9.

            «Тебе не обязательно»                    Пишет Майлз.                    — Нет, — но Гвен настаивает. С ее стороны было бы нечестно после его откровений взять и свернуть тему — к тому же, как и ожидалось, благодаря смелости Майлза и осознанию, что она не единственная, дрочащая в их паре, Гвен становится намного легче. — Ну… давай мы просто примем тот факт, что я мастурбировала и раньше?                    О чем недвусмысленно намекало «Можешь не сдерживаться» прошлой ночью.                    «Конечно»                    И даже если Майлзу любопытно, он не спрашивает. В конце концов когда его ударил пубертат? А ведь Гвен на пятнадцать месяцев старше — очевидно (но не обязательно), что жажда «выплеснуть эмоции» могла охватить ее раньше. Да и стать причиной первой мастурбации Гвен Стейси для него уж совсем мечта из ряда фантастики.                    — И, отчасти, как и у тебя, это получилось совершенно случайно.                    Все началось с влажных снов. Причем, сперва Гвен не особо понимала, кто в нем принимал участие, прикасались ли конкретно к ней или же она стала невольной свидетельницей чьих-то игрищ — за размытыми пятнами и неясными звуками было сложно разобрать, — а на утро просыпалась с мокрым нижнем бельем и ощущением полного удовлетворения, что с обязанностями Женщины-паука и загруженной подростковой жизнью более чем приветствовалось, так как убирало необходимость выкраивать силы и время в моменты бодрствования и приносило приятную разрядку без ведома Гвен.                    Нет ничего ужаснее, чем возбуждение, которое ты не можешь удовлетворить по какой-либо причине.                    Но к этому она еще вернется.                    — Постепенно в них становилось все больше деталей…                    И Гвен начала различать неловкий смех, прикосновения к собственной коже, как если бы к ней прикасались в реальности, испытывала дрожь и трепет, но вместе с тем тянулась — к губам, оставляющим нежные, а порой и безумно горячие, обжигающие поцелуи, ловила их своими, углубляя и позволяя исследовать рот, пока чьи-то умелые руки гладили ее по бедрам, разводя сильнее в стороны.                    Где-то на шестой раз цепочки влажных снов, у которых почти не было перерывов (что удивительно, ведь обычно ей не требовалась настолько сильная разрядка, но она не жаловалась по причине выше), мир вокруг погрузился в темно-синие тона, словно в помещении выключили свет, оставив единственным его источником мягкий, рассеянный, будто приглушенный софит, подсвечивающий их фигуры в страстном, горизонтальном танце, и — куда важнее, — его янтарные глаза.                    Когда Гвен поняла, что все это время Майлз был неосознанной причиной ее ночных оргазмов, она серьезно испугалась. Нет-нет-нет, он же ее друг — первый после смерти Питера, — Гвен не могла внезапно начать мечтать о нем, стонать — боже, стонала ли она его имя, пока спала? По крайней мере, во время фантазии Гвен отчетливо кричала, поддаваясь ласкам языка, — и кончать, когда его пальцы блуждали по ней и, что самое ужасное, в ней…                    — Ты говорил, что не рисовал меня неделю, — хмыкает Гвен, вспоминая свое состояние: паника вперемешку с остаточным удовлетворением, от которого было уже не так радостно и прекрасно. — Что ж, в свою очередь скажу: я не спала три дня.                    Потому что знала: если она уснет, все повторится, и Гвен вновь почувствует на себе его требовательные поцелуи, будет извиваться и льнуть, млеть под ним, ведь «она во сне» отличается от Гвен-настоящей — контролирующей свое сознание и понимающей, что порыв поцеловать Майлза, когда они прощались возле коллайдера Кингпина, был не просто спонтанной, бунтующей мыслью, а чем-то навязчивым. Что усугубилось и вылилось во влажные сны, и нет-нет-нет, она не может этого допустить, осквернить их дружбу!                    Гвен держалась. Несмотря на то, что после осознания ее организму как назло хотелось впасть в запретное безумие и проснуться удовлетворенной, картинки, где она и Майлз сплетаются в единое целое, все чаще всплывали у нее перед глазами, Гвен вовсю их от себя отталкивала, отвлекалась — на обычную жизнь, супергеройскую. Женщина-паук в то время как никогда часто патрулировала город и куда сильнее и охотнее пинала плохие задницы, отдавая резкостью, отчаянием, из-за чего даже ее отец, по-прежнему преследующий ее и пытавшийся арестовать, удивился, выругался и нашел «еще один повод» в копилку для ненависти.                    К счастью, Гвен была настолько увлечена своими попытками бегать от реальности и постепенно наваливающейся усталости от недосыпа и переизбытка кофеина (нужно же как-то поддерживать себя в строю?), что то ли не заметила, то ли просто не отреагировала.                    Оно сжирало ее. Мучило, злило, раздражало — еще немного и Гвен начала бы бросаться на людей, потому что ей смертельно хотелось спать, тупо вырубиться и не просыпаться часов двадцать. Она огрызалась на отца, обеспокоенную ЭмДжей и Глорию, а также всех, кто хоть немного намекал, что ей бы «расслабиться» (да, блять, знает она!) и что человек не может долго протянуть без сна без последствий для психики (у нее уже повредилась психика: Гвен кончала на своего лучшего друга), пока тревожность ЭмДжей не взяла верх и, как подобает потрясающей старшей сестре, коя проявлялась в ней по отношении к близким довольно часто, она подменила утром чашку кофе Гвен на бескофеиновую, а позднее, пригласив к себе домой, капнула уже в чай успокоительного.                    Гвен отрубилась, как мертвая. Практически сразу, впала в забытье в гостиной, чтобы проснуться в спальне ЭмДжей, заботливо укрытой одеялом. О, она в тот момент многое хотела ей высказать: начиная с «Какого хуя?» до «Ты что, усыпила меня, словно собаку?» — и Гвен бы действительно высказала, если бы не две вещи.                    Первое: ЭмДжей не подсыпала ей снотворное. Она налила немного успокоительного, чтобы Гвен не начала реально бросаться на людей, а перенапряженная нервная система вперемешку с усталостью, почувствовав крупицу расслабления, завершила дело. А второе и самое главное: это сработало. Гвен отключилась и не только наконец отдохнула, но еще и не увидела Майлза, нежно ласкающего и целующего ее.                    — На какой-то момент мне показалось, что я победила, — говорит задумчиво Гвен. Телефон в руке вибрирует, и она читает довольно ироничное:                    «Как бы не так?»                    Хмыкает: о, Майлз даже не представляет. Тело Гвен возненавидело ее сознание, и за полученную возможность отдохнуть взбунтовалось так, как ей и не снилось.                    Гвен перестала получать оргазм. Спустя время сны с участием Майлза вернулись, однако по пробуждении она не испытывала удовлетворения. Ей не хотелось больше сладко потянуться, ощущая между ног приятную истому завершенного процесса — наоборот, мышцы были скованы, напряжены, будто она прервалась в самый ответственный момент, а влага в нижнем белье ощущалась неправильной и раздражающей, некомфортно липкой.                    Гвен ненавидела холодный душ. Она была теплолюбивой, и, скорее, оторвала бы себе конечность, нежели добровольно полезла в ледяную воду даже для сбавления напряжения. Поэтому, не изменяя себе и паровой бане, кипятку, стекающему по плечам вниз, решила биться лбом о стену в ванной. Легко — без шанса уничтожить плитку, но надеясь, что методичные, короткие удары смогут выбить из головы ненужное, опасное дерьмо.                    Не получилось.                    Гвен бесилась — в первый раз она еще как-то могла смириться, фыркнуть: «Ну и ладно, это не сломит меня!», но оно продолжалось, усиливалось, множилось. Сны стали посещать ее каждую ночь, издеваясь над спящей и неспособной проконтролировать происходящее; оно терзало ее снова и снова, заставляя просыпаться посреди ночи или под самое утро, когда времени на мастурбацию (нет, Гвен, ты не будешь этого делать) не оставалось совсем, и ненавидеть весь мир, саму себя и окружающих еще сильнее, чем когда она просто не спала.                    — Признайся честно: ты ставишь на себе эксперименты? — спрашивает ЭмДжей перед одной из репетиций, с подозрением осматривая Гвен с ног до головы. — Сначала не спала три дня, ходила на всех огрызалась, теперь мучаешься от недотраха — вот только не надо мне лгать, я с километра узнаю этот блеск в глазах, — ты что, прикидываешь, сколько издевательств над собой сможешь вынести?                    А после в буйную голову влетает какая-то мысль, брови взметаются к линии роста волос, и прежде искривленные пухлые губы растягиваются в чисто чеширской улыбке. О, Гвен уже чует: оно ей не понравится.                    — Или кто-то не давал тебе спать три дня, и сейчас ты по нему скучаешь?                    Гвен не понимает, как можно быть настолько правой и так ошибаться одновременно, но не уточняет. ЭмДжей знать не обязательно, она не сможет вникнуть целиком в происходящее, иначе Гвен придется выложить абсолютно все (о боже, нет), в том числе и про влажные сны, страх… Гвен ненавидела рассказывать о своих страхах, оттого на немой, давящий вопрос ЭмДжей лишь стискивает кулаки и отводит глаза.                    К сожалению, та понимает без слов.                    — В любом случае, если он или она — ты знаешь, я не осуждаю постельные предпочтения, — Уотсон прикладывает руку к груди, говоря беспечно о серьезном, — не может «помочь» в данную минуту, у тебя всегда есть старая добрая мастурбация.                    