Глава XXXIV

Кладовка, примыкающая к общей столовой, не отличалась гастрономическими изысками. Местную пресную еду Агнес уже распробовала, привыкла, смирилась, но перед полками, заставленными бутылками, она стояла сейчас уже, было чувство, не первый час. Её не устраивали налепленные на стекло этикетки. То год, то производитель, то состав и метод выдержки. Дешевой едой она максимум посадит себе желудок, а некачественное пойло… У неё и так кошмарами всё больше подтачивается рассудок, ей не хотелось бы терпеть галлюцинации ещё и на фоне алкогольного отравления. Поскорее бы вернулся Нотт. Он единственный здесь пьет нечто похожее на приличный виски. Остановив свой выбор на каком-то сливовом бренди, судя по рисунку на этикетке и тем румынским словам, что она смогла перевести, она развернулась, чтобы уйти. И едва не впечаталась в какого-то блондина на пороге. Худого, высокого — пришлось задрать голову, чтобы увидеть пшеничного цвета волосы и довольно молодое, почти юное лицо. Кто-то плохо знакомый, в зале собраний они не встречались. Кого вообще могло принести сюда полвторого ночи… — Воруем? — спросил он. — Дегустируем. Парень фыркнул и обошел её, чтобы пройти к шкафу. «Незнакомка» в кладовке в поздний час его явно не сильно встревожила. Обычное, стало быть, дело. — Для «дегустации» я бы посоветовал что-нибудь с этой полки, — он тронул рукой вторую сверху, и рука эта… Ну, её нет. Вместо неё — металл, почти идентично копирующий обычную человеческую кисть, с такими же худощавыми пальцами, как на другой его, нормальной руке. — Ты случайно не из тех, кто прибыл в заповедник недавно? — вспомнила она, что все же его где-то видела. Недавно Кэти Белл снова отправлялась в Великобританию, чтобы разведать обстановку, и привела с собой небольшую кучку орденовцев — частое явление. Их нередко разбрасывает друг от друга. Когда из-за рейдов приходится бежать, не оглядываясь, и потом едва ли сыщешь остальной Орден, потому что и тем, и другим приходится залечь на дно и не высовываться. Не всегда удается воссоединиться, прежде чем Пожиратели выследят и добьют отколовшихся, но этим повезло, хотя после декабрьского разгрома им пришлось кочевать почти полгода. — И уже разбираешься в местном баре? Агнес всегда знала, что в Ордене одни самоубийцы да алкоголики. Ей, собравшей комплект, здесь тогда самое место. — Пришлось, — невесело улыбнулся блондин. — Отличное обезболивающее, поприятнее зелий. Он перевернул металлическую руку ладонью вверх, немного согнул в запястье, намекая на культю под протезом. Наверное, изрядно ноет. Агнес не могла не задаться вопросом: — Тактично ли спросить… — Лаборатории, — ответил он, прежде чем она его задала. — И часто в них практикуют… отрубание конечностей? — Частенько. За неповиновение, попытки бегства или для исследований. — Агнес приподняла брови на последнее. — Ну, знаешь, тренироваться в целительстве на ком-то нужно, чтобы своих лечить, но не калечить же для этого своих. Калечили пленных. Потом лечили. Не всегда успешно. Агнес имела мало представлений о внутренних делах лабораторий и по принципу «меньше знаешь — крепче спишь» предпочитала в это не лезть, относилась к ним как к причуде Реддла, которая не должна излишне её заботить. В принципе, всё ещё не заботила. Просто, абсолютно всё своё время проводя с Уизли, ей редко доводилось пообщаться лично с кем-то, кто пережил эту четырёхлетнюю пыточную камеру и тем более кто был готов об этом распространяться. А этот… она могла, наверное, сталкиваться с ним на поле боя ещё в девяностые, но имени не помнила или не знала. И хотелось надеяться, что её он всё-таки не знает тоже. Пребывание Агнес на базе нежелательно афишировать. Во-первых, чтобы не взбунтовались те, кто очень хотел бы насадить её голову на пику, а во-вторых, чтобы это не пошло дальше, за пределы заповедника. Речь даже не о предателях, а о простом человеческом свойстве сказать не то слово не в том месте. Об Агнес, как и о крестражах, известно самому узкому кругу. Орден — организация ныне многоярусная, даже внутри