет пять за порядком в Нью-Йорке следила только Женщина-паук. — О, разве что потомка Черной пантеры! Но ему вроде как за сорок…                    После чего внезапно замолкает и расплывается в обворожительной, абсолютно дьявольской улыбке:                    — Или ты из тех девочек, что любят мужчин постарше и зовут их «папочка», сидя на коленках?                    — Чего?! — Гвен вспыхивает, подобно спичке. Ее щеки, кончики ушей и обозримый кусок шеи мгновенно загораются, тогда как глаза широко распахиваются. — Нет! Боже, он младше меня!                    И даже если бы разница в возрасте была наоборот, Гвен бы не рискнула… назвать Майлза «папочкой». Это же немыслимо! Совсем — ни в переписках, ни, тем более, лично, «сидя на коленках».                    Однако после вечеринки, отмечает подсознание, где он показал доминантную часть себя, и ей понравилось, она могла бы прижаться к его груди, поддавшись с пылкостью вперед, растянуть томно слова… Фу, блять, нет, не вздумай!                    ЭмДжей умиляется ее потугам: не то скрыть ошалевший румянец, не то утрамбовать поглубже яркие картинки, какие она ей с радостью подкинула. Гвен нужно время привести эмоции в порядок, взять дыхание и небольшую тряску тела под контроль, а после — взглянуть не из-за растопыренных пальцев, прямо на ЭмДжей, задав логичный вопрос:                    — Как ты здесь оказалась? — потому, что отца очевидно нет дома, иначе бы он уже вышел из спальни (или хотя бы предупредил ее), да и Гвен припоминает график дежурств Джорджа: сегодняшняя смена была в ночь. Значит, ЭмДжей проникла в их квартиру без разрешения, как и она — через окно?                    — Зарядка кончалась на телефоне, и я не успевала заказать Уреб до Квинса, поэтому решила набрать Джорджу, — она облокачивается бедром на спинку дивана позади, не выказывая признаков волнения или лжи. — Он был не против и сказал, где лежит запасной ключ.                    Разумеется, ее отец не был и не будет против, если Мэри-Джейн, ранее близкая подруга Гвен, с которой они официально для него не в ссоре, заглянет на полчаса, чтобы зарядить мобильник и исчезнуть восвояси, однако…                    — Почему не мне? — в Лобби все еще работает межвселенский вай-фай, и Гвен, сказав «Конечно», подготовилась бы к встрече. Она бы не выдала себя в роли Женщины-паука, что определенно сомнительное и недальновидное, плохое решение, как бы ЭмДжей не считала иначе.                    Та пожимает плечами, отчасти находя вопрос Гвен странным.                    — Потому что в последний раз, когда я пыталась до тебя дозвониться, ты психанула и занесла мой номер в черный список?                    Оу. Сейчас Гвен вспоминает: да, как лидер группы и все-еще подруга, дружба с которой по относительно известной (ведь она помнила о Питере, пусть и прошло несколько лет) причине начала рушиться, ЭмДжей первым же делом оборвала Гвен телефон. Она звонила, писала, оставляла голосовые сообщения — она волновалась и искренне желала помочь.                    «Только откройся мне, пожалуйста. Ты же знаешь: я всегда выслушаю тебя!», — однако Гвен была не в кондиции кому-либо доверять. Она была травмирована, вспыльчива, ее сердце горело и тосковало по Майлзу.                    Да и смогла бы о подобном рассказать? О том, что весь мир считает, будто она убила лучшего друга? Что вселенная меняется из-за ее настроения, отчего Гвен даже нормально не может по нему поскорбеть?                    Бросьте, если бы не случайность, ЭмДжей бы никогда не узнала — ни она, ни отец, — Гвен бы тупо не позволила и закрылась еще сильнее, отгородилась от всех, как только поняла о существовании самой возможности раскрытия. И отчасти поэтому — потому, что имела дело с ней раньше, общалась с Питером и наблюдала за общением Гвен с другими людьми, — ЭмДжей понимает: почему та не сказала, не открылась ей, несмотря на уговоры и мольбы, держалась особняком до конца.                    Наверное, ЭмДжей поступила бы так же. Хотя, кто знает?                    Равно как и то, возможно ли восстановить что между ними было раньше?                    — Это — лишь одна из причин, — но ЭмДжей намерена выяснить. Она прячет руки в карманы и несколько раз подпрыгивает на носочках, чувствует любопытный взгляд Гвен. — А вторая состоит в том, что с Брауном не вышло.                    Любопытство мутирует в удивление. Браунская школа, куда ЭмДжей перевелась почти сразу после гибели Питера как подающая надежды ученица, была ее мечтой (помимо «стать рок-звездой»): известная, «сильная», открывающая многие двери, стоит выпуститься с отличием, — это был прекрасный и относительно быстрый способ продвинуться в музыке, на кою в Брауне имелось аж три направления, и отойти от смерти Питера Паркера, с кем у ЭмДжей… Неважно. Главное — репетиций стало меньше (чему Женщина-паук в лице Гвен, вечно их пропускающей, была местами рада), и они с ЭмДжей отдалились еще сильней.                    — Опустим часть, где я говорю, что слишком тупа для них, — фыркает, словно это ничего не значит, но Гвен видит: оно задело ЭмДжей. Она пыталась быть лучшей, успевать все и везде, однако обычная школа в Челси и Браун — просто небо и земля, и нервная система, сама ЭмДжей не были готовы к такой нагрузке. — И перейдем сразу к той, где сообщаю, что уже в понедельник я возвращаюсь в старую школу, и, скорее всего, попаду в твой класс…                    Гвен не нужно слышать конец предложения, чтобы понять: несмотря на ссору, абсолютно безобразный уход Гвен из «Мэри Джейнс» и жизни ЭмДжей, им придется видеться каждые будни; недосказанность, неразрешенный конфликт и заблокированный номер ЭмДжей в телефонной книге Гвен (наверняка, хотя бы раз она наивно попыталась ей набрать, прежде чем позвонить Джорджу) будут усугублять ситуацию, давить на них обеих, из-за чего с эмоциональностью Гвен и неумением ЭмДжей сдаваться и опускать руки без боя (черт возьми, она не просто так несколько лет продержалась в Брауне, когда в первый же день поняла, что не тянет их программу) это могло вылиться в скандал.                    ЭмДжей не хотела скандала, но так же и не собиралась устраивать неприятный сюрприз в виде своего внезапного появления в школе. Потому пришла сюда, поговорить, выпив несколько бокалов для храбрости — возможно, разряженный телефон был просто предлогом, ведь дом Гвен ни с какой стороны ей не по пути, а все любимые бары находятся в другом квартале, — и по-прежнему стоит, спрятав ладони в карманы джинсов.                    — Хочешь выпить? — спрашивает ЭмДжей спонтанно. — У меня есть пиво.                    Гвен проверяет телефон.                    — Сейчас пять утра субботы. Не рановато ли?                    ЭмДжей дергает плечом.                    — Я не ложилась со вчера, так что для меня это даже поздновато, — легко и беззаботно, какой всегда была ЭмДжей, но еще с оттенком нервов. Она не знает, пошлет ли ее Гвен куда подальше с ее предложением и попыткой в дружбу, насколько в принципе Гвен расположена к общению, нужно ли ей общение конкретно с ЭмДжей или она давно отошла от барабанов, их совместных вечеров и воспоминаний.                    Оно отражается в ней. Несмотря на умение ловко прятать тревоги и сомнения под душевный ковер, Гвен видит: ЭмДжей хотела быть лучшей подругой, по отношении к Гвен она пыталась изо всех сил и, так же, как и Гвен в других вещах, с треском провалилась. Однако, в отличие от той же Гвен, ЭмДжей всегда смотрела трудностям в лицо, падала и поднималась, закатывала рукава, чтобы «в следующий раз точно получилось». Она была как чертов Человек-паук, но без суперспособностей — разве что с талантом быстро и крепко располагать к себе людей, умением слушать и, черт возьми, давать самые дельные советы из всех.                    Быть может, ей следует ухватиться за последний?                    Гвен смотрит на журнальный столик за диваном — одна банка с пивом стоит, еще три смяты, пустые. Сколько вообще ЭмДжей здесь провела? А главное…                    — Сколько у тебя осталось? — кажется, открыв для рыжеволосой бестии врата в рай. Потому что то, как загораются в неверии глаза ЭмДжей трудно описать; на ее лицо ползет счастливейшая улыбка, ровный ряд зубов обнажается над и под пухлыми губами, которые Гвен года два назад была не против поцеловать, а после — быстро пропадает.                    ЭмДжей озирается на тот же столик и словно понимает:                    — Банки три, — им не хватит.                    А поиски магазинчика, которые бы продали алкоголь двум несовершеннолетним (да даже просто супергероине), заняли бы довольно долго. Гвен кивает.                    — У меня под кроватью спрятано немного сидра, — и она хочет их достать, открыть, выпить залпом. Потому что, блять, ее вечер и без того не удался, паучья вечеринка провалилась, она накричала на Майлза и, видит Бог, ей нужен кто-то, кому она может (нет, не рассказать о переписках с Майлзом, какой бы раскрепощенной и «советливой» ни была ЭмДжей) просто выматериться на весь мир, ведь обычных слов не хватит, и получить в ответ: «Ты справилась, а на остальное похуй!»                    ЭмДжей была именно такой.                    Она смеется.                    — Моя девочка! — чтобы, тряхнув рыжей головой, направиться прямиком в комнату Гвен. Неоднократные попойки, прежде хранимые секреты играют свое дело, и ЭмДжей безошибочно определяет тайник Гвен, достает две банки сидра и возвращается в гостиную, поднимая их над головой. — Да начнется вечеринка!                    Они были правы: им не хватило. Но к счастью…                    Гвен нашла виски ее отца.       