И с сомнением добавляет:                    — Тебе же не нужно рассказывать о ней и всей шняге, что сдерживаться плохо? — Гвен мотает головой. — Отлично, а то мне хватило Глории в свое время.                    И тут же кривит физиономию, будто ей брызнули в лицо водой. ЭмДжей, какого хрена? Неважно.                    — Вспомни жаркие ночи, проведенные вместе, — томно продолжает она, — как он раз за разом доводил тебя до оргазма, заставляя кричать. Представь его руки вместо своих, скользящие по груди и бедрам, хорошенько подрочи и все пройдет.                    И даже если короткое описание на секунду смогло ослепить ее — она помнила эти ночи, собственные сны и ощущение эйфории, пульсирующее от клитора к сердцу, захватывающее каждую клеточку тела, — она быстро его откидывает, бросает в мусорку и захлопывает крышку.                    — Я не буду на него дрочить, — и тут же прикусывает язык. ЭмДжей довольно щурится.                    — Так это все-таки «он», — скривившееся лицо — тому подтверждение, ЭмДжей издает смешок: — И почему же наше солнышко не может подрочить?                    Потому что «солнышко» — тот, на кого дрочат, но Гвен упрямо молчит, и ЭмДжей вновь приходится делать предположения.                    — Только не говори, что ты ни разу не…? Хотя нет, ты знаешь о мастурбации, тебя не нужно учить… — внезапно синие глаза загораются. — О, или… тебе запретили мастурбировать?                    Боже. Гвен хватается за виски. За что, за какие грехи ей это? ЭмДжей же расценивает ее реакцию по-своему.                    Рыжая бестия едва ли не подпрыгивает на стуле в пустом актовом зале — Глория и Бетти еще не пришли на репетицию (спасайте!).                    — Да-да-да, я поняла: это своего рода фетиш? Он трахает тебя так, что ты от недосыпа на всех огрызаешься…                    — ЭмДжей… — «пожалуйста, заткнись».                    — Потом между вами что-то происходит: либо вы ругаетесь, и он в качестве наказания оставляет тебя без секса…                    — ЭмДжей, — уже тверже. Уотсон лишь сильнее распаляется, ерзает на стуле.                    — Либо же, что намного более романтично: те три дня были изумительным прощанием…                    Гвен жмурится. Это становится невыносимым.                    — …ты не могла потратить даже лишнюю минуту на сон, потому что не хотела терять зря время…                    Раздражение скручивается, нарастает.                    — … и в итоге вы расстались, — ЭмДжей щебечет, вонзаясь в уши сверлом, действует на нервы, — но, или он попросил…                    Гвен зарывается пальцами за волосы. Она сейчас ее убьет.                    — …или ты сама себе пообещала, что не станешь без него ничего делать и…                    — Хватит! — взрывается. Пожалуй, будь ЭмДжей чуточку внимательнее (или менее настырной), она бы это предвидела, но нет: аккуратные брови вскидываются, а рот, из которого вышло столько бреда за последние пару минут, округляется. ЭмДжей слегка отстраняется, однако Гвен плевать: теперь ее черед говорить. — Быть может, в твоей голове все и выглядит роскошно, влажно, жарко, но на самом деле это ни черта не привлекательно, не смешно и не горячо! Я сказала тебе, что не собираюсь на него мастурбировать, я не могу на него мастурбировать и, как бы ты тут ни расписывала в красках, как бы, возможно, я этого ни хотела и оно ни было проще, я не буду!..                    — Но почему? — ее вопрос кажется таким тонким и тупым одновременно. Гвен криво усмехается: не то над замешательством ЭмДжей, не то над горечью ситуации.                    — Потому что мы друзья, — и слова, будто яд, пульсируют по венам. Да, Гвен не может отрицать — предположения ЭмДжей об изумительном прощании звучат потрясающе, а, вспоминая желание поцеловать Майлза напоследок возле коллайдера, поддаться им кажется единственно верным решением, однако их дружба того не стоит — она слишком важна для Гвен.                    Ладонь ЭмДжей мягко касается чужого плеча и заставляет вскинуть голову. Даже если вспышка Гвен ее как-то задела, Уотсон этого не показывает: лицо с ехидного и хитрого, чисто лисьего, сменилось на нежное, понимающее и несколько сочувствующее — такое, из-за которого на место злости, агрессии приходит вина. Гвен не должна была кричать.                    — Может, тебе стоит пересмотреть ваши отношения? — однако вопрос бьет под дых, и Гвен порывается встать, но внезапное проявление силы, заключенной в хрупкой руке хорошей подруги и еще лучшей старшей сестры удерживает на месте трусливую Женщину-паука.                    — Мы друзья, — Гвен тупо повторяет и опускает глаза в пол.                    — Твое тело считает иначе.                    — Это просто гормоны! — выпаливает Гвен и кивает. Да, определенно гормоны, пубертат, из-за которого Майлз приклеился и оторвал ей часть волос, и недотрах — никаких чувств; Майлз — последний, кого Гвен видела перед прыжком в родной мир, и его симпатичная мордашка отпечаталась в сознании.                    Напряженная челюсть и бегающий взгляд выдают ЭмДжей многое: неуверенность, тревожность, страх разрушить дружбу, которой Гвен очевидно дорожит, чем-то столь низменным. Мимолетно задумывается о личности таинственного парня, ведь в данный момент в окружении Гвен есть лишь одноклассники, да случайные знакомые, с кем она вряд ли испытала бы нечто подобное, но быстро откладывает мысль.                    Сейчас Гвен нужна помощь, и ЭмДжей со всем усердием и вовлеченностью ее окажет.                     — Тогда мастурбация — лучший выход. Да, тебе может быть неловко и даже страшно, — перебивает, стоит Гвен только податься вперед, чтобы поспорить, — ты можешь решить, будто это осквернит вашу дружбу, но твои психи не сделают лучше. Они могут довести тебя до взрыва — с ним или перед ним, — и все станет только хуже.                    И если последнее маловероятно, потому что Майлз находится в другой вселенной, Гвен понимает, к чему ЭмДжей клонит.                    — Разрядка же принесет облегчение и, если дело в гормонах, флер спадет. Он никогда ни о чем не узнает, — и тут она права, но по другой причине. — Ну, а если да — беги ко мне, и я придумаю отмазку. Как говорится, беру всю ответственность на себя.                    И заставляет Гвен слабо улыбнуться. ЭмДжей подмигивает, оборачиваясь на звук открываемой двери — в актовый зал влетает запыхавшаяся Глория, — и хлопает ладонью по плечу Гвен в качестве поддержки.                    — Надеюсь, твоя маленькая проблема не повлияет на нашу игру? Скоро выступление.                    Гвен хмыкает. Ни за что.                    И по итогу выдала настолько дикое соло, отчего шокированная ЭмДжей без задней мысли попросила продержаться с недотрахом до самого концерта, но, получив в ответ шипение и дикий взгляд, вскинула руки: «Я не настаиваю!». И пусть Глория с Бетти не поняли причины нервного смешка, Гвен мысленно была ей благодарна.                    Соло на барабанах — дикое, резвое, хаотично-эмоциональное, — немного сбило агрессию и напряжение в мышцах, и было бы отличным подспорьем, способом выместить на тарелках и установке все, что мучает, дербанит изнутри, однако, как и в случае с недосыпом (благо, ЭмДжей больше не вмешивалась), оно копилось и крепло, усиливалось, чтобы однажды, достигнув пика, напасть в самый неожиданный момент.                    Гвен довольно поздно осознала, что темным помещением в ее снах был класс физики — тот самый, где она впервые увидела Майлза Моралеса, еще мальчишку, на которого отреагировало ее паучье чутье, — а мягкий свет, позволявший уловить горящий янтарь чересчур близко к голубой акварели, исходил от проектора — лекции Оливии Октавиус, лопочущей о возможном существовании параллельных вселенных, когда физическое подтверждение стоит у Гвен перед глазами.                    Майлз Моралес — мальчик-солнышко, самый невинный и ласковый, добрый человек на Земле (их обеих Землях), — сейчас прижимает ее к парте, навалившись сверху, и Гвен ни капли не против.                    О, она только «за». Оттого сильнее тянет за галстук формы, когда собственный давно валяется на полу рядом с джемпером, призывая наклониться, практически слиться в единое целое, разделив дыхание и биение сердца, перекинув на нее весь свой вес (какое же это, черт возьми, потрясающее ощущение!).                    Рубашка, которую Гвен стащила, впервые попав в измерение Майлза (лучшее, что с ней когда-либо случалось), из прачечной академии, кажется необычайно белой, почти люминесцентной, оттеняющей расстегнутый на две пуговицы ворот, а вместе с ним — ключицы: уже облизанные, изученные, покрытые тонким слоем поблескивающей слюны.                    — Майлз… — она выгибается в пояснице. Впивается руками в плечи и ненавидит его пиджак всеми фибрами души за то, что не позволяет ощутить, как от укуса паука вместе с внутренней и физической силой растут под кожей мышцы.                    Гвен не терпится увидеть Майлза повзрослевшим: когда пубертатный период и окончательная трансформация завершатся, и вместо немного нескладного и неуклюжего подростка перед ней появится некто умелый и уверенный, точно знающий, чего он хочет, и добивающийся своих целей.                    Возможно, она уже отчасти его видит. Когда руки Майлза проходятся по ее телу, обводят каждую складку из бардака одежды, который они устроили, и лишь остатки былой скромности, принципов и воспитания, которые Гвен жаждет, собирается разрушить, не позволяют набраться бесстыжей смелости и наконец выдернуть рубашку Гвен из-за пояса короткой юбки.                    — Майлз… — напряженные соски неприятно трутся о чашки лифчика. Жаждущие его внимания, его губ и пальцев, они взрывают в ней желание ускориться, поторопить, практически потребовать провести ладонью по груди, а лучше — забраться под рубашку, под нижнее белье, войти… — Майлз!                    Однако вместо этого он ее целует. Опаляет дыханием шею, заставляет в блаженстве прикрыть глаза и, наклонив голову, подставив больше места для изучения, буквально всю себя на блюде, провести ногтями по затылку. Гвен чувствует его зубы, выпущенные от неожиданности, слышит легкое шипение, стираемое шелестом заумных книг и голосом Оливии Октавиус, которой Гвен желает подавиться — ведь она прослушала! — и стремится повторить, но разочарованно и недовольно лишь ловит пустоту.                    ЭмДжей как-то говорила: плохим девочкам нравятся хорошие мальчики, потому что их так легко испортить, — и в момент, когда Майлз проводит едва ощутимо подушечками пальцев по ее икрам, облаченным в темный капрон, сцепляя у себя на поясе, эта фраза — знание, что она его портит, — выкручивается в ней на максимум.                    — Чего ты хочешь? — спрашивает Майлз, и Гвен рвет напополам.                    У нее столько вариантов. Столько желаний, которые он мог бы исполнить, что своим количеством они забивают ей рот.                    Гвен хочет всего и сразу, везде и всюду, не оставить ни одного уголка своего тела неизученным, — нужно лишь решить, с чего начать. Что невероятно сложно, когда мозги едут набекрень от того, как Майлз спонтанно подменяет легкость уверенностью и нехарактерной твердостью, ведет ладонями по ее ногам вверх — до круглых коленей и аппетитных бедер, — захватывает внешнюю и внутреннюю стороны, задевая края юбки и заставляя непроизвольно вздрогнуть. Кажется, Гвен понимает, что она хочет в первую очередь.                    — Майлз… — от ощущения его ладоней в нескольких сантиметрах от ее промежности у нее кружится голова. Если бы Гвен не лежала, она бы упала, рухнула на парту, покорно наблюдая, как прежде милый и невинный мальчик — парень, которого она хотела, рвалась испортить, демонстративно сбросив джемпер на пол, — раскрывается перед ней с новой стороны, и лишь сильнее, шире развела бы бедра, поддавшись навстречу. — Прошу.                    Гвен прибавляет свои руки к рукам Майлза, задирает юбку выше, позволяя увидеть сквозь темные колготки очертания нижнего белья, и хватается за них в отчаянии, сжимая в кулаках.                    Обычно Гвен бережно относилась к вещам и злилась, если кто-то портил костюм Женщины-паука, из-за чего ей приходилось возиться с иголкой и нитками, однако сейчас, когда Майлз перехватывает тонкий капрон и без особых усилий рвет — разрезает тишину, секунду, в которую ДокОк вдыхает побольше воздуха, чтобы продолжить нести свою чепуху, а ученики перестают шептаться, листать страницы, — волна из похоти и предвкушения пробирает Гвен от макушки до кончиков пальцев ног.                    Она ахает от воздуха, пробежавшего по обнаженной коже; адреналин подскакивает в висках, кипит, бурлит внутри, несясь по венам и усиливая зрение, давая возможность различить в тускло освещенном кабинете физики, как Майлз сбрасывает на пол нечто, прежде бывшее ее колготками, и пользуется заминкой Гвен.                    — Майлз!                    Чтобы внезапно впиться. Жадно, влажно — чудом удержавшись от поцелуев в губы ранее, несмотря на все возможности и шансы (будто Гвен могла ему отказать?), теперь Майлз отыгрывается на сладком местечке возле щиколотки. Легонько чмокает, ласкает, прижимается — он испытывает Гвен и ее нервную систему, пробует на вкус и выдержку (ни к черту), дразнит, добавляя острое ощущение зубов и будоража ожиданием, что вот-вот на ее теле расцветет первый засос… увы.                    Гвен в удивлении вскидывает брови, Майлз поднимает свои большие, очаровательные глаза, в которых нежный мед смешивается с похотью дегтя, кажущиеся в приглушенном свете почти зловещими, опасными — не для жизни, а всех невинных мыслей, каких в голове Гвен осталось безбожно мало, — и, не прерывая зрительного контакта, точно зная, что она наблюдает, забывая о необходимости дышать, скользит. Ниже, ниже…                    Пока не опускается на колени, где перед ним открывается умопомрачительный в своей непристойности вид, а в ноздри ударяет запах — немного терпкий, но все еще сладкий, оседающий легкой вязью на кончике языка. Майлз знает: ее нижнее белье приглушает аромат, отбирает «базовые ноты», как если бы она была духами, а он — ценителем сложных композиций, — однако не спешит бросаться в омут.                    Обхватив руками бедра, он не позволяет свести их вместе и решает растянуть удовольствие. Осыпая нежную кожу поцелуями-бабочками и поглаживая большими пальцами, пускает по спине мурашки и наконец вынуждает прервать зрительный контакт — Гвен не выдерживает, запрокидывает голову, тихо всхлипнув в потолок, — чтобы тут же вернуть его обратно. Она не может не смотреть, когда Майлз Моралес, мальчик-солнышко, затрагивает ее скрытые кнопки, выворачивая тело и разум наизнанку, заставляя безотчетно хвататься за парту, одежду, за свои волосы, его, сначала эмоционально сжав, а следом — надавить, будучи ведомой одним-единственным порывом, просьбой, которую Майлз беспрекословно утоляет.                    Он отодвигает в сторону ее нижнее белье. Гвен вся сжимается: от желания, мимолетного страха, девчачьих загонов из серии, понравится ли ему ее запах, вкус, действительно ли он осмелится… Пока их не сметают настоящие неверие и шок, горячее дыхание вперемешку с мимолетным ощущением губ у самой промежности, когда Майлз открывает рот, вытаскивая кончик языка, и прикасается к…                    Гвен проснулась от оргазма настолько мощного, что дрожь и пульсация, отдающая в клитор, еще несколько минут сотрясали тело, сбивая мысли в кашу, оставляя четкой лишь одну — истязав ее отсутствием оргазма и не добившись результатов, блядское подсознание не нашло ничего лучше, чем сломить Гвен тем, чего она втайне желала, — этим самым оргазмом.                    И оно сработало. Возможно, тому поспособствовал разговор с ЭмДжей, ее заверения, что «в случае чего она берет всю ответственность на себя», или же не спадающие волны удовольствия, пронизывающие мышцы, а также абсолютная нехватка «еще и еще» в изможденном организме, но руки самовольно откинули одеяло, обнажив красноречивое мокрое пятно — ее оргазм был сильнее, чем сперва показалось, она буквально залила постель, сгорая в мечте о большем, — и потянулись к нижнему белью.                    Гвен упала так низко, что проще было умереть, нежели подняться. И тем не менее, упершись затылком в подушку, отбросив всяческие принципы и мимолетно решив, что возненавидит себя позже, наконец поддалась своим желаниям, сломалась.                    Заведомо не убедившись, дома отец или же на работе, она зажимала одной ладонью рот, душа рвущиеся наружу стоны, а другой брала и любила себя так, как делал бы это в реальной жизни Майлз: сначала нежно, затем грубо и снова нежно — на протяжении двух часов изливаясь на простыни и пальцы. Чувствительности для нее будто не существовало, или клитор, истерзанный отсутствием всякого внимания, настолько был до него жаден, что она просто не могла остановиться.                    Она ни за что в жизни тогда бы не остановилась.                    «Сколько ты в итоге продержалась?»                    Уже в настоящем спрашивает Майлз. Гвен мажет языком по нижней губе, ощущая небольшую жажду от долгого рассказа, и дергает плечом.                    — Около месяца, — что поражает, ведь, когда Гвен «не терпелось», она не делала перерывов даже в неделю.                    «Впечатляет»                    И Майлз заставляет покраснеть, загордившись сомнительным достижением, отводя глаза. Возможно, он прикидывает, сколько продержался бы на ее месте сам и какие «игры на выживание» устроил бы его собственный разум (оживший от гормонального бума рисунок Гвен, склонивший его к мастурбации, наверняка показался бы детским садом в сравнении с ними) — но она рада, что ее маленький грязный секрет Майлз не расценил, как нечто отталкивающее, неправильное, ведь на тот момент они были друзьями, и, всплыви оно чуть раньше, им обоим бы стало ужасно неловко.                    «Сны в итоге пропали?»                    — М-м-м, они стали очень редкими: может, раз в несколько месяцев, но определенно уже не вызывали такого количества эмоций, как первый, — Гвен запоздало понимает, что последнее может натолкнуть Майлза на мысль.                    «Обидно?»                    Однако, даже если она и приходит ему в голову, он никак этого не выдает. Гвен хмыкает.                    — Черт, да. Они были хороши тем, что происходили сами по себе и не требовали моего участия, но без них приходилось выкраивать свободную минутку для разрядки…                    И захлопывает капкан. Блять.                    «Погоди             Ты хочешь сказать?..»                    Ей не нужно знать окончание вопроса, чтобы понять, в какую задницу Гвен себя загнала. Однако, едва оцепенев и поджав губы, вспоминает, как Майлза, черт возьми, соблазнил ее рисунок, а она сама буквально секунду назад призналась, что мастурбировала на него два часа подряд, и решает: похуй. Танцевать, так до конца.                    — Одним разом все не ограничилось.                    