базы есть разные этажи в качестве разных корпусов. Раньше в здании жили работники заповедника, но из-за территориальных для драконоведчества неудобств переместились в другую гору. Эту же, заброшенную, Орден достроил и обустроил всего за месяц. Узкий круг, состоящий из старожилов, разместился на одном этаже. Новенькие, нередко иностранные волшебники из оккупированных стран, — на других. Из общего здесь только зал собраний и обширная столовая, в которую Агнес ходила рано утром или поздно вечером. В коридорах общих этажей старалась осторожничать. Больше из паранойи, чем из реальной угрозы: даже если кто и уверится в то, что бегло встреченная им в коридоре или столовой девушка — обязательно именно та самая Агнес Розье… кто ему поверит? Что вот она, мельком появляющаяся в штабе, ещё и неизменно с одним из Уизли, — одно из первых лиц лордовского режима, любимица их ненавистного правителя? Это то же самое, если бы в рядах Ордена Феникса гулял Крауч. Агнес бы на их месте списала это скорее на морок, на стресс, на недосып, на обилие разнообразных новых лиц, от которых рябит в глазах. — Ладно… я пойду, — сказала она этому незнакомцу, и он просто кивнул, переключая свое внимание на полки. Знакомиться он не лез, но и агрессивно или подозрительно настроен не был, а значит вряд ли понял, с кем разговаривал. Бесценным советом о дегустации она в итоге не воспользовалась, поэтому просто покинула коморку, прошла всё это тихое пространство пустой столовой и вышла в коридоры. На их этаж спустилась уже без нежелательных встреч. Единственный занятый диван в комнате отдыха был повернут к дверям спинкой, и первое, что бросилось в глаза — рыжий затылок. Бутылку Агнес открыла ещё в коридоре, поэтому дивана достигла совершенно бесшумно. Дивана и чайного столика справа от него, на котором уже стояло в ожидании два чистых низких бокала. Наклонившись, чтобы плеснуть бренди в один из них, она заодно повернула голову к уху Уизли: — Скучаете, молодой человек? Не слышавший её шагов, он дернулся. — Твою мать, Розье. С ухмылкой Агнес налила спиртное и во второй бокал, закрутила крышку. Мягкий теплый свет рассеивался от нескольких ламп почти по всей комнате, что уютно пустовала. Они вдвоем часто это место оккупировали, когда все расходились спать. — Я уже было думал, что ты там заснула. — Встретила в кладовке какого-то вашего, — ответила она, в одно ловкое движение перебираясь через спинку дивана и устраиваясь у противоположного Уизли подлокотника. — Белобрысый, без руки. — Смит? — Без понятия. Передай бокал, пожалуйста. О чем-то на секунду задумавшись, он среагировал не сразу, но затем потянулся всё же за бокалами, подал ей один из них. — Думаешь, будет обо мне болтать? — поинтересовалась она, единственным образом интерпретировав его взгляд. — Учитывая, что ты тоже его по сути поймала на злоупотреблении запасами — вряд ли. Но всё равно, будь аккуратнее. Надо было мне идти. — Ещё чего. Я бы тебе выбор алкоголя не доверила. Только единожды она пила его огневиски, в первую их встречу, когда надо было сыграть опьянение перед Реддлом, но тогда вариантов не оставалось и она глотала прямо из горла, не вникая во вкус. Сейчас она отпила, наконец, немного, чтобы попробовать. Неплохая на вид, жидкость обожгла рот не только привычной горечью крепкого спиртного, но ещё и кислила, отдавала вкусом испорченных фруктов. Никаких глубоких, сбалансированных нот, как у того, к чему Агнес привыкла, лишь однобокая и грубая химия. Чуть отвернув голову в сторону, она поморщилась. — Да, надо было тебе идти, — согласилась она сипловато. Уизли рассмеялся, попивая этот прекрасный напиток спокойно. Привыкший. Ей пришлось сделать сразу несколько больших глотков, потому что смаковать это размеренно выше её сил, а опьянеть хотелось. Очень. Ей как всегда приснился сегодня Реддл. Затопил коридоры штаба кровью, а завершил картину экспозицией в виде подвешенного с выломанными наружу ребрами мужчины, что сидел сейчас рядом с ней и как ни в чем не бывало пил бренди. Сначала она думала, что справится сама, избавится как-нибудь от навязчивых образов перед глазами, но не получилось. Как и в большинстве случаев. Пришлось идти будить Уизли. Ему нужно воздвигнуть памятник за терпение. Уже сколько выносит её тараканы… притом тараканы размером с мадагаскарских, не меньше. Уизли их научился унимать. Заглушать их шипение, во всяком случае. Такой ужасный зануда иногда, но с ним как-то очень легко… примерно всё. И поговорить, и посмеяться, и повыпивать. Ночь так и протекала — за болтовней, шутками, периодическими дозами смеха, пока бутылка, размеренно исчерпываясь, не опустела уже на две трети. Тогда, как оно обычно бывает, пришла та стадия опьянения, когда минувшая веселость оставляет некоторый горчащий осадок. Желание не то спать, не то лить слезы, а поскольку второе Агнес не допускала, она просто держала голову на спинке дивана и старалась не давать векам сомкнуться, чтобы не выключиться. — Скорее бы явились, — тоже немного притихший, вздохнул вдруг Уизли, и Агнес повернула к нему чугунную голову. — Смертники? — Да. Агнес могла представить. Его, наверное, искренне беспокоило, что с ними там. Прошло уже немного больше недели с их отъезда, а путь на корабле от датских берегов занимал всего двое суток, даже если обплывать сирен. Но они могли перед отплытием остаться подольше в порту, если погода не плавательная, потому и задерживались. В любом случае, на днях должны уже появиться. Если от них, кроме старшей Целлер, хоть что-то осталось. Подняв с диванной спинки голову, Агнес посмотрела на бокал в своей руке. Медленно водила большим пальцем по краю стекла и думала. Мучило желание что-то сказать… не что-то утешающее, потому что его чувства разделить она все равно не могла и подобрать слова тем более. Скорее наоборот. Что-то, что очень, очень усугубит его нынешнюю хандру. Молчать сил просто уже нет. Душила совесть. Это бремя, лежащее колючей проволокой поперек горла. Чем дольше она тянет, тем хуже. Тем больше каких-то притянутых надежд, быть может, ему дает. А алкоголь всегда так удобно развязывает язык, поэтому… — Не уверена, что хочу, чтобы они скорее вернулись, — заявила она всё же, так и продолжая гладить подушечкой пальца бокал. Вопреки шутливому желанию скорейшего возвращения местного ценителя хорошего алкоголя… Да. Она не хотела. Вообще. Хотела бы оттянуть этот момент неопределенности как можно дольше. Уизли посмотрел на неё, ожидая пояснений. Агнес не спешила. Уже снявшая ботинки, подтянула ноги на сидение, как будто в желании устроиться удобнее, хотя причина дискомфорта была явно не в позе. — Тогда мы узнаем наконец, что там с чашей… при лучшем раскладе — уничтожим её. А я… не то чтобы планировала оставаться с Орденом после этого. Ну вот. Осмелилась. Столько недель уже её это грызло. Каждый мерлинов день. Понимание, что так много он с ней возится, так много времени проводит, привязывается, наверное, а она в итоге?.. Бросит его тут. Могла бы сделать это молча, без предупреждений, но как-то это совсем… по-скотски. Или так наоборот было бы проще? Она уже ничего не знала. В комнате повисла тишина. Слабо гудели лампы, и только. Агнес все так и не смотрела на Уизли, как будто — вот же нелепость — смелости не хватало. — И куда… ты планируешь пойти? Его голос сплошь настороженный, как будто он уже отдаленно понимал, к чему она клонит, просто не хотел оставлять места этим неоднозначным нотам. Агнес снова поднесла бокал ко рту. Уголки губ дрогнули в подобии усмешки. — К семье, — ответила она и сделала ещё один большой глоток, уже почти не морщась. Спиртного в крови было, пожалуй, даже чересчур. Комната смазанная, а тело слишком расслабленное для серьезных разговоров. Если встанет, наверное, зашатается. Уизли дал себе ещё несколько секунд на осмысление. Чтобы задать последний уточняющий вопрос. — Ты ведь не о каких-нибудь дальних родственниках, о которых раньше не упоминала? И вопрос риторический. Отвеченный одним только её прямым, долгим, многозначительным взглядом, когда она повернула голову и через расстояние дивана посмотрела ему