            ***

                   — ЭмДжей предложила тебе поцеловаться?! — восклицает Майлз. Даже не видя его лица, слыша только голос из мобильного по громкой связи, Гвен может представить, насколько тот удивлен.                    Но у нее все еще нет от него секретов. А, увидев шесть обеспокоенных сообщений и один пропущенный звонок (ей стало стыдно, что она забыла мобильник в комнате, пока они выпивали с ЭмДжей) лишь спустя несколько часов, Гвен, невзирая на ссору (кхм, ее побег), набрала ему: заверила, что все хорошо, рассказала о внезапном появлении ЭмДжей и непреднамеренном раскрытии тайной личности…                    На самом деле все прошло куда удачнее и лучше, чем Гвен могла предположить. Да, Майлз и другие Люди-пауки понимали ее как Женщину-паука, но никто, даже ее отец не мог выдать столько заинтересованности, шока и такого количества «Охуеть!», какие вылила на нее ЭмДжей. Это… приводило в восторг? Заставляло гордиться, возносило трудности и превозмогания Гвен на новый уровень, потому что, опять же, другие пауки и Майлз ее понимали, когда порой душе хотелось, чтобы кто-то посмотрел на нее снизу-вверх и с восхищением заявил, что они ни в жизнь так не смогут.                    ЭмДжей заявляла. Она удивлялась, поражалась, впитывала каждую деталь, меняясь от печальных, сожалеющих до радостных, победоносных эмоций, а в какой-то момент и вовсе проявила себя как супергерой.                    — Блять! — услышав звук ключей в двери, ЭмДжей словно забывает о выпитом алкоголе, перемахивает через диван, хватает непонимающую Гвен и толкает в комнату. Прилипчивость в этот раз не помогает, и Гвен, ударившись затылком, растягивается на полу. — Сними свой долбанный костюм, тупица!                    Но она не реагирует, не матерится. Слыша шиканье ЭмДжей, которая выступает живым щитом между ней и отцом, пусть-уже-не-полицейским, некогда разыскивающим Женщину-паука за убийство Питера Паркера (разве Гвен не рассказала о раскрытии? Забыла? О…), и пытается выиграть время, прикидываясь дурочкой, Гвен чувствует себя… такой маленькой и беззащитной, птенцом, словно впервые оказавшимся под чужим крылом.                    Подумать только, ЭмДжей была вовлечена в тайну ее личности от силы пару часов, но уже действовала как заговорщик, старшая сестра, готовая грудью защитить младшего, несмотря на вероятность огрести, разделить немереное количество грязи, обвинений и угроз, вылившихся на Женщину-паука.                    Чувство вины грузовиком проезжается по Гвен, и, даже если бы она нашла в себе силы встать…                    — Я надеюсь, ты… о боже, Гвен! — ЭмДжей находит ее абсолютно беспомощной, всхлипывающей на полу.                    Возможно, не будь Гвен пьяна, она бы сдержала рыдания, подождала, пока останется одна, но ее мир плыл и размывался, алкоголя в крови оказалось слишком много, и усиленная регенерация, позволяющая быстрее переваривать этанол, не справлялась с его количеством. Поэтому она могла только исступленно тянуть к ЭмДжей руки (которая та принимала, почти мгновенно оказавшись на коленях перед Гвен) и просить прощения за то, что так отвратительно с ней поступила, ушла, исчезла из ее жизни и жизни Нью-Йорка. Боги, о скольких вещах Гвен в тот момент жалела…                    — Чш-ш-ш, все хорошо, — но раскрытие перед ЭмДжей напрочь вылетело из списка этих вещей.                    Она утешала, заверяла, что все в порядке…                    — Милая? – а когда Джордж решился постучать и почти сразу зайти к ним в комнату, услышав плач Гвен, ЭмДжей загородила ее и с невозмутимым, можно сказать, самоуверенным видом заявила:                    — У нас пьяный косплей!                    Это было неловко и тупо, самая глупая отмазка из всех возможных. Но Гвен не могла не отметить, что для человека, напившегося сначала на вечеринке, потом во время ожидания Гвен, а после — уже на пару с самой Гвен, смешав виски с пивом, ЭмДжей была сообразительна, изворотлива и креативна (Эй, Браун, вы еще пожалеете, что исключили ее!). И Бог с ним, с Ганке, который не хочет быть «парнем в кресле» для Майлза, Гвен хочет такую «девушку в кресле», как ЭмДжей.                    Конечно, они рассказали ей, что Джордж в курсе ее тайной личности, ЭмДжей вздохнула с облегчением и где-то там решила: хватит с Гвен на сегодня алкоголя. Действуя все еще как самая лучшая старшая сестра в мире, она помогла переодеться, умыться и залезть в постель, укрыв одеялом, — настолько уверенно и при этом беспечно, будто каждый день укладывала пьяных супергероев спать.                    Когда Гвен проснулась, ей показалось сперва, что ничего из этого не было реальным; вина, жалость и бессильная злость ударили в горло комком… Как стикер, приклеенный к экрану телефона, стал доказательством обратного.                    «Достань мой номер из черного списка, тупица!» — смайлик в виде чертенка и несколько сердечек. Без подписи можно было понять, кто автор (не говоря уже о том, что в свое время они с ЭмДжей баловались копированием почерков, чтобы сдавать домашки друг за друга), отчего Гвен в приливе тепла и облегчения прижала стикер к груди.                    Но вместо мгновенного исполнения просьбы увидела сообщения от Майлза, тут же набрала ему, рассказав, почему не ответила сразу, он — расслабленно выдохнул, и вот они здесь: общаются по голосовой связи, каждый по своим причинам избегая темы паучьей вечеринки.                    — Это единственное, что тебя волнует? — она смешливо вскидывает брови. Пусть Майлз ее не видит, зато отлично слышит нотки язвительности в тоне. — А где же мои нравоучения в стиле «Ай-яй-яй, ты пила до совершеннолетия»?                    Чем бы ни был тихий скребущий звук — сто процентов карандаш, порхающий над очередным ее наброском, — он прекращается. Гвен может сказать почти наверняка: в повисшей тишине Майлз смотрит в экран телефона, конкретно в камеру, как если бы та по обыкновению передавала картинку (кстати, почему они без видеосвязи? Ах да, из-за вида в зеркале и бардака у нее на голове. Фу, Боже…), — и пытается предугадать его эмоции: расстроится ли он, разозлится?                    Майлз вздыхает:                    — Гвен, ты — взрослая девочка, и вольна принимать подобные решения самостоятельно, — и конкретно удивляет, оставаясь благосклонным.                    Хоть Майлз и не очень положительно относится к тому, что иногда она выпивает с Хобби (да и к алкоголю в целом), он принимает эту ее сторону — пока Гвен не перебарщивает и не попадает из-за пьяного состояния в какие-либо передряги. Последнее он отмечает дополнительно:                    — К тому же ты дома, в безопасности. И, судя по тому, что я слышу, вполне себе в порядке.                    Ее грудь расширяется на вдохе.                    — Боже, как я тебя люблю, — и на выдохе непроизвольно вылетают сокровенные слова.                    На что Майлз хихикает.                    — Но все еще пьяна.                    А Гвен закатывает глаза.                    На самом деле, она уже давно трезва. И не только благодаря крепкому сну: опытным путем ей удалось выяснить, что паучья регенерация распространяется как на физические раны, так и на головную боль, похмелье и все то, что обычно следует за «перебором». Майлзу это не особо интересно (и слава Богу), да и Гвен не рвалась рассказать ему о «таких» аспектах своей жизни, включающих в себя бурные и порой абсолютно безбашенные вечеринки с «Мэри Джейнс» (благо, он не настаивал), однако в момент, когда Глория блевала в мусорное ведро от чрезмерно выпитого алкоголя, а Гвен лишь слегка подташнивало, она была рада, что паук укусил именно ее.                    Конечно, от эмоциональных качелей во время перебора, как в случае с ЭмДжей сегодня, это не спасало, регенерация не была всесильной, но хоть какая-то радость.                    — Да, но я отказалась, — Гвен возвращается к его восклицанию. — От поцелуя с ЭмДжей.                    Было немного неловко признаваться своему парню, что несколько лет назад она на пару с Питером залипала на буйно-рыжие волосы ЭмДжей и в целом подумывала о поцелуе, однако у Гвен все еще нет от Майлза секретов, ей нужно было объяснить, с чего вдруг вопрос в принципе возник, а главное — почему, если бы Гвен вновь выпал шанс, она бы не согласилась.                    — Оу, — тихо говорит он, и за закрытыми веками Гвен видит, представляет, как его брови приподнимаются «домиком», губы складываются в очаровательное «О», а щеки окрашивает румянец. Майлз знает, что она к нему испытывает, как сильно любит, но в подобные моменты он будто снова находит подтверждение этой мощи, власти его над ней (без дурацкого злобного контекста), и смущенно тупит взгляд в стол.                    — Надеюсь, ты сейчас не скажешь, что посмотрел бы на это? — тихо хмыкает она, переворачиваясь на постели с живота на спину и устремляясь глазами в потолок. Невнятный звук Майлза в качестве ответа: с чего бы ему…? — Типа… некоторых это вроде как заводит?                    И тот факт, что Майлз признал привлекательность и очарование ЭмДжей, сравнив ее с рок-звездой — а, следовательно, и «поцеловаться с ней» равносильно возможности чмокнуть рок-звезду на одном из концертов для фаната, — не играет им на руку. Опять же: Майлз знает о чувствах Гвен к нему, что она никуда не уйдет и скорее умрет, нежели его разлюбит, оттого легкий поцелуй мог воспринять, как исполнение маленькой мечты или же игру в бутылочку…                    — Нет, — однако, помолчав, отвечает четко. — Определенно нет.                    Крутит карандаш меж пальцев, размышляет.                    — Думаю, в этом плане я немного собственник, — и даже если ситуация с Хобби показала наглядно, обнажив его ревностную черту, рухнувшую только после финального разговора с Гвен и признанием Хобби, что они — друзья, Майлз развивает, дополняет, заставляя уже Гвен удивленно вскинуть брови: — Я бы ни с кем не смог тебя делить.                    У нее мурашки бегут по коже. Она до сих пор в ужасе от того, как несколько слов Майлза могут превратить ее в абсолютное месиво, неспособное ответить, а лишь лежать и смотреть перед собой, варясь в смущении, благоговении и неимоверном количестве любви к нему, — однако это чувство настолько потрясающе, пробирающее до костей и глубины души, что Гвен, черт возьми, ничего не имеет против.                    Она подтягивает ноги к груди, свернувшись в калачик, закусывает ноготь, чтобы не выдать никаких провокационных звуков, и бурлит, плавится внутри.                    — Д-да… — тем не менее пытается взять дыхание и голос под контроль. С усилием проводит языком по губам и надеется, что Майлз не слышит дрожи (о, брось, он изучил тебя вдоль и поперек, и определенно знает, как ты себя ощущаешь). — Я бы тоже не смогла тебя ни с кем делить.                    Случай с Марго — тому пример. Гвен по-прежнему не может поверить, что серьезно взяла и выпустила в Майлза паутину, чтобы оттащить его от другой девушки (кто вообще так делает, Гвен?! Вы ведь даже не встречались!), а после — долго и глубоко краснела и надеялась провалиться под землю, потому что следующий месяц Марго, завидев рядом с собой их с Майлзом, вскидывала руки в знак мира и громко произносила: «Я только поболтать. Мы с ним друзья!».                    Что на пару с Хобби, знающем о… мелких шалостях Гвен, о которых она не расскажет Майлзу, делало ситуацию абсолютно отвратительной — этакий дружеский адский коктейль. И, благо, лишь Пави был за них настолько рад, что просто начинал говорить о свадьбе; милый, наивный ребенок, если бы он только знал…                    — Ребята не сильно расстроились? — аккуратно, не касаясь темы паучьей вечеринки прямо. Гвен надеется, Майлз ответит ей «да» или «нет» и не станет развивать. — Из-за моего ухода.                    Он берет ненадолго паузу — очевидно, размышляя над тем же самым, и вновь раздается звук карандаша.                    — Ну… я сказал, что ты срочно потребовалась дома, и никто не был против, — она кивает. Отчасти правда: Гвен самой потребовалось оказаться дома. — Ты же знаешь, как они относятся к семье?                    Друзья — друзьями, они друг другу важны, а порой присутствие ребят, их поддержка и разговоры жизненно необходимы, однако ни для кого из нет никого ближе настоящей семьи. Даже Марго: хоть ее родители на грани развода — если кому-то из них понадобится ее помощь… что ж, она не просто так не отключает в Лобби телефон.                    — Да, — Гвен тихо шепчет, и следующая логически тема для разговора давит на плечи. Невысказанностью и остротой заполняет комнату, отчего Гвен почти что глохнет.                    Они оба знают: нельзя оставлять ситуацию неразрешенной, ее нужно обсудить, они хотят ее обсудить, — но Гвен все еще боится быть перееханной роскошным лексусом, что ее слова в нервозе могут задеть Майлза сильнее, а он… ну, Майлз, как всегда, самый понимающий и терпеливый, не давит и ждет, когда она будет готова первой начать разговор.                    Гвен раскрывает рот.                    — Майлз! — но приглушенный в динамике голос Рио перебивает ее.                    — Я… — и снова, как в прошлый раз, когда они затронули тему грязных переписок, реальный мир и окружающие люди, обязательства выдергивают, отнимают их друг у друга. Ей не нужно видеть, чтобы понять, услышать в его голосе горечь, вину — она разделяет ее. — Гвен?                    — Иди, — но не выплевывает, не опаляет Майлза холодностью. Она улыбается, по крайней мере старается, вкладывает в голос столько легкости и непринужденности, сколько может, словно слон своим хвостом и огромной задницей не давит на затылок. Гвен надеется, что вздох, вырвавшийся из Майлза, — понимающий, а не сожалеющий.                    В конце концов он не виноват — это все она, ее загоны и личные тараканы, которые не может даже толком обсудить, хотя Майлз никогда не давал повода думать, будто он не поймет или осудит. Возможно, доверься она ему сейчас — как и в остальном, всегда, — ситуация бы разрешилась…                    Однако Гвен переворачивается на живот. Пожелав приятного вечера и сбросив звонок, утыкается в подушку лбом.                    Как же это неправильно. Ну, почему с ней вечно все не так?                    Постоянные проблемы, сложности. Как Майлз ее выносит и умудряется быть самым лучшим на планете?                    Бз-з-з.                    И вот опять. Гвен проверяет телефон — ей пишет Майлз. Очевидно, чтобы в сотый раз извиниться за несостоявшийся разговор — ну, он ведь считает, что она хотела о чем-то рассказать, даже Гвен в какую-то секунду подумала, что она возьмет и все расскажет, и Рио действительно ее прервала (по правде, нет, и Гвен рада тем себя утешить. Это сделало бы ее менее жалкой в собственных глазах).                    «Так что за история с лексусом?»                    Но она ошибается, и Майлз решает вернуться к теме через переписку. Возможно, он все еще занят, оттого больше не звонит, а, возможно, решив, что по тексту будет проще, как-то было с ним в грязных переписках, пробует узнать все так. Или…                    Гвен прикусывает губу. Дает ей шанс сбежать.                    Не ответить, отложить, пока не будет морально готова, ведь на вечеринке Майлз увидел, как — в каком шоке, почти ужасе — Гвен на него посмотрела, когда поняла, что сказала о лексусе вслух.                    На самом деле, она хочет убежать. Хотя бы потому, что иначе ей придется снова выдать все слабости Майлзу, раскрыть, о чем думает, чего боится (что после ее истерики на Уильямсбургском банке и истории с розовым небом звучит не очень). И даже если Майлз по-прежнему не давал повода усомниться в своем понимании, эмпатии и умении поддерживать людей, Гвен не знала, как описать и выдать ему… это. То, что она сравнила его с лексусом, провела дурацкую аналогию их переписок; Гвен боялась задеть еще сильнее, подобрать не так слова, а в итоге остаться без…                    Хотя, стоп, разве не уже? После беспричинного срыва, обвинений в сторону Майлза, крика, который слышали на другом конце мультивселенной, — ты думаешь, он вновь рискнет написать тебе нечто подобное?                    Да, ты можешь надеяться, сказать, что сейчас одна, но откуда ему знать, что творится в твоей голове, кто зайдет в комнату через минуту и какую реакцию вызовет? Чем в принципе обернется следующая авантюра для тебя, него и вас обоих? Нет, Майлз не рискнет, и ты это знаешь: он будет ждать твоего разрешения, отмашки, а даже если выдашь прямо «Все окей», невысказанная тема — причина, по которой ты сбежала, — будет довлеть над вами. Майлз не будет вовлечен уже так сильно, с осторожностью будет подбирать слова, чем собьет весь кайф — вернее, ты его собьешь, если не расскажешь, что стряслось, и не заверишь, убедишь, вы оба до конца не осознаете, что все действительно в порядке.                    Гвен сжимает телефон.                    Она встала на распутье, где на одной ладони вариант «вновь убежать от темы и личных страхов», а на второй…

      «Я просто не хотела чересчур привыкать»

            Пишет она, совершив прыжок веры. Сердце грохочет в груди, и Гвен требуется секунда, ошалелый взгляд по комнате в поиске поддержки, перевернуться с живота на спину и обратно, прежде чем в спешке, нервах, попытке оправдаться, выдать:

      «Ведь для тебя это могло быть вещью на один раз

      А я…»

            «Хочешь повторить?             Гвен, я уже говорил, что это творчество чисто для тебя             И до тех пор, пока оно тебе не надоело и нравится…»       

      «Да, но я не хочу заставлять тебя!»