И, получив первую разрядку, Гвен думала, что освободилась от вспышки гормонов. Поймав молчаливое уважение ЭмДжей (к счастью, тему недотраха они больше не поднимали, за что Гвен была ей благодарна, однако порой ЭмДжей поглядывала на парней в их окружении, пытаясь выяснить личность загадочного «друга»), начала хлыстать «злодейчков недели» по заднице с умеренной силой Женщины-паука, а не стараясь в ударах выместить адреналин и нехватку человеческого внимания (читай — секса), избавилась от нестерпимого зуда между ног, и вообще, казалось, постигла дзен… Пока во время одной из мастурбаций Майлз внезапно не нагрянул в ее мысли.                    Гвен аж сбилась с ритма, моргнула, прокрутив в голове картинку заново, и машинально потянулась к телефону: «Ты все еще берешь на себя ответственность?» — она не знала, почему спросила об этом ЭмДжей спустя месяц затишья, но, получив короткое «Конечно» — разрешение, в котором Гвен нуждалась, подтверждение, что это нормально (если не учитывать, что ситуация в целом не нормальна по отношении к другу), — не стала заморачиваться. Гвен просто… отчасти смирилась, отчасти наслаждалась.                    Когда в фантазиях присутствовал Майлз, оргазм был особенно ярким. Гвен не жаловалась — она искренне, буквально и фигурально получала удовольствие, отбросив всякие сомнения, жила и убеждала себя, что даже если так происходит, ее тело хочет, это не значит, что сердце и разум оскверняют дружбу с Майлзом (наверное, где-то здесь Гвен и переклинило, и уже очевидные признаки влюбленности она расценивала, как проявление симпатии, доверия, уважения и других эмоций и чувств, отрицая любовь до победного). На тот момент она по-прежнему считала его самым добрым, отважным и потрясающим человеком, супергероем, своим другом.                    — Ну, а потом случился Мигель, — говорит Гвен, и ее голос уже не настолько яркий. Она хмурится, помня, как в особо тоскливый, беспокойный — словно нутром чуяла, что грядет буря, — окончательно надоела Мигелю с предложением кандидатуры Майлза на роль следующего Человека-паука для вступления в Паучье общество и он сорвался с криком (уже тогда она понимала, что не нравится ему, и, если бы не критическая ситуация с отцом и «сердобольная Джесс», он бы никогда ее не взял), почему Майлз не сможет к ним присоединиться.                    Это было ужасно. Гвен разбилась прямо там, в кабинете Мигеля, под сочувствующими взглядами Джесс и Лайлы, хоть последняя являлась скорее занозой в заднице, нежели человеком со свойственным им эмоциями. Ее ноги подкосились, на лице отразились боль, растерянность, безысходность, но даже так Мигель не остановился. О, он определенно ее ненавидел, она определенно его достала, оттого к описанию Майлза, как аномалии, запрету с ним когда-либо видеться, в высшей степени садизма, выданной за снисходительность, добавил, что будет с ней, если Гвен продолжит к нему рваться.                    Ее ключевое событие.                    — Прости, наверное, это не то, что ты планировал услышать, когда спросил меня о мастурбации, — она пытается улыбнуться, напомнить себе, что сейчас все хорошо: Майлз доказал, что ключевое событие — вещь не обязательная, и окольными путями его можно обойти (Гвен сама его обошла вместе с отцом теперь-уже-не-капитаном!), они встречаются — четыре месяца просто умопомрачительных отношений и любви! — а костлявая с косой не дышит ей в затылок… и тем не менее голос тихо подрагивает, а глаза начинает печь.                    «Ты рассказываешь о себе и своих эмоциях             И я никогда не откажусь от того, чтобы про них услышать»                    Чувствует, как сквозь вселенные, двумя сообщениями Майлз будто прикасается к ее щеке, стирая невидимые слезы прошлого, обволакивая нежностью, заботой, отчего судорожный вздох, прежде вставший поперек горла, рассыпается в груди.                    Да, это было частью ее пути — становления той самой Гвен, которая из страха за собственную жизнь и разрушение Земли-1610, обманула Майлза и едва не стала причиной гибели его отца, — и как бы ей оно не нравилось, Гвен не может так просто вычеркнуть те события из памяти. Лишь помнить, что впоследствии набралась смелости, сменив сторону и предав Мигеля, помогла одолеть Пятно и не допустить уничтожения мультивселенной, обретя «свое долго и счастливо».                    Однако тогда Гвен мастурбировала особенно отчаянно. Выбежав из кабинета Мигеля и запершись в собственной комнате, она видела за плотно зажмуренными веками фотографии Майлза, показанные Лайлой — повзрослевший, вытянувшийся, набравшийся опыта; уже не тот неуклюжий и растерянный мальчишка, каким Гвен его запомнила, — и не стремилась получить удовольствие от процесса.                    Скорее — ощутить, почувствовать вновь через ласки и руки, блуждающие по телу, его заботу, чуткость, внимание, сквозившие в каждой фразе, улыбке Майлза по отношении к Гвен; единственным доступным способом, не грозящем вызвать коллапс мультивселенной или ее собственную смерть.                    Но чем дольше она к себе прикасалась, стискивала, вводила, насаживаясь на пальцы, тем сильнее и беспощаднее жгуты из бессилия и натуральной агонии впивались в грудь. Сковывали мышцы, сердце, душу, требующую справедливости и новой встречи, пока последняя не выдержала и не разбилась в дребезги.                    Гвен расплакалась. Это был единственный раз, когда она не достигла оргазма, даже представляя Майлза.                    И единственный раз, когда ей не хотелось его получить.                    Гвен замолкает. Давая время себе и Майлзу переварить сказанное; и пусть самая тяжелая часть рассказа осталась позади, горечь от пережитых эмоций пузырится металлом на кончике языка.                    «Ты уверена, что хочешь продолжить?»                    Майлз тоже это чувствует, оттого аккуратно спрашивает. Тактичный, беспокоящийся, ставящий ее комфорт превыше всего — он заведомо готов — «Только скажи» — прыгнуть в ее вселенную, наплевав на изначальную задумку сегодняшнего вечера. Гвен не говорит, как сильно его любит — Майлз прекрасно знает сам.                    — Да, — она прочищает горло, сбивая остатки меланхолии и непрошенной ностальгии, и в этот раз искренне улыбается. — Тем более, Мигель в итоге получил пинок под зад, я получила тебя…                    «А я получил тебя»                    После чего Гвен нужна секунда, чтобы вспомнить, о чем она говорила в принципе. Черт, почему его сообщение произвело на нее такой эффект? Майлз ведь просто повторил ее слова!                    — В общем, я к тому, что все закончилось хорошо, и не стоит задумываться над этим слишком долго, иначе можно расстроиться. А я не хочу портить момент, поэтому давай просто пойдем дальше?                    «Дальше?»                    Спрашивает, очевидно не ожидав, что все не закончилось на вступлении в Паучье общество, где само присутствие под прицелом миллиона камер и вездесущей Лайлы отбивает малейшее желание, и Гвен представляет, больше предвкушает его любопытство и последующий шок, когда расскажет Майлзу остальное.                    — Меня застукал Хобби, — вырывается из нее сомнительно легко, отчего Гвен сама удивляется, но, поняв, что может вызвать обратную реакцию, спешит добавить: — В смысле, не в процессе! Он… ничего не видел. Просто однажды, когда я у него жила, вышла из ванной…                    И натыкается на Брауна. Вернувшегося с миссии намного раньше запланированного, возвышающегося над ней и смотрящего так, что Гвен без слов понимает: он знает, чем она занималась в ванной.                    Блять.                    — Хобби, — начинает и тут же замолкает.                    Темный взгляд блуждает по распаренной, раскрасневшейся от горячей воды коже (если бы Хобби платил по счетам, как любая другая жертва капитализма, то обанкротился бы в первую же неделю после переезда Гвен), голым плечам, груди, перечеркнутой блевотно-зеленым полотенцем, и останавливается на босых ногах, устроивших небольшой потоп в виде цепочки лужиц на полу.                    К счастью, несмотря на все грязные слухи, снующие по Лобби тут и там, Гвен и Хобби не расценивали друг друга, как потенциальных партнеров или любовников, и, скорее, считали себя приятелями… Но даже Гвен здесь становится неловко: если бы она знала, что столкнется с ним в коридоре, то оделась бы прежде, чем выйти.                    — Хобби, я…                    — Я ничего не говорил, — медленно произносит он, уходя в каморку, играющую роль спальни, с потрепанным двухместным, разложенным диваном (на котором, опять же, между ними никогда ничего не было), и от его спокойствия, непринужденности, заполняющих комнату слоном и не оставляющих пространства для кислорода, Гвен молниеносно взвивается, семеня сразу за ним.                    — Хобби! — он слышит в ее голосе страх. Гвен боится, что ему станет настолько противно от факта ее мастурбации в ванной (а на диване? на кухне? Где еще, по предположению Хобби, она могла «развлекаться», пока Хобби ловил аномалии?), что он попросит ее вернуться в комнату в общежитии Лобби. От одной мысли об этом у Гвен кровь стынет в жилах. — Я-я… я могу объяснить!                    Когда на самом деле не могла. По крайней мере, без рассказа о Майлзе и влажных снах, начавшихся спонтанно и спустя время ставших для Гвен привычной реальностью, что ее тело реагирует иначе, нежели сердце и разум, а сегодняшний… «казус» это не разовая акция (плюс двести очков к брезгливости и ненужным размышлениям в ванной), — Хобби ее тупо не поймет, а Гвен заведомо отказывается выкладывать.                    — Я ни в чем тебя не обвиняю, Гвенди, — но он и не требует, вынуждая замереть в удивлении. Нет, Гвен знала, что Хобби — анархист, и ему нравится, когда люди восстают против закостенелых установок и правил (а ее «маленькое шоу», скорее всего, воспринял за бунтарство, ведь она не спросила разрешения, можно ли в его квартире в принципе заниматься чем-то подобным), но чтобы настолько… — Однако напомни: как звали того пацана из шестнадцать-десять, с которым вы вроде бы друзья?                    Чем пускает по позвоночнику дрожь. Хобби слышал. И не просто стоны, как Гвен вводила в себя пальцы, стоя под душем, а имя — сладкое, томительное, проклятое, принадлежащее тому, с кем она никогда больше не увидится, — которое наверняка кричала, забывшись в ощущениях.                    — Слушай, я знаю, как это выглядит…                    — Навряд ли.                    — Но это не то, что ты подумал! Майлз — мой друг, и я просто…                    — Дрочишь на него, пока никто не видит и не слышит? — перебивает, насмешливо вскидывая бровь и пытаясь исказить, извратить смысл происходящего.                    — Мы — друзья! — но Гвен не унимается.                    Хобби лишь хмыкает в ответ.                    — О, Гвенди, давай не будем так дружить? — намекая, что когда-нибудь она могла бы и на него…                    — Я не собиралась! — глаза распахиваются в неприязни и практически омерзении. Гвен выпаливает резко, краснея от злости (если бы не птичьи права в Паучьем обществе, она бы давно начистила пару физиономий за лживые сплетни, пущенные по-свински у них за спинами. Не всегда, когда девушка по той или иной причине живет у парня, они спят вместе: разнополая дружба была и до сих пор существует! Ей ли не знать). — Слушай, Майлз — это другое…                    — Я уже понял.                    Да нихрена он ее не понял! Когда люди понимают, они не смотрят так, как сейчас Хобби — с лукавой усмешкой, наслаждаясь, просто упиваясь эмоциями, пока Гвен стоит перед ним полуголая без сексуального контекста и бесится в провальной попытке вдолбить ему в голову очевидное.                    Хобби идет на кухню, Гвен — следом за ним.                    — Мигель сказал, что мы с ним больше никогда не встретимся. А ты знаешь, как я скучаю по нему… — ведь в первую же их попойку, будучи пьяной, прожужжала все уши о самом потрясающем, невероятном Человеке-пауке с Земли-1610, Майлзе Моралесе. Хобби дергает краем рта.                    — Теперь это так называется? — и взводит Гвен до чертиков.                    — Хобби! Не делай ситуацию хуже, чем она уже есть.                    Достаточно, что Браун ее застукал (благо, не увидел лично, иначе бы Гвен стопроцентно умерла от стыда), и они вынуждены говорить об этом.                    — О, тут ты прекрасно справляешься сама, — Хобби ставит на плиту чайник: для тридцатых годов двадцатого века его кухня слишком модернизированная — и переводит взгляд на нее, недоуменную. — И не тем, что мастурбируешь в моей ванной, боясь, если кто-то узнает, а потому что продолжаешь талдычить…                    — Друзья. Мы с Майлзом просто друзья.                    — Ты хочешь убедить меня или себя? — дает под дых, вынуждая осечься.                    Хобби — не первый, кто пытается натолкнуть Гвен на мысль, что ее чувства к Майлзу далеки от дружеских, и, если в случае с ЭмДжей, она отмахивалась: «Ты себе придумываешь! Переизбыток дерьмовых ромкомов в крови?» — то здесь…                    — Это бред!                    Хобби не меняется в лице.                    — Возможно, тебе понадобится чуть больше времени на осознание, — и беспечном тоне, с каким пожимает плечами. — В конце концов, это немного более долгий процесс, нежели просто довести себя пальцами…                    — Хобби!!!                    — …но я уверен: ты справишься.                    Гвен потирает пылающие щеки, отложив ненадолго телефон. Даже если Хобби с ЭмДжей оказались правы, и Гвен путала понятия «дружба» и «влюбленность», лишаясь шанса завести друзей, сравнивая всех с Майлзом, об этом можно было сказать… чуть мягче, ненавязчиво? Хотя, кого она обманывает? Оба никогда не говорили ничего намеками — только прямота, порой оскорбительная и болезненная, но — всегда проницательная.                    И, вероятно, послушай она их раньше… нет, было бы лишь хуже: ведь тогда бы Гвен задумалась на тему «Во всех вселенных Гвен Стейси влюбляется в Человека-паука» и струсила. В то время как слепая упертость и неспособность признать очевидное (посмотреть под другим углом, хотя бы задуматься крепче) помогли ей протянуть ровно до того момента, когда Пятно был уничтожен, а после изматывающей, напряженной битвы они с Майлзом сквозь обиду, гнев, природную эмпатию с его стороны и отчаяние, боль, раскаяние — с ее вновь на Уильямсбургском банке выложили свои сердца на стол.                    — Он дразнил меня неделю при каждом удобном случае, — и когда в их компании появился Пави, Гвен показалось из-за улыбки Хобби — ехидной, шальной — что он расскажет и ему, дабы они могли вместе над ней издеваться. Но нет, Хобби — хороший друг.                    Но также и худший враг, ведь, не рассказав Павитру, он оставил эту возможность для себя.                    И поэтому там, на паучьей вечеринке, когда Хобби внезапно подошел, Гвен замерла: события из прошлого ударили по голове, она увидела тот же взгляд — пронзительный, осознающий, говорящий между строк, — что и полтора года назад, и все беззлобные подтрунивания от «Могу ли я попасть домой, или тебе нужно время «подружиться» с самой собой?» до «Умелые ручки никогда не подводят Гвенди!» нахлынули, грозясь снести волной.                    — Теперь ты понимаешь, насколько бессмысленной была твоя ревность? — она вспоминает неудачные попытки Майлза скрыть обиду и мысли о чем-то «не таком», когда узнал о частых зависаниях Гвен во вселенной Хобби, и от смешка или язвительного комментария спасает лишь то, что сама вела себя не лучше, когда Майлз просто разговаривал с Марго. — Я буквально жила у другого парня и мастурбировала, думая о тебе!                    «Ну…             Как жаль, что мне никто не шепнул на ушко раньше?»                    Заставляя хмыкнуть. Это было бы еще более неловко: узнай Майлз Моралес, самый невинный и неиспорченный человек на Земле, о том, что Гвен Стейси на него мастурбирует (а не просто испытывает симпатию или романтические чувства), он бы наверняка впал в панику, смущение, постарался не вылезать из дома и как-либо пересекаться с ней. Впрочем, Майлз был бы в этом не одинок, и Гвен в стыде бы поселилась под кроватью, обеспечив Хобби материалом для издевок на месяцы вперед.                    — Ну, сейчас ты в курсе, — говорит она, и ей даже интересно, что он будет делать с этой информацией. Смогут ли они после сегодняшнего посмотреть друг другу в глаза? Ведь переписки — переписками, но их характеры, влюбленность (кхм, помешательство) остались прежними, и велика вероятность, что какое-то время оба будут отводить взгляды в жутком стеснении.                    С другой стороны, после первой переписки они встретились на Уильямсбургском банке вполне нормально (если не учитывать мотивацию Гвен в виде желания смутить Майлза и его обиду в качестве итога), установив негласное правило, что все, происходящее в их диалоге в момент «небольших» сексуальных игр, не выходит за рамки телефона и не влияет на обычную, повседневную жизнь.                    «Да             Ты дала отличную пищу для размышлений»                    Сердце Гвен екает в признательности, трепещет, заливая щеки теплом…                    «Пожалуй, обдумаю это, сидя в кабинете физики»                    И тут же вспыхивает пламенем.                    — Майлз…                    «На какой парте, говоришь, это было?»                    Обжигая изнутри.                    «Кажется, мне нужно с кем-то поменяться местами»                    Заставляет выдохнуть. Рвано, жарко, против воли выгибаясь в пояснице; несмотря на спонтанность, его слова затрагивают в ней живое — бз-з-з, — и парой сообщений Майлз возвращает разговор к тому, что Гвен планировала с самого начала.                    «Прикоснись к себе»                    — Через белье или под ним? — пробранная до мурашек, Гвен разводит колени в стороны, чувствуя истому, зарождающуюся меж бедер всякий раз, когда позволяла своим мыслям слишком долго блуждать вокруг Майлза, ее самой и их… активностей в кабинете физики.                    «Как тебе больше нравится»                    В нетерпении, она не дочитывает фразу до конца и, скользнув ладонью по низу живота, проникает под ткань, тут же вздрагивая всем телом. Оказавшимся неожиданно наэлектризованным, напряженным, требующим особого внимания в конкретных местах.                    — Вау.                    «Мокрая?»                    — Д-да, — обведя влажный, горячий, буквально просящийся под ласку пальцев клитор несколько раз, Гвен искренне удивляется. — Я же не могла возбудиться от упоминания Мигеля или что меня спалил Хобби?                    На самом деле, это было бы ужасно.                    «Нет             Но ты могла завестись от описания других вещей»                    Например, как отчаянно мастурбировала на мальчика-солнышко, Майлза Моралеса, ставшего в одночасье в ее глазах парнем (чтобы спустя время трансформироваться над ней в мужчину), сломленная сознанием и телом, на протяжении двух часов без перерыва. Гвен закусывает губу: она действительно не стеснялась в выражениях. После рассказала Майлза о рисунке, доведшего его до дрочки, было бы несправедливо скупо описать или вовсе опустить, сколько оргазмов она получила или как долго ей пришлось ходить, держась за стены, потому что ноги тупо отказывались прямо стоять…                    Пожалуй, да, Гвен могла возбудиться от своих слов и воспоминаний, пусть и незаметно. Тем более…                    «Устраивайся привычнее»                    Сейчас оно играет на руку обоим.                    «Хотя мне любопытно             Как ты это делаешь             Можешь описать?»                    Гвен ерзает сильнее. На самом деле, все зависит от условий: очевидно, в душе она не ляжет так, как на постели, а облокачиваться на стену всякий раз, когда ей срочно нужна разрядка, равносильно лишению беспечности и возможности забыться без вероятности упасть — поэтому приходится лавировать в ограниченном количестве поз. Однако если у Гвен есть выбор, время, отца нет дома, как сейчас, она прикрывает дверь в свою комнату, забирается с ногами на кровать и, встав на четвереньки, раздвигает колени в стороны. Упирается одной рукой в матрас, чтобы другой…                    — Кому-то наверняка покажется неудобным, но мне нравится, — потому что так Гвен может лучше и глубже проникать в себя. А также думать, что насаживается не на собственные пальцы, а на чей-то член.                    «Значит, я почти угадал с подушкой?             Ну, кроме проникновения»                    Гвен хмыкает: да, подушка была… довольно интересным экспериментом. Добавить к ней какую-нибудь проникающую (и, желательно, вибрирующую) игрушку, и они получат просто потрясающий способ заставить ее визжать от удовольствия.                    Правда до тех пор Гвен придется разыгрывать из себя дурочку всякий раз, когда отец вновь соберется перевернуть квартиру вверх дном в поисках подушки (серьезно, неужели нет никакой другой, на которой ему было бы удобно лежать?), отпихивая ногой ту глубже под кровать и думая, что, возможно, в особо скучную ночь — с Майлзом или без него, — прибегнет к ней снова.                    Гвен замирает.                    — Ты же не собираешься опять лишать меня оргазма? — спрашивает с сомнением и легким страхом, отлично помня свое состояние вчера. Если Майлз хочет вдоволь наслушаться ее стонов и умоляний, это чуть ли не самый простой и действенный вариант.                    «Нет»                    Но он сразу его отметает. Гвен даже не успевает задуматься, ограничится ли Майлз только слушанием, пока она мастурбирует, или…?                    «Я хочу, чтобы ты ответила на несколько вопросов             В процессе»                    Ее губы растягиваются в ухмылке. Вот это Майлз Моралес, которого она успела для себя и него открыть: не ограничивающийся изначальным планом, имеющий в рукаве парочку витков, способных в момент повысить ставки, — Гвен не знает ни количества вопросов, ни времени, когда Майлз захочет их задать…                    — Будет ли какое-то наказание, если я не смогу ответить или кончу до того, как они закончатся? — пусть Гвен спрашивает в шутку, звуча нарочито беспечно и даже кокетливо, нечто от слова «наказание» и подразумевающегося «поощрения» скручивает ее внутренности в узел.                    «Не хотелось бы тратить время на придумывание             Как-нибудь в другой раз»                    И подначивания ЭмДжей, что Гвен стоит начать называть Майлза папочкой, приводя его в восторг, настойчиво просятся в голову. Она отпихивает их подальше — к подушке под кровать, проводит мягко ладонями по внутренней стороне бедер — чем ближе к нижнему белью, тем горячее, — сжимает слабо мышцы, чувствуя, как влага пропитывает трусики, но запрещает себе прикасаться там, где жаждет больше всего.                    Если Гвен хочет протянуть как можно дольше и не соскребать мозги со стенок черепной коробки уже к третьему вопросу, ей следует быть осторожной.                    То бишь, она автоматически провалится, потому что в плане самоудовлетворения для Гвен не существует темпа «медленно».                    — Тогда начнем? — сладкая, едва уловимая дрожь в ее голосе привлекает.                    «Не терпится, хах?»                    Пробуждая вместе с умением играть на ней, словно на скрипке, неуемное самодовольство. Ей не терпится его ударить, съязвить и оттаскать за уши за наглость, но Гвен ничего не говорит — возможно, потому что Майлз не так далек от правды. Сминает грудь, избегая затвердевшего соска, пробивающегося сквозь спортивный лифчик, и думает о том, через сколько — минут? секунд? — захочет его сдернуть, сгорая в сексуальной агонии.                    «Не спеши. Пусть вопросов не так много             Но я хотел бы, чтобы ты продержалась до конца»                    Которую Майлз ей, очевидно, прочит. Стирая внешние кокетство и беспечность, усиливая внутреннее напряжение, жар, растекающийся внизу живота, своим предостережением, мнимой «заботой», от которой Гвен рвет колкостью и предвкушением напополам, надеждой, что она справится с его вопросами и тем, как сильно они повлияют на нее.                    Если честно, ей и самой интересно: насколько неожиданным, спонтанным Майлз окажется в подборе слов, сколько непристойности, бесстыдства и рискованности себе позволит? Попытается ли вновь спросить про туалетную кабинку и ответит ли Гвен теперь, когда оба признались в мастурбации друг на друга?                    — Так давай выясним? — выдыхая через нос, Гвен говорит скорее себе, нежели ему. Порхает кончиками пальцев по светлой коже, оставляя невидимые завитки тут и там, и спускается к нижнему белью, проникая под ткань. — Я готова.                    Отмечая, что магма, ранее поразившая ее, не спала ни на градус, и, возможно, уже совсем скоро, раскалившись до бела, начнет играть против нее. Однако Гвен по-прежнему сидит на пятках — будто смена позы на привычную заведомо означает поражение и может подтолкнуть к более быстрому достижению оргазма.                    — Начинай.                    «Я правильно понимаю, что ты мастурбировала и после нашего примирения?»                    Аккуратно, не касаясь темы Пятна и того, что обоим пришлось пережить, Майлз дает намек, в какую сторону пойдут его вопросы.                    — Да.                    «Все еще думая обо мне?»                    — Да.                    «И даже после начала отношений?»                    Гвен не успевает сделать по клитору круг, остановившись на секунду. Сможет ли она после этого посмотреть ему в глаза?                    — Да, — нет.                    «Как часто?»                    Определенно нет.                    — По-разному, — и не врет. Все зависело от ее занятости и усталости, встреч с Майлзом, а также, черт возьми, дня цикла, потому что, опять же, незадолго до месячных Гвен становилась не только эмоционально нестабильной, но и сексуально неудовлетворенной, нуждающейся и жадной, отчего занятие на вечер определялось еще утром железобетонно. — Может, пару раз в неделю.                    А иногда почти каждый день в течение абсолютно невыносимых двух недель. Гвен закусывает губу, вспоминая их совместное задание в компании ребят: тогда во время разговора с Хобби она случайно повернулась и поймала слишком заинтересованный взгляд Майлза в районе своей задницы, а он, поняв, что спалился, тут же опустил голову, залившись краской…                    Она мастурбировала, представляя, как его глаза потемнеют, когда Гвен поделится цветом своих трусиков, взвинтит фантазию на максимум, вильнув бедрами сразу после у него перед лицом, и Майлз захочет прикоснуться. Ощутить, провести ладонями с обостренным осязанием благодаря укусу паука, способными из-за неловкости, гормонов, хлынувших внезапно через край, прилипнуть к двум слоям ткани и потянуть, вжать ее же нижнее белье в промежность, заставив хныкнуть.                    А если на ней и вовсе ничего не будет? Блять.                    Гвен раздвигает половые губы, дразнит подушечками пальцев вход. Это был первый и далеко не единственный раз, когда она решила не надевать под костюм белье. И пусть в тот день фантазии не претворились в жизнь — Майлз не осмелел, заметив на ней отсутствие важной части гардероба, не притянул к себе за ягодицы, — его взгляд ощущался почти физически.                    Все такой же скромный, избегающий, однако постепенно становящийся навязчивым. Пристальным, изучающим, оттого более заманчивым — насколько долгим он может быть, если Гвен не обратит внимание? В какие тернии уже заводит и в дальнейшем заведет Майлза любопытство? — говорящим, что риск и оголтелая попытка того стоили, и, как следствие, воодушевляющим, подталкивающим продолжать, пока один из них (кхм, он) не лопнет.                    «Убегала ли ты для этого когда-нибудь специально?»                    Гвен бормочет. Вот и настал черед вопроса о кабинке?                    — Да, — и, наверное, она признается. Как собирала затылком краску, кусая губы и безуспешно глотая стоны, как распадалась на части, видя за закрытыми веками Майлза глубоко внутри.                    Куда сейчас вводит первый палец, второй и сразу оба. Втянув воздух сквозь стиснутые зубы, Гвен опирается на свободную ладонь.                    «Когда в последний раз?»                    Переносит вес вперед, меняет угол.                    «Плевать, забудь                    Было ли это после того, как ты сидела у меня на коленях?»                    И она бы усмехнулась — Майлза действительно не отпускает тот случай?..                    — Нет, — если бы не кое-что, произошедшее после: — Но потом ты предложил сделать массаж, и я едва сдержалась.                    Потому что от одной лишь мысли — фантазии, где Майлз учтиво и в то же время твердо разминает ей мышцы, — у Гвен по спине пробежали мурашки и пересохло во рту.                    «Значит, плечи, шея?..»                    — Да, — Гвен не уверена, услышал ли он шепот в качестве ответа.                    «Где мне нужно тебя коснуться в следующий раз?»                    Определенно, да.                    — Загривок, — интересно, слышит ли Майлз что-нибудь еще? Например, как между ее участившимися вздохами, попытками устоять на чертовой кровати, когда колени то и дело разъезжаются, раздаются, приглушенные мокрым нижнем бельем, еще одни звуки? Абсолютно пошлые, влажные, идущие в ритм с ее пальцами, начинающими вколачиваться в нее.                    «Губами? Зубами?             Было бы тебе приятно, если бы я провел ногтями?»                    Да, да и, Боже, да! Раньше Гвен не замечала за собой любви к грубому обращению, она была довольно… легкой и быстрой на подъем. Однако после того, как половина ее затылка оказалась на обозрении у всего мира, в ней что-то переключилось, и даже легкое прикосновение ЭмДжей, решившей поправить прическу, пробрало до костей дрожью.                    Тогда она икнула, густо покраснев, и нелепо захихикала об открытом доступе для случайных мимо проходящих, тем самым выдав, что между нижней линией роста волос и ушной раковиной — как раз где ЭмДжей хотела пригладить торчащую прядь, — образовалась эрогенная зона. Но здесь, сейчас, когда Майлз спрашивает с четким намерением и — она знает — обязательно его исполнит, Гвен тупо рвет на клочки.                    Ей не просто «будет приятно» — она придет в восторг, практически экстаз. А если Майлз еще схватит ее за волосы… ох, блять.                    Гвен сгибает локоть, прижимаясь твердыми сосками к кровати, задевает ладонью клитор. Из горла вырывается всхлип.                    «Где бы ты хотела, чтобы это произошло?»                    — Твой сраный банк, — Гвен не говорит «Уильямсбургский», потому что слишком много слогов и букв, которые ее язык не сможет произнести четко, но Майлз и не требует, понимая.                    Его особое место — крыша, где и без того скопилось немало воспоминаний: их примирение, первый поцелуй, букет от «тайного поклонника», оказавшегося угадайте-кем… Благо, встречаться Майлз предложил не там, а в кафе возле дома (хоть в чем-то разнообразие); но даже так они не собираются останавливаться.                    Гвен не собирается останавливаться. Задавшись целью, она не успокоится, пока к уже имеющемуся не прибавится нечто — реальное воспоминание или полет фантазии, — что заставит Майлза, сидя вместе с ней или — лучше — одному, смущенно ерзать и пытаться отогнать, не позволить взбалмошным мыслям надолго задерживаться в разуме. Ведь иначе его тело начнет нагреваться, электричество заструится по венам, проходя напряжением сквозь каждую мышцу, и яркие картинки поднимутся с глубин подсознания, медленно сводя с ума и вынуждая заозираться.                    Видит ли кто-нибудь его? На высоте в сотни метров, недоступной обычному человеку, насколько сильно Майлз увлечен? Как сбито его дыхание, на виске проступила капля пота, обжигающего поцелованную солнцем кожу, и кончики пальцев покалывает от жажды — необходимости выплеснуть скопившуюся энергию, возбуждение, бурлящее глубоко внутри, на бумагу — очередной рисунок Гвен, пока что нереализованную сексуальную фантазию… Или, раз уж все равно никто не смотрит и ни о чем не догадается, провести рукой от подергивающегося колена по бедру до паха, обтянутого спандексом куда выше приличного, отпустить контроль и дать воображению пересечь все возможные границы.                    В точности, как Гвен — недавно в школе. Забывшись в ощущениях и наплевав правила, мораль, она забурилась в туалетную кабинку, в которой, оба знают, что-то было. И пусть с нее все началось и продолжается, Майлз не спрашивает, а Гвен только рада, потому что нахуй туалетную кабинку — его вопросы намного круче.                    «Ты девственница?»                    И конкретно этот заставляет дернуть бедрами резче.                    — Да.                    Хоть углубленные сексуальные познания, поведение и порой неуместные, вульгарные шутки и говорят об обратном, Гвен никогда ни с кем не спала (выкусите, сплетники). Чем, похоже, перемыкает Майлза, ведь его заветное желание — лишить девственности Гвен Стейси, — может и станет реальностью, отчего телефон перестает вибрировать. Гвен одновременно мечтает и боится узнать, в каком состоянии он сейчас находится: заводили ли его вопросы так же, как ее? Доволен ли он ее ответами? Насколько близок Майлз к тому, чтобы послать все к черту и схватить отяжелевший член ладонью сквозь штаны?                    Последняя мысль едва не становится фатальной. Разумная частичка Гвен, чудом уцелевшая к этому моменту, кричит, что нужно сбавить скорость — Майлз ведь просил, советовал быть осторожнее, не спешить, а Гвен так хотела постараться, — иначе кончится все слишком быстро, но тело действует на автомате. Поймав устойчивый ритм и не собираясь от него отказываться, ерзает, в отчаянии трется о кровать, стирая любые доводы и сжигая Гвен морально в адском пламени.                    «О, мы это исправим»                    И Майлз лишь ухудшает ситуацию. Поборов короткий ступор и словно набравшись сил, он пробирается под кожу, распространяет власть над каждой клеточкой и нервом, выворачивая наизнанку фразой — обещанием, готовностью «исправить» досадное недоразумение в виде ее девственности конкретным способом.                    — Майлз, — сдавленный хнык, Гвен жмурится. Если б он только был здесь… Наплевал на договоренности и всякие условности, забил на десять тысяч чертовых свиданий и ворвался в комнату. Настропаленный, возбужденный — швырнул Гвен на спину и без каких-либо прелюдий, поцелуев в нее вошел…                    «Сколько в тебе сейчас пальцев?»                    Она почти не видит его вопроса. Утопая мозгами в ощущениях, обостряющихся с каждым толчком, Гвен трудно сфокусироваться на маленьком экране телефона и еще более мелких буквах, даже если те, сотканные в паутину из бесстыдства и похоти, толкают все дальше по накатанной, заставляя внутренние стенки сжаться.                    — Д-два, — оскорбительно, сколько усилий понадобилось, чтобы вспомнить такое простое слово.                    «Добавь третий»                    Гвен скулит.                    — Майлз, я не выдержу, — упирается влажным лбом в постель и тут же поворачивает голову: ей нельзя пропустить сообщение от Майлза, не в этот момент.                    «Давай»                    Тем более, когда оно размазывает по кровати. Прежде волевая, непоколебимая, способная надрать зад кому-угодно, в том числе и Майлзу, Гвен вынуждена хвататься за покрывало, как за якорь собственной вменяемости, угасающую возможность думать, какую Майлз берет и беспощадно убивает, оставляя существенным только телефон и просьбу — почти приказ, который она беспрекословно исполняет.                    Обычно Гвен не вставляла в себя третий палец, (не)спокойно обходясь двумя. Поэтому к возрастающему напряжению прибавляется растянутость, приятная наполненность, взрывающая под веками фейерверки и пускающая нервную систему в крутое пике.                    — Майлз, — Гвен переходит на откровенные стоны. Чувствуя, как низ живота и бедра охватывает трепет, готова сорваться с ритма, потому что ощущение становится ошеломительным. — Майлз, я не…                    Ее не хватит. Даже если она искренне хочет протянуть, показать Майлзу, что ее выдержка не настолько жалкая - вдруг, у него еще остался вопрос? Вдруг, после того, как Гвен кончит, их обоих настигнет разочарование? — она не сможет. Напряжение слишком велико, ее желание слишком велико, и нужно всего чуть-чуть… о боже.                    Майлз же не потребует остановиться? Гвен бросает ошалевший взгляд на телефон, вздрогнув от ужаса. Хоть он и сказал, что не будет, «как-нибудь в другой раз», он может… нет-нет-нет, он действительно может! Растянуть удовольствие, пока сполна не наслушается ее дрожащего, практически визжащего голоса, без труда и угрызений потухшей совести напечатав слово — одно гребанное слово, чтобы Гвен повиновалась, — и тогда…                    — Пожалуйста… — беспомощно сминая покрывало, лопочет еле слышно. Если Майлз сделает это, она либо умрет, либо убьет его.                    «Пожалуйста что?»                    «Пожалуйста», можно я не буду вытаскивать пальцы? «Пожалуйста», не повторяй вчерашнего кошмара. «Пожалуйста», не заставляй меня останавливаться. «Пожалуйста»…                    — …позволь мне кончить! — и выпаливает искренне.                    Гвен об этом пожалеет. Сто процентов, когда мозги перестанут ехать набекрень, и она сможет полноценно осознать, что выкрикнула, с каким отчаянием и рвением, почти жизненной необходимостью взмолила, ей станет невероятно стыдно — вплоть до мыслей о прятках под кроватью, избегания Моралеса, — но сейчас Гвен глубоко плевать.                    Она хочет кончить. Получить разрешение, убедиться, что Майлз не выкинет ничего из ряда вон в последнюю секунду, и наконец достигнуть удовлетворения, путь к которому он по кирпичику выстраивал перед ней и в ней, накаляя, возбуждая до предела. Заставляя ерзать, мокнуть и теперь — насаживаться на пальцы осмелело, резко, почти бесчеловечно по отношении к самой себе.                    «Ты можешь»                    Добиваемая сообщением. Сбросив неожиданное оцепенение, Майлз поддерживает игру или нечто, что в дальнейшем выльется в жесткий фетиш на подчинение, пишет всего два слова…                    «Кончи для меня»                    И она ломается.                    Громко, сладко, исступленно. На краткий миг потеряв способность видеть, слышать, Гвен выгибается, запрокидывая голову, пока мощный, разрушительный оргазм проносится по телу, прошивая опьянением насквозь, и под конец оставляет изможденной. Мягкой, вязкой, словно тесто, какой стекает, льнет и прижимается к постели, едва скуля, без возможности собраться воедино, потому что это было…                    — Охуеть, — провал в попытке отдышаться. Постепенно приходя в себя и чувствуя, как легкие и горло надрываются, Гвен не хватает даже супергеройских сил на то, чтобы сразу перевернуться на лопатки. Боже, ей нужна вода.                    «Как ощущения?»                    И, наверное, не только она, но и новое покрывало на пару с нижним бельем, потому что эти — испорчены безвозвратно, пропитанные до нитки влагой.                    — Фото все еще запрещено? — спрашивает с усмешкой, хрипло. Гвен бы с радостью выслала ему несколько (десятков) штук: пусть увидит, пофантазирует…                    «Да»                    Увы. Майлз по-прежнему против, а Гвен не в силах — ни моральных, ни физических, — настаивать.                    — Тогда потрясно, — надеясь, что одно-единственное предложение (хотя кого она обманывает? Этого явно мало) передаст Майлзу все, через что заставил ее пройти и испытать, какое наслаждение подарил, оставив с легким онемением в запястье. Гвен задумывается: есть ли шанс, что ее чувства были хотя бы немножечко взаимны на протяжении последних десяти минут? — А ты…?                    «Да»                    Он перебивает. Будто и впрямь читая мысли, точно зная наперед, что и почему ей интересно, просто говорит. Но подтверждает ли?                    — Майлз, я про… — Гвен отказывается принимать его ответ за окончательный: он мог не так понять, она могла не то подумать…                    «Да»                    И машинально вскакивает на кровати.                    — Ты кончил?! — восклицая быстрее, чем мозг успел бы обработать. Блять!                    «Так цель была в этом?»                    Нет-нет-нет, Майлз, давай назад!                    — Я… — закусив в панике губу, она мечется по комнате взглядом. Если он решит, будто Гвен, предложив послушать ее стоны, собиралась вернуть так называемое «преимущество» себе (когда на самом деле просто хотела попробовать нечто новое, узнать, доставляют ли Майлзу переписки столько же удовольствия, сколько и ей, параллельно подтолкнув «кончить в трусы», как они обсуждали с ЭмДжей в торговом центре), то…                    «Нет»                    Сердце надламываются болью, ударяет по груди. Однако прежде, чем успевает разбиться полностью, а Гвен — изныть от мысли, возникшей дрянью — а он вообще возбудился? Почувствовал хоть что-то, пока она кричала, черт, когда попросила разрешения кончить? — осознания, что впредь к каждой ее идее Майлз будет относиться с подозрением или вовсе браковать, став единоличным владельцем ситуации («папочкой», черт его дери, в самом поганом плане), Майлз добавляет:                    «Но, скажем так,             Мне очень неудобно сидеть прямо сейчас»                    Склеивая обратно воедино. Камень падает с души, вырываясь облегченным вздохом — ну и сумасшедшие же эмоциональные горки у них сегодня! — почти физическим тычком в живот, рассыпающимся тем сильнее, чем больше кровь вибрирует по венам, воодушевление охватывает, накрывает эйфорией с головой, и губы против воли расплываются в улыбке — восторженной и окрыленной, пропитанной счастьем изнутри, — ведь Гвен получает ответ на свой вопрос, и Майлз…                    Вправду возбуждается! Даже если на паучьей вечеринке он держался молодцом и не проявлял признаков нервозности, то дома, закрывшись в спальне, переписываясь в тишине или слыша ее голос, как она сначала тихо, а затем и громко стонет, отпускал контроль, балансируя на грани забить на все и поддаться искушению — фантазии, затрагивающей потаенные желания и порождающей нужду «разобраться» с пульсацией в паху…                    — Тогда мне стоит поскорее оставить тебя наедине, — потому что одной рукой Майлз бы вряд ли писал так мастерски (хотя Гвен не удивилась бы); он бы определенно сбился сам и сбил ее, чего не мог себе позволить. И пусть ей безумно хочется узнать — все еще боже, член Майлза, — как плотно облегают стояк его штаны и чем именно он бы занялся, чтобы снять напряжение, Гвен не настаивает и не тянет.                    В конце концов, не она здесь садистка по части лишения оргазма.                    — Ну, или в компании рисунков. Я слышала, они делают мастурбацию незабываемой, — лишь немного дразнит, намекая, что после сегодняшнего шоу и снятия табу на рисование ее в максимально провокационных позах, один или сразу парочка из них «оживут» у Майлза на глазах, успешно совратив и доведя до…                    «Неужели?             А, если нарисованная девушка об этом узнает             Ты возьмешь последствия на себя?»                    Майлз поддерживает шутку, вызывая смешок Гвен.                    — Ну разумеется! — падая обратно на постель, прикладывает театрально к груди руку, добавляет нотки озорства напополам с сарказмом в тон. — Я ведь такой хороший друг, умею хранить чужие тайны. И, в случае чего, найду отмазку для твоей… безобидной шалости.                    Сперва вдоволь посмеявшись и откровенно позлорадствовав, ведь они оба знают, кто стал и до сих пор является для Майлза музой и натурщицей, соблазнившей некогда невинного мальчишку с блокнотного листа.                    «Ну, раз ты так настаиваешь, и никто ни о чем не догадается             Думаю, я позволю себе маленькую слабость»                    Окончательно сбросив вуаль подавленности с плеч, Гвен возвращается в амплуа заводилы и зачинщицы в их паре. Прикидывает с долей ехидного садизма, что позже, когда Майлз «решит» все свои «дела» — о, она определенно спросит, выпытает мельчайшие подробности, сколько раз удалось ему кончить, подсчитает время до каждого оргазма, — припомнит и напомнит, что обычно друзья не требуют ничего взамен. Однако в «столь щекотливой, непристойной теме» она попросту не может не взыскать «мизерную плату», например, в виде ответа на вопрос: «Какая из частей моего тела тебя бесстыдно привлекает?». Да, пожалуй, отличный план.                    «Но сначала позволь кое о чем попросить»                    — М-м?                    «Оближи свои пальцы»                    Гвен вскидывает брови. Что это? Неспособность принять ее самодовольство, мысль, что она вновь берет над ним верх, и таким образом Майлз пытается «усадить ее на место»? Пф-ф!                    — Чтоб ты знал, мне это не в новинку, — и, если ему действительно хочется выбить Гвен из колеи, то стоит придумать что-нибудь получше.                    В свете вспыхнувшей звезды, озаряющей небо над Нью-Йорком всегда после достижения разрядки, ладонь по-прежнему блестит от сока, но Гвен не удовлетворяется чуть подсохшей пленкой. Для чистоты «эксперимента» она снова вводит в себя два пальца — все еще безумно чувствительная, тянет воздух сквозь стиснутые зубы, — зачерпывает как можно больше, спокойно погружает в рот.                    — Готово.                    «А теперь представь, что это был я»                    И замирает. Гвен уставляется на телефон, переводит взгляд на руку — что это был он? — и мозг стопорит в загрузке.                    Мягкая хватка на запястье, непрерывный зрительный контакт и пухлые, сочные губы, обволакивающие ее пальцы. Язык — обычно учтивый, нежный, но способный в момент особо жарких, интенсивных поцелуев стать активным, острым, даже немного жадным, — проходит вдоль по каждой фаланге, собирая за каплей каплю. Вкус, рассыпанный по коже, который прежде Майлз никогда не пробовал, но обещал ей выучить, разложить по нотам, оттого сильнее втягивает щеки, порождая вакуум — любопытное, слегка оголодавшее посасывание, урывающее вдох Гвен и не идущее в сравнение с тем, насколько быстро и беспечно, практически небрежно облизала она.                    Оставшись с ощущением потери, упущенной возможности и опустошения, призрачным воспоминанием собственного горячего рта, след от которого покрывается корочкой льда, а также…                    «Представь, что это был я», — осознанием. Уничтожающим в зародыше фрустрацию, стирающим разочарование на пару с сожалением и поднимающим в груди волну из недовольства и раздражения:                    — Какого хрена?                    Он сделал это намеренно! Не смирившись с ее заносчивостью, специально дождался, когда она мазнет языком по пальцам, задрав нос, и будет вынуждена потратить всю оставшуюся ночь на безуспешные попытки повторить «как надо», проваливаться и психовать, кончать раз за разом заново, пока не Гвен, а теперь уже Майлз будет считать минуты, потраченные на оргазмы, смешливо уточнив количество с утра.                    — Майлз!                    О, он не умеет ей проигрывать — по крайней мере, не в переписках и сексуальной теме; она должна была усвоить урок еще на вечеринке и предвидеть, что Майлз не позволит вылить на него самодовольство так просто, без последствий! Одно из которых сейчас кипятит ей вены — глупо, глупо, невероятно глупо было ожидать другого! Она обрадовалась раньше времени и на полном ходу влетела в ловушку! Опять! — расширяет зрачки от гнева, сдавливая грудь.                    А когда эмоции почти достигают пика, красноречивые ругательства мутируют в угрозы, а Гвен упоминает межвселенские часы, Майлз с вернувшейся наглостью распоследнего засранца беззаботно берет и…                    «Вот теперь спокойной ночи»                    Отключает связь.