            Даже если это означает влететь в лексус и разбиться насмерть. Нет ничего хорошего в том, чтобы получать удовольствие одной, нет никакого смысла «играть» и переписываться, Гвен почувствует отвращение к себе, если узнает, что ее желания были противны Майлзу, и он продолжать писать лишь затем, чтобы не обидеть, удовлетворить ее!                    «О, ты вынуждаешь меня это сказать»                    И прежде, чем Гвен успевает дочитать до конца, признается:                    «Гвен, если бы мне не нравилось             Я бы и не начинал»                    Хотя бы потому, что Майлз пусть и в редких случаях, но может сказать Гвен «нет». Как когда они были на совместном задании, и Гвен предложила себя в качестве приманки, чтобы сэкономить гигантское количество времени, «взять кретинов нахрапом и разойтись по домам». Плюсов было больше, нежели минусов, но даже на один из них Майлз не согласился, отчего пришлось провозиться дольше и «спокойнее», зато она была в безопасности и под частичным его присмотром.                    Да, это несравнимо, потому что где риск для жизни, а где — просто переписки, но это первое, пришедшее на ум. Если покопаться в памяти, можно обнаружить больше случаев, когда Майлз проявлял твердость, и, если не отказывался совсем, то предлагал альтернативу — компромисс, устраивающий всех, как с теми же ругательствами, например: не маты, так грязные разговоры, не разговоры, так переписки, не переписки, так что-нибудь еще.                    Большой умный мозг Майлза перманентно работал на полную катушку, и порой выдавал настолько безумные идеи, до которых мало кто додумался бы, что становилось страшно и вместе с тем — любопытно. Гвен уверена: если бы какая-то вещь в мультивселенной заставила ее завизжать от восторга, а Майлза — брезгливо сморщиться, миллионы извилин закинули бы ее в центрифугу, разбив на составляющие, добавили бы нечто, удовлетворяющее самого Майлза (какие-нибудь заманчивые плюсы), и смешали все вместе в блендере, приправив его обаятельной улыбкой и невозможностью Гвен ей противостоять.                    О, порой Майлз умело ею пользовался. Точно зная, что сердце Гвен от нее замирает, с ее помощью он мог добиться столько, склонить ко многому… в общем-то, да, Гвен убеждается, находит в мыслительном процессе доказательства, что, если бы Майлзу не нравилось, он бы не начинал, не продолжал и, блять, не захотел бы рискнуть и провернуть «маленькую игру» посреди паучьей вечеринки.                    «Это была абсолютно ужасная идея             И я понимаю, почему ты на меня сорвалась»       

            «Я не должна была кричать»

                   Пишет быстро, внутренне борясь и даже так стараясь выгородить, защитить его.                    «Нет, Гвен             Ты должна была сделать это намного раньше»                    Гвен вздрагивает. Он считает ее правой?                    «Я не послушал тебя             Пошел на поводу у детской обиды»                    Ее глаза распахиваются. Пока Майлз признается в том, что причиной переписки стало ее недоверие на Уильямсбургском банке и желание доказать обратное, что он буквально надавил, назвав ее трусихой и тем самым столкнув с обрыва, из-за чего они чуть не попались Хобби и, кто знает, кому еще, — честно, открыто, прямо, Гвен не верит и мечтает получить хотя бы кусочек подобной смелости.                    «В итоге поставил тебя в неловкое положение и чуть не рассекретил нас»                    Это неправильно. Даже если правда, и Майлзу стоило хорошенько подумать, Гвен хочется его остановить, найти аргументы, чтобы он не брал всю вину на себя — хотя бы потому, что она могла не поддаваться на очевидную провокацию, треснуть его по голове и оттаскать прилюдно за уши, как планировала изначально, но… не стала.                    Несмотря на вероятность быть разоблаченной, сорвать джек-пот из якобы «понимающих» улыбок и шепотков друзей, она готова была рискнуть и не попасться — попробовать и пожалеть, нежели упустить возможность оказаться в эпицентре горячей переписке, водовороте незабываемых чувств и эмоций.

      «Так что заткнись и не смей говорить, что это только твоя вина»

            Заканчивает она и прикусывает губу. Гвен надеется, Майлз не расценит ее ответ как грубость, но других возможностей «его заткнуть» конкретно сейчас у нее нет: поцелуи и объятия, ладонь поверх пухлого рта недоступны, — оттого, ну, она попыталась хотя бы так.                    «Хорошо»                    К счастью, нет. Зная, как Гвен любит грязно и грубо выражаться, порой «блять» не означает нечто плохое, что, в целом, у этого слова в ее устах есть тысячи оттенков — от отчаяния до удивления, от изнеможения до запредельного желания надрать кому-то зад, — он вычленяет нужный.                    «Просто в следующий раз мы займемся этим, когда ты будешь одна»                    Ей хочется спросить: «Как сейчас?» — подтолкнуть нетерпеливо, возобновить блуждание его эфемерных рук по ней, но быстро отбрасывает мысль.       

            «Ты хочешь продолжить?»

                   И даже если ранее он признался, что иначе к этому бы не возвращался, ей жизненно необходимо услышать «Да».                    «Ну, на вечеринке нас прервали             Я все еще чувствую вину за то, что тебя не предупредил о Хобби»       

      «Майлз»

            Строго. Только не снова.                    «Нет, Гвен             Я должен был следить за обстановкой, а вместо этого…             Немножечко увлекся»                    И нарастающее напряжение пропадает. Лицо Гвен озаряется усмешкой.

      «Приятно знать, что это увлекает тебя так же сильно, как меня»

            «О, ты не представляешь»                    Проносится щекоткой по низу живота. Гвен запрокидывает голову, упирается затылком в подушку и, блять, как же ей хочется, чтобы Майлз предложил, дошел своим умным мозгом до маленькой возможности…                    «Твой отец дома?»                    И, Боже, он словно читает ее мысли. Или?.. Быть может, за его вопросом скрывается нечто другое, и Гвен, как на вечеринке с угрозой встать, оказавшейся простой разминкой, вновь надумывает лишнего…

      «Нет»

            Однако ей интересно, что он будет делать с ее ответом. Предложит ли что-то или начнет раздумывать, расставляя через умную, чересчур сложную игру вокруг нее сети, чтобы стянуть, захлопнуть капкан, когда «сбежать» выпадет из списка опций?       

      «Что ты задумал, Человек-паук?»

            Гвен теряется в предположениях. Ее заинтересованность и любопытство пузырятся вместе с точками в их диалоге, а нервная дрожь постукивает молоточком по вискам и между бедрами.                    «Хочу загладить свою вину»                    Но в этот раз фраза не вызывает отторжения. Наоборот: она привлекает, манит, порождает предвкушение, что захлестывает Гвен, обволакивает тело, вынуждая в нетерпении поерзать на постели, и найти себя на мысли о… служении, удовлетворении.                    «Нас прервали на самом интересном             Ты только вошла в кураж…»                    Конечно, Майлз не мог оставить все как есть, он видел состояние Гвен. За четыре месяца он узнал ее повадки «от» и «до», и мог с легкостью сказать, что грязные переписки жестко и мощно влияли на нее, и, если бы не Хобби, если бы они были одни или Майлз зашел слишком далеко, Гвен бы не выдержала — она бы убежала и, скорее всего, прихватила бы с собой его.                    «И я бы не хотел оставить такое впечатление             С твоего позволения…»                    Гвен задерживает дыхание.             «Я хочу довести дело до конца»             И стонет. Блять.                    Они еще не начали, но Гвен уже поводит бедрами, ощущает проступающую влагу. Это ненормально: обычные слова не должны иметь над ней столько власти, они должны оставаться для Гвен просто словами, но… быть может, дело в Майлзе? Ее невинном мальчике-солнышко, который ради нее пускается во все тяжкие сексуального мира и раз за разом приятно удивляет, заводит, распаляет.       

            «Я вся твоя»

                   Наверное, будь они по-прежнему на вечеринке, она отвесила бы себе пощечину — за то, что сдалась без боя, отдала первенство в их сексуальных играх, однако после всех американских горок, взлетов и падений, пьянки с ЭмДжей и нарастающего возбуждения, решает: похер.                    «Отлично»                    Гвен устала, и, если подвернулся шанс восполнить с лихвой недостаток эндорфинов, оттянуться и определенно кончить, то почему бы не воспользоваться им?                    «Потому что сейчас…»                    Представить вновь, как Майлз будет заботиться о ней, снимет наконец костюм — по плечам и вниз — и сам опустится губами ниже…                    «Я хочу, чтобы ты стала моими руками»                    Гвен в недоумении перечитывает написанное. А?       

      «В смысле…»

            Заминается в попытке уточнить. Под пальцами и на уме зудит и вертится один вариант.                    «Делать, как я скажу»                    И да, оно. Гвен откладывает телефон.                    Воу.                    Чтобы тут же его схватить.       

      «Фетиш на командование?

      Не ожидала»

            «Ты нервничаешь»                    Но Майлз слишком хорошо ее знает, и сквозь несостоявшуюся издевку видит попытку выиграть время, потому что… да, Гвен нервничает.                    И, наверное, это неправильно, да и поздновато — они, вроде как, уже в процессе третьей переписки, если считать монолог Майлза той ночью за первую, — но Гвен не может: прежние воодушевление вперемешку с предвкушением сдувает ветром, а на их место приходит тревога.                    Гвен встает с постели, делает по комнате круг.                    Прошлые разы были направлены на нее, как на цель, объект (ужасное слово, но оно дает точное представление): Майлз описывал, что бы сделал с ней, как бы любил, ласкал, как бы, черт возьми, трахал пальцами или без проникновения за столом в своей комнате, — и это было прекрасно, отлично. Гвен с помощью бурной фантазии и относительно быстрого возбуждения могла увлечься, представить, поддаться искушению и сделать… буквально что угодно как с этими переписками, так и с собой во время прочтения.                    «Стать руками Майлза» означало косвенно подтвердить, что она могла — у нее хватило бы смелости или опыта, — заниматься в туалетной кабинке «чем-то не таким», когда на вечеринке Гвен яро открещивалась: отчасти, чтобы не зазнавался, а отчасти — стараясь остаться в глазах Майлза более… чистой (потому что вряд ли он дрочил на их маленькие «игры». По крайней мере, в гостиной, несмотря на интенсивность и красноречивость высказываний, у него не было ни намека на эрекцию, когда она, еще бы чуть-чуть, и запустила руку в трусы).                    Теперь же, определенно, Майлз хочет, чтобы Гвен запустила руку в трусы. И сделает все от себя возможное, надавит на обнаруженные им рычаги и натурально заставит — нет, как и сказала ранее, вывернет так, чтобы она загорелась, — прикоснуться к себе, кончить на собственные пальцы под отчаянные и томные, откровенные крики его имени…                    И здесь кроется вторая проблема — страх и нервозность Гвен. Полный контроль.                    Нет, она понимает, что это просто переписка — пошлая глупость, которую можно остановить в любой момент, и Майлз не будет против. Однако с характером Гвен, ее бунтарством, попытками вырваться из-под контроля — особенно, после Мигеля и Паучьего общества, когда вынуждена была действовать по правилам, со всеми этими ключевыми событиями, с которыми вообще-то не сравнится, но Гвен все равно гребет под одну гребенку, — она попросту не может не воспринять хотя бы каплю всерьез.                    «Гвен»                    Это подчинение.                    «Нам не обязательно…»                    Ты буквально вручаешь свою волю другому человеку, слепо повинуешься ему и его словам, не задумываясь, что последует за чем, и заведомо согласен — стать чужими руками, прикоснуться, толкнуться, принести себе удовольствие, как если бы это был тот самый «другой человек».

      «Помолчи»

            И именно последнее отдается в Гвен. Она внезапно задумывается, что предложение Майлза сродни не только контролю и подчинению, распространению власти на ее сердце, душу, а теперь еще и тело, но и… подглядыванию.                    Как и тогда, в кабинке, когда Гвен хотелось записать Майлзу голосовое — рассказать, выдать во всех красках, как сильно возбудилась от банальной переписки и насколько ярким был ее оргазм, — заставив смутиться. Сейчас у Майлза будут не просто слова, которые она могла бы приукрасить или, наоборот, преуменьшить, чтобы не выдать себя, а натуральная картинка — подтверждение, чем Гвен занималась под его диктовку, — как если бы находился в одной с ней комнате.                    Он будет контролировать ее, каждый шаг, знать, что он является причиной ее касаний, стонов, будет направлять, и, блять… в этом есть нечто абсолютно ненормальное и горячее, невероятно пошлое и привлекательное — это намного круче и острее переписок на паучьей вечеринке, — отчего стягивает в узел живот.             «Гвен?»             Она хочет попробовать.

      «Я согласна»

            Несмотря на прежнюю дрожь и начинающийся тремор. Гвен отводит глаза от мобильника, не веря, что самолично ввязалась, и прикусывает нижнюю губу с отголосками остервенения. Чтобы следом вспомнить: это ведь Майлз; он всегда ставил и ставит ее комфорт превыше собственных желаний, и, если что-то пойдет не так или ей не понравится, он остановится и никогда больше к этой теме не вернется, только если Гвен сама не настоит.                    Он хочет поэкспериментировать, доставить удовольствие и — Гвен не сомневается, он уже показал и доказал свое умение, — урвав возможность, выкрутит ее на максимум, превратив вечер в нечто потрясающее и незабываемое.                    Выдыхает — свободнее и легче, чувствуя, как к ней возвращается возбуждение.

      «Что мне сделать?»

            «Разденься»                    И даже если в реальности согласие Гвен удивляет, Майлзу нужно время полноценно осознать, вырваться из-под лавины открывшихся возможностей, он не показывает этого. Отвечает, будто само собой разумеющееся, и лишь попытки прекратить, отложить все ранее, говорят о его небезразличии.                    Гвен отводит глаза.                    Не то чтобы она не ждала чего-то подобного — в конце концов, мастурбировать легче, когда тебя ничего не сковывает, — однако вот так сразу и в полу-приказном тоне от Майлза… Ох, это будет весело. Оно уже становится заманчивым, Гвен запрокидывает голову, ненадолго жмурясь, и не знает, насколько ее хватит, взмолится ли о пощаде, не дойдя до середины игры, или же Майлз в приступе снисхождения и благосклонности сделает так, чтобы она хоть как-то доползла до конца?

      «Полностью?»

            «Да»                    И чувствует ответ, будто шепотом на ухо. Гвен вздрагивает, озираясь, как если бы Майлз с его невероятным, абсолютно нечеловеческим спокойствием ходил, кружил вокруг нее — словно хищник перед бессильной жертвой, — и сглатывает нервно, в предвкушении.                    Гвен думает: они с Майлзом чувствуют опасность друг для друга, паучье чутье вынуждает бросаться сквозь мультивселенную, дабы защитить, но что насчет ощущения не менее серьезного, пульсирующего?.. Например… их возбуждения?                    Почувствует ли Майлз в своей вселенной, как у Гвен сжимаются колени, когда она останавливается перед постелью, бросает, словно камень, телефон и тянется к подолу бежевой футболки? Отдастся ли у него внутри точно так же, как и в ней, эта сладкая истома, трель во вспышке жажды, нетерпения, появится ли под веками картинка, где Гвен изгибается — в одну сторону, другую, — сбрасывает ткань, подставляя напрягающиеся, нуждающиеся во внимании розовые соски прохладному — чересчур для распаленной кожи, — воздуху ее спальни, и берется за края шорт.                    Майлз не торопит. Каким-то магическим образом понимая… Или он действительно знает? Быть может… Гвен озирается, оглядывает входную дверь, комод, кресло со сброшенной одеждой на предмет любых, самых незначительных отличий, пока легкие заходятся в истерике, а разум пестрит, пульсирует, подкидывая воодушевляющую, невообразимо заманчивую и рисковую мысль — Майлз и впрямь наблюдает.                    Он ведь умеет становиться невидимым, о чем не преминул сообщить на паучьей вечеринке, играя с воображением Гвен, говорил, что ему несложно — Майлз хочет, — подойти и сжать, провести ладонями по бедрам, отчего тогда и сейчас внутри все вздымается, обостряясь, раскаляется, и каждый ветерок, мимолетное движение пылинки в воздухе пробирается нервами под кожу, ударяя вглубь.                    Однако спальня не меняется, прежде встрепенувшееся шестое чувство ничего не улавливает, и Гвен приходится отложить, отбросить идею, где она извивается и стонет, долбит себя пальцами от его просьб и полу-приказов, пока Майлз наблюдает.                    К тому же, она признает, слишком смело для третьей попытки — от переписок сразу к делу, однако не откладывает в долгий ящик. Возможно, они когда-нибудь попробуют: когда ее смелости хватит предложить и сделать, его — согласиться и увидеть, а после — оба пожалеют (или нет?); реальность и осознание, что Майлзу будет достаточно протянуть к Гвен руку, чтобы захватить, прикоснуться самостоятельно, окажутся сильнее, накроют с головой, отключив неуверенность и любые страхи, и они упадут, займутся самым грязным, необузданным и страстным сексом, какой только может быть.                    Да. Они определенно должны попробовать.                    «Готова?»                    И вот опять, будто и впрямь за ней наблюдает, Майлз спрашивает ровно тогда, когда ее шорты спускаются по ногам и трусики буквально отлипают от промежности. Гвен массирует внутреннюю сторону бедер, разгоняя по венам и без того быструю, горячую кровь, и борется с желанием, как это было почти всегда — Гвен ненавидела долгие прелюдии, предпочитая сразу переходить к «основному блюду», — запустить в себя руку.

      «Да»

            Но вместо этого переминается, чувствуя босыми ногами чересчур остро ворсинки цветастого ковра, вперяется глазами в телефон.                    «Ты когда-нибудь делала это раньше?»                    И замирает. Опять?                    «Мне просто нужно понимать             Стоит начать издалека и плавно             Или же можно броситься в кураж?»                    На последнем у Гвен перехватывает горло. Она издает невнятный звук, почти хнык, потому что да, Майлз не позволил ей вернуться к мыслям о кабинке, ответив быстрее, зато косвенно проявил интерес к ней, ее половой жизни и шаловливым ручкам: доводила ли она когда-нибудь себя, прикасалась ли? Было ли это до отношений с ним, а если во время, то когда, из-за чего, может ли он что-то с этим сделать (о, определенно, да)?                    Признаться — означает открыться, показать куда более грязную часть себя и породить множество сопутствующих вопросов. Конечно, Майлз все еще ей не припомнит, не покажет даже взглядом, что думал об этом несколько дольше положенного и меньше приличного, но все же… он будет знать: она мастурбировала, что-то ее заводило и, возможно, по-прежнему заводит, вынуждая дрочить, достигать оргазма не только в сомнительном, отдаленном прошлом.

      «Не сдерживайся»

            Уклончиво. Ведь у Гвен все еще нет от Майлза секретов, и она не собирается лгать, якобы «невинная овечка». Хотя бы потому, что это быстро вскроется — достаточно вспомнить ее поведение и разговоры, порой чересчур толстые намеки, даже сказанные в шутку; Гвен знала и иногда делилась фактами, какие без опыта не выяснить, а Бетти, самая сексуально открытая из «Мэри Джейнс», не рассказала бы при всей своей болтливости. Она заведомо сдала себя.                    К тому же, если Гвен солжет и Майлз сделает вид, будто поверил, «пойдет издалека» — насколько? Будет ли он просить ее быть с собой осторожной, касаться мягко? — она же тупо изведется. Сойдет с ума — уже потихоньку сходит, — сорвется с ритма, сделает не так, как Майлз скажет, нарушив маленькую игру, и тем самым все испортит.                    Гвен не хочет ничего портить — особенно, когда под коркой мозга горят воспоминания о паучьей вечеринке, — оттого с заходящимся, грохочущим сердцем, стучащими молоточками в висках признается: непрямо, косвенно, но достаточно для понимания.                    «Не сдерживайся» равно «я уже проходила через это, прошла все ласково и нежно, и теперь могу, хочу быть куда смелее». Давай.                    «Хорошо»                    На самом деле Гвен интересно, с каким лицом Майлз читает ее сообщения. Видит ли его сейчас Рио, чем в принципе занят и нужно ли ему, как на вечеринке, прикидываться абсолютно невовлеченным или, напротив, очень вовлеченным в происходящее вокруг (она должна признать, у него ловко выходит)? Или же Майлз заперся в полумраке своей комнаты, повесил паутину на дверь, чтобы никто точно не вошел, рухнул на постель, представляя ее, и, одной рукой печатая ответ, мог с легкостью второй…                    «Что у тебя есть?»                    Он разбивает картинку, где Гвен подменяет его ладонь своей, и вынуждает сглотнуть пошлую слюну.

      «Руки?»

            Ибо зачем нужны игрушки — да и рановато ей в сексшоп, а просить того же Хобби… ну, такое. Хотя ЭмДжей могла бы помочь, — когда она умело доводит себя до оргазма, знает все точки, да еще и без лишних хлопот?                    «Нет, их бы я хотел оставить свободными»                    Что несколько странно и немного иронично, ведь ранее Майлз просил Гвен побыть именно «его руками» — она думала, что будет представлять, как они блуждают по ней, заглядывают в уголки ее тела, до которых никто никогда не имел доступа, и поглаживают, сжимают, вторгаются в нее… Теперь же он побуждает в ней не только любопытство — в чем тогда заключается план? — но и сконфуженность.       

      «Я жалею, что у меня нет игрушек»

            Будто оправдание, вина.                    «Хочешь, я подарю одну?»                    И глаза Гвен распахиваются, рот некрасиво приоткрывается, а мозг коротит настолько, что не может даже пошутить «Я бы на это посмотрела», вообразить, сколько в Майлзе смелости, если он рискнет не только зайти в сексшоп, спросить, поинтересоваться у консультантов и задать вопросы насчет нее, но и преподнести подарок лицом к лицу, размыв границы и влив реальный и текстовый миры один в другой…                    «Как думаешь             Секс-игрушки на расстоянии сработают через мультивселенную?»                    Гвен находит свою челюсть на полу. Это уже за гранью.                    Мигель благодаря вине перед Майлзом и гигантскому давлению Паучьего общества предоставил им с Гвен два чипа — буквально ни у кого другого нет возможности общаться по переписке или видеозвонку, только через часы, — но даже они хорошо отслеживаются. Устройство для подключения необходимо предварительно настроить, внести доработки с Земли-928, иначе оно попросту взорвется, и, самая отчаянная и острая часть состоит в том, что никто, кроме Мигеля не знает, как это правильно сделать.                    Задуматься о подобном — все равно что пойти в логово разъяренного зверя или с разгона убиться о стену.

      «У Мигеля будет много вопросов»

            Начиная с «Чего?» и заканчивая «Да вы там, блять, совсем охуели?!». Ни в одном варианте развития событий это не кончится хорошо.                    «На которые мы ответим…»                    Однако Майлз считает иначе. Или же просто издевается и шутит — ему тоже забавно от представления лица Мигеля, когда они — два гормональных и шаловливых подростка, буквально головная боль с шилом в заднице и срыв ключевых событий слева-направо, — подойдут к нему и скажут: «Эй, мы бы хотели немного повеселиться. Тебя не приглашаем, но, может, подсобишь нам кое-чем?»                    Это не должно быть так смешно, в конце концов они в середине грязной переписки. Но из Гвен вырывается хохоток — она практически слышит животный рев, вперемешку с матом на английском и испанском, треск шаблона и давление — о, Мигель не выкинет их из Паучьего общества, однако погонит обоих в шею, скажет не появляться ему на глаза неделю и, очевидно, не сможет избавиться от мысли (что на деле жутко и немного фу, но в контексте шутки доставляет), как они и где… Это будет забавно.                    Но, куда забавнее, если…

      «А потом займемся сексом у него на столе»

            Несмотря на то, что кабинет Мигеля — последнее место, где бы она согласилась заняться хоть чем-то, отличным от «стоять по стойке смирно» и «молча выслушивать истерики и оскорбления за дерьмово выполненное задание», даже с Майлзом и его шалостями. И, если бы им обоим приспичило вот прям здесь и сейчас, то, скорее, активировала бы часы и утащила их на крышу Уильямсбургского банка (пусть там без того довольно много воспоминаний — одно признание Майлза и Гвен в любви чего стоит), нежели пыталась расслабиться и удержать возбуждение в гнетущей атмосфере логова ниндзя-паука-вампира.                    С другой стороны, раз уж шутить и фантазировать, то по полной!                    «Черт, да!             Я в деле»                    Тем более Майлз оценивает шутку.                    «Возьми подушку»                    А, отсмеявшись, возвращается к прежней теме. Гвен вскидывает бровь.       

      «И буду как собачка с недотрахом?»

            Она даже представлять себя верхом не хочет.                    «О, не волнуйся, я никому не расскажу»                    Но Майлз находит и это отчасти смешным.                    «Как серьезная и матерая Гвен Стейси в период жажды оседлала вдруг подушку…»                    Гвен фыркает.

      «Поверь, будь у меня выбор, я бы с удовольствием оседлала твой член»

            По крайней мере оно срабатывает, и на долгую минуту Майлз теряет связь с внешним миром.                    «Так что?»                    Чтобы после — мягко настоять. Гвен медлит.

      «Зачем?

      У тебя есть идея?»

            Должна же быть причина, почему именно подушка?                    «Она отлично сымитирует колени»                    Оу.                    Об этом Гвен как-то не подумала, и сейчас, когда Майлз подкидывает материал для размышления, где она, абсолютно голая, сидит на его колене и жадно, почти отчаянно трется…                    Кажется, у отца была одна.                    Разумеется, Гвен одолжит ее и больше не вернет, потому что, блять, не сможет больше нормально смотреть — на нее и, тем более, отца, который будет лежать или как-то касаться, не замечая запах, пробирающийся сквозь поменянную наволочку, и не зная, что буквально несколько часов или дней назад Гвен ярко кончала из-за нее.                    Настороженно высунув голову из-за двери спальни, как если бы отец, не сказав ни слова, мог вернуться (это было бы неловко), она тихонько, буквально на носочках, пробегает до его комнаты, вторгается в личное пространство — Боже, хоть бы фотографии в рамках на шкафу и стенах не выдали ее секрет, — хватает необходимое и так же быстро убегает.

      «Ты заставляешь меня ходить голой по квартире»

            Да, она лукавит. Не говорить же все как есть? Нет, для Майлза Гвен уверена в себе, а пробежка… ну, полы просто холодные.                    «Надеюсь когда-нибудь увидеть это вживую»                    Но даже так он отбивает, играючи заставляя покраснеть.                    Гвен закрывает за собой дверь, на всякий случай подпирая ручку стулом (за веб-шутерами лезть далеко, да и отлепить потом паутину незаметно — та еще задачка), бросает подушку на постель, забираясь сверху.                    — Блять, — и запрокидывает голову. Ощущение — другое.                    Как бы Гвен ни старалась вести себя во время мастурбации грубо, ее пальцы не сравнятся с жесткостью подушки, что одновременно затрагивает все чувствительные точки, а, стоит немного поерзать бедрами, чтобы краешек уперся прямо в клитор, как волна мурашек ударяет в позвоночник.

      «Что мне сделать с руками?»

            «Об этом позже             Сперва — немного правил»                    И если раньше Гвен могла предположить, что сегодняшний вечер был спонтанным, Майлз выдал первое, пришедшее на ум, то когда он выкатывает целый список, включающий упоминание ее безопасности, что она может выйти из игры в любой момент, и он ей ничего не скажет, она понимает: Майлз думал о контроле-подчинении и прежде.                    Гвен не знает, под каким именно соусом и ключе, как вообще строилась эта ситуация у него в голове, но оно сквозило в сообщениях: Майлз писал, что если она отправит ему любую букву из левого угла клавиатуры, «докуда добраться сложнее», а после — еще одну, это будет значить «Стоп», тогда как буквы с правой нижней, «более доступной» половины означают послушание, исполнение просьбы и готовность продолжать.                    Она даже шутит на этот счет:

      «Ты же в курсе, что я еще умею писать слова?»

            «Я надеюсь, в процессе ты забудешь, как это делать»                    Но Майлз недвусмысленно затыкает, заставляя прикусить губу и двинуть бедрами навстречу подушке, от которой внутри все охватывает пламенем. Ее давление, жесткость — Гвен жалеет, что ей не приходило в голову использовать ее раньше, ведь это несравнимое с пальцами, острое чувство, от которого хочется тереться, скользить еще и еще, не разрываясь между клитором и грудью.                    Она наслаждается. В мысленной благодарности Майлзу за дальновидность, двигается — сначала медленно, но постепенно наращивая ритм, — бессовестно и беззаботно сжимая, стискивая соски, и запрокидывает голову, выгибается.                    Гвен отвечает всем командам, но мысль о послушании и отобранной воле не всплывает в уме — Майлз умело отвлекает. Он будто заранее знает, когда и что приказать, когда нужно сделать упор на груди, огладить, подцепить (черт возьми, он подумал даже о такой маленькой детали) ногтями до потрясающей, прошибающей насквозь терпимой боли или скользнуть по животу вниз, собрав дрожь, и, едва достигнув лобка, подняться обратно.                    Гвен себя ласкает, терзает. Наконец-то в переписке Майлз упоминает ее волосы, и нет, блять, ничего лучше, чем их сгрести в охапку на затылке и резко потянуть!                    — Майлз! — как жаль, что он ее не слышит, дает команды по переписке и, Боже, как же хорошо, что он дает ей команды по переписке!                    Потому что от представления шепота на ухо, когда она под его диктовку качает, насаживается бедрами на подушку, чувствует каждую нить, тугую складку, ставшую мокрой из-за сока, и упирается клитором сильнее в край, Гвен натурально взвизгивает и выгибается.                    — Майлз! — ей недолго до оргазма.                    И вот движения становятся хаотичными, комок внизу живота скручивается, перебивая ощущения, отчего Гвен нужно взять себя буквально и фигурально в руки, оттянув напряженный сосок, чтобы не сбиться, лишиться оргазма, когда Майлз постепенно словами, приказами его выстраивал, поливал бензином и уже поднес горящую спичку, намереваясь поджечь…                    «Остановись»                    Как пишет это, и Гвен не сразу понимает.                    «Сейчас же»                    Нет. Нет-нет-нет! Какой «сейчас», какой «остановиться»? Майлз хотя бы представляет, в каком Гвен состоянии?!                    «Ты обещала»                    Она выйдет. Воспользуется вариантом «прервать игру в любой момент» и достигнет оргазма, потому что нормальные люди так не поступают!                    «Гвен»                    Она отталкивается от подушки. Неизвестно откуда найдя в себе силы, совершает рывок и буквально утыкается носом в постель. Ей плевать на позу, в которой она застыла, или что отец может внезапно вернуться со смены, увидев в абсолютно унизительном и провокационном неглиже, отчего обоим захочется ретироваться на луну, — Гвен горит.                    Внутренности выворачиваются наизнанку, поджаренные на гриле похоти и возбуждения, а тело просит, молит об освобождении, требует забить на дурацкие команды Майлза, сделать вид, что не заметила, увлеклась и пропустила…

      «Бю»

            Теперь Гвен понимает, зачем нужен был инструктаж и «ее буквы» в качестве исполнения приказа: прежде Майлз будто заведомо знал, что она без всяких проблем и сопротивлений сделает, как он скажет, и не требовал особо подтверждений, спокойно переписывался сам с собой. Здесь же ей нужно было подчиниться, ответить: да, она сделала это — буквально лишила себя оргазма в угоду ему, — и да, Майлз был прав — она и впрямь не может составить полноценное предложение.                    — Я ненавижу тебя, — поэтому записывает голосовое. Зажимая деревянными пальцами нужную кнопку, она не стонет, нет. Гвен натурально хрипит: в ее словах сквозит желание, потребность и нечто, что она не ожидала, не предполагала когда-либо почувствовать в постели, — безысходность.                    «Знаю»                    Пока Майлз явно не испытывает за собой вины.                    Гвен жмурится. За что ты так, Моралес?                    «Но нужно потерпеть             Обещаю, ты скоро поймешь»                    Она скулит. Ей все равно, как они докатились до подобного и кем сможет считать себя после, но Гвен натурально хнычет, бормочет. Хватается пальцами за покрывало, старается выместить хотя бы треть своих эмоций и десятую часть сил, потому что порвать к чертям ткань кажется наиболее оптимальным, но ни разу не рациональным вариантом. Вжимает мокрый горячий лоб в кровать, считает секунды, перемежая с откровенным матом, проклятиями, которые в любой другой ситуации никогда бы не обрушила на мальчика-солнышко, Майлза Моралеса…                    Впрочем, «в любой другой ситуации» тот же мальчик-солнышко никогда бы не заставил ее стоять в коленно-локтевой позе, обнаженной и неудовлетворенной, изнывающей снаружи и внутри, чувствуя, как смазка буквально сочится, стекает по бедрам вниз.                    Однако Гвен верна сегодняшней игре. Она ненавидит ее всеми фибрами души и примерно представляет, чего Майлз добивается (хоть от знания не становится легче от слова совсем), но ждет, надеется, что не сойдет с ума прежде, чем он разрешит ей сделать движение, потому что блять.                    Ее клитор натурально болит. Низ живота адски сводит, и она не знает, из каких внутренних ресурсов черпает силы, чтобы оставаться неподвижной, не послать к чертям все и Майлза заодно, сделать несколько круговых движений… Хотя зачем? Ведь можно просто сесть обратно на подушку и резко дернуться вперед.

      «Я тебя ненавижу»

            В этот раз Гвен пишет. Она делает несколько ошибок (ну, помимо той, что согласилась на участие в сегодняшней игре), но уперто возвращается и исправляет, вымещает все на телефон.                    «Я знаю»                    «Нихрена ты не знаешь», хочется ей написать, а еще лучше — ответить. Но не сразу, как на паучьей вечеринке, а когда-нибудь потом: когда волна из негодования ее отпустит, мозг превратится в лед, позволив придумать адский план мести, а Майлз по-наивному расслабится и забудет, что с ней сотворил, — вот тогда Гвен вернет ему «должок».                    «И собираюсь это исправить»                    Она доберется до него ртом. Несмотря на отсутствие опыта и возможно неловкий, ужасно смущающий для них обоих первый раз (ладно, тогда во второй), сделает лучший минет в его жизни: точно так же, как и он, будет терзать, ласкать, проводить вдоль языком по члену, заглатывать, насколько хватит рвотного рефлекса, лишь изредка прерывая зрительный контакт — Гвен почти доведет его до оргазма. Дождется секунды, когда его бедра начнут дрожать от напряжения, Майлз изогнется, крикнет ее имя, а она почувствует пульсацию члена и вкус предэякулянта на задней стенке горла и… уйдет.                    Бросит так — шокированным, неудовлетворенным. Увидев в глазах отчаяние и почти физическую боль, практически ужас в осознании, провальную попытку ухватиться за нее, а после — услышав молебный, исступленный зов, Гвен свяжет его запястья веб-шутерами и оставит страдать, изнывать, беспомощно и напрасно ерзая на постели, закрыв за собой дверь.                    «Нужно только подождать»                    Гвен трет о кровать мокрый лоб. Она знает, что ни черта не сделает. Ее любовь к Майлзу — которого с удовольствием бы назвала куда крепче, чем «засранец», но даже здесь не может себе позволить, смотри причину выше, — сильнее короткой обиды (а еще, наверное, внутренний голосок, который помнит все ту же вечеринку, говорит, что она неплохо так нарвется если не на отместку, то на ловко смененный Майлзом ориентир), поэтому единственное, на что ее хватает, это повторение «Я ненавижу тебя» и нервное кусание губ.

      «Долго?»

            Никто другой не смог бы заключить столько отчаяния в пять букв.                    «Пока не стихнет напряжение»                    Гвен утыкается лицом в кровать. Ей хочется рыдать.                    «Обещаю, оно стоит того»                    Откуда вообще Майлзу знать? Хотя нет, стоп, она берет вопрос назад, потому что если Гвен начнет развивать в подсознании идею, как он через силу отводил руку от возбужденного, твердого члена с сочившимся из уретры предэякулянтом, надрачивая на фантазии о ней и с ней, чтобы впоследствии вылить в сегодняшнюю переписку, она точно кончит, даже не притронувшись к себе.

      «Хорошо

      А до тех пор я буду писать, как сильно ненавижу тебя»

            Потому что напевание песенок не помогает. Разум и тело возвращаются к ощущению легкого ветерка, ласкающего ее промежность, но Гвен знает: если она попытается опустить таз или банально сесть, выбраться из довольно провокационной и еще более унизительной позы, сделать вообще хоть что-то с нижней половиной тела, ее выдержка с громким звуком лопнет.                    «Идет»                    К счастью, Майлз это понимает. Оттого, преисполненный сочувствием, какое Гвен считывает с четырех букв, позволяет ей ругаться, проклинать — его и все живое, саму себя за то, что согласилась (пусть и не всерьез), — но по итогу читает лишь четыре раза: ведь, опять-таки, ее любовь к нему сильна, она не может лгать, даже если ее грудь и клитор горят и изнывают, Гвен жаждет его прикосновений, прыгнуть в чертову Землю-1610 и заставить — нет, не просто посмотреть, но принять участие, «загладить вину», и плевать на девственность-невинность, на десять тысяч непройденных свиданий…                    Однако уговаривает себя, напоминает, что после «контроля» обязательно идет «оргазм», и Майлзу самому наверняка не весело над ней издеваться, перечитывает сообщения и постепенно успокаивается. Она не знает, сколько времени проходит прежде, чем Майлз оказывается прав и напряжение действительно уходит, но, возвращаясь на подушку, предполагает: на одной остановке вечер не закончится.                    И, Боже, лучше бы Гвен ошиблась. Потому что если во второй раз Майлз прервал ее в самом начале, когда внизу живота только пробежала сладкая щекотка, то в третий — снова почти в конце, заставив остановиться резко, подпрыгнуть на подушке, и, чтобы жизнь не показалась медом и Гвен ядовито не заявила «Повторяешься, Моралес», попросил сжать, смять грудь, поигравшись с сосками, отчего она тупо прикусила язык.                    Это было пыткой.                    Абсолютной и беспощадной. Гвен хотелось визжать, истерически спрашивать, чем она заслужила подобное обращение, но ее руки недвусмысленно были заняты ею же, поэтому Майлз не знал, что она думала о нем, его переписках, командах, что бы сделала, находись он в одной с ней комнате, и не давал переключиться, сосредоточиться на клавиатуре телефона, дабы написать бессвязный матерный и совершенно пошлый, грязный текст.                    Гвен качает бедрами. Она смотрит на мобильник, и чем сильнее в ней нарастает напряжение, приближаясь к пику, и низ живота вновь скручивает в жгуты, тем больше вероятность получить подлянку от Майлза. Гвен ждет: вот сейчас или сейчас, или в секунду после он напишет «Хватит», надавит «Ты обещала» и вынудит остановиться, — но сколько ни наблюдает, продолжая двигаться, стискивает зубы, готовясь к худшему, говоря себе, что зря надеется на лучшее, ночь еще не кончилась, и Майлз не отпустит ее так быстро и просто, пузырьки в диалоге не появляются.                    — Черт, — оно убивает ее. Заставляет бояться и ждать, надеяться, сгорая дотла, что ее мучения близки к завершению, и Майлз как всегда, будто читая мысли, пишет.                    «Иди до конца»                    Зрачки Гвен расширяются. Он не шутит?                    «Я не остановлю тебя»                    И даже если это очередная (очень подлая) уловка, Гвен за нее хватается. Она опасается, что Майлз «внезапно» передумает, посмеется, издевнушись в который раз за вечер, и гонится, стремится достичь оргазма прежде, чем увидит сокрушительное «Шучу».                    Гвен сжимает бедра, чувствует каждую ворсинку сквозь ткань наволочки и насаживается, толкается в подушку рвано, дико, забываясь в растущем напряжении, что грозится вылиться, взорваться, снести ее лавиной.                    — Блять, — пальцы на ногах подгибаются, и она натурально хнычет, жмурится. Гвен упирается руками в края подушки, представляя, как сидит на коленях Майлза абсолютно голая, во всех смыслах мокрая и горячая, заведенная до чертиков, и трется, пока он самодовольно наблюдает, наслаждается ее состоянием и тем, что творит, делает с ней, и легкая щекотка проходится по спине, ударяя в поясницу.                    Гвен сжимается, подбираясь…                    «Я хочу, чтобы ты кончила»                    Практически слышит его голос, горячий шепот на ухо — томный, раскалывающий…                    «Кончи для меня»                    И все. Гвен хватает одной фразы, сказанной в нужное время нужным человеком, чтобы превратиться из уверенной, самодостаточной и дерзкой Гвен Стейси в ничто. Ее глаза распахиваются, из горла вырывается крик, и чувство, которое шаг за шагом Майлз выстраивал, обрушивается в трехкратном размере — настолько сильном, ошеломляющем и неожиданным, что она не уверена, что не отключается.                    Это было потрясающе. Ярче и мощнее, чем Гвен когда-либо испытывала, до чего доводила сама себя, и от осознания, что тому причиной Майлз — ее милый, добрый Майлз, из-за которого клитор стал таким чувствительным, отчего ей пришлось перекатиться на спину, — в каждой клеточке изнуренного, изнеженного тела к удовлетворенности, неге и чистому блаженству прибавляются любовь, привязанность, обожествление и неверие.                    Блять.                    Майлз Моралес, ты просто нечто.                    «Как ощущения?»                    Она не может описать. Великолепно, восхитительно, невероятно?                    Гвен готова положить весь английский словарь к его ногам с самыми разнообразными эпитетами, но не уверена, что даже с силой Женщины-паука способна собрать разбежавшиеся мысли в кучу, заставить утекающий, разомлевший мозг написать хоть что-то. Майлзу проще увидеть самому.                    И, когда идея возвращается, возникает вновь назойливым червячком, Гвен за нее хватается и действительно берет в руки телефон.                    Она не уверена — закусывает губу — и не знает, как он отреагирует, но, в связи с недавними событиями, что Майлз буквально попросил ее «кончить для него» и «был бы не против» увидеть, как она ходит голой по квартире, наверное, нормально?                    Они и без того расширили границы, и, так как это все еще не встреча лицом к лицу, у них впоследствии будет возможность пройти десять тысяч свиданий, поцеловаться ниже шеи и прочее романтичное бла-бла, Гвен открывает камеру и делает вдох.                    Даже в относительном полумраке комнаты ее тело хорошо видно. Бледная, практически жемчужная кожа, подсвеченная «пост-оргазмическим» небом из окна, аккуратная грудь, какую Майлз по перепискам мечтал попробовать, тонкая талия и сочные бедра, меж которых, стоит опустить пониже телефон, блестит «результат его работы» — ее мокрая промежность, — и лишь последняя деталь, мысль «Чересчур», возникшая случайно, а далее — уже настойчиво, не позволяет Гвен сделать и отправить фото сразу.                    Ей приходится — не без ворчания и сдавленного стона, потому что, блять, нервная система по-прежнему не отошла от мощного оргазма и остро реагирует на все, — прикрыть розовые ореолы сосков рукой, когда другой держит мобильник на расстоянии, и в легкой улыбке, издевке над ним и самой собой в стиле «Я выжила», показывает кончик языка.                    «Вау»                    Спустя время пишет он, и Гвен тихонько хмыкает.

      «Понравилось?»

            «Не то слово»                    Чувство гордости, довольства пузырится, взрывается внутри Гвен, будто газировка. Не то чтобы Майлз не видел ее фигуру — спандекс на их костюмах плотно облегает тело, не оставляя места для воображения, — однако именно это подтверждение, непрямой комплимент вынуждают блаженно заурчать.                    Гвен размышляет, хватит ли у него смелости — сейчас или потом, — попросить еще немного фото, оторвать от груди руку или сосредоточить кадр исключительно на ее обнаженных бедрах (а, может, и вовсе записать видео, где ходит по квартире голая?), — и уже прикидывает расположение камеры «для лучшего ракурса»…                    «Однако попрошу тебя так больше не делать»                    Как Майлз неожиданно пишет другое, и у Гвен пересыхает в горле. Она перегнула? Ей не следовало? Было ли это для него слишком?

      «Почему?»

            Дрожащими пальцами по клавиатуре. Гвен облизывает нервно губы и с ужасным, выматывающим нетерпением ждет крика, недовольства, да чего угодно! Сотни вариантов проносятся в ней, шпигуя мозг и сдавленное сердце страхом, сожалением — блять, зачем она это сделала?! — вызывая жгучее желание удалить фото, всю переписку, забиться в ужасе под одеяло, но прежде, чем Гвен успевает вскочить или нажать заветную кнопку, Майлз присылает ответ…                    «Потому что не хочу отдавать преимущество тебе»                    И взрывает разум непониманием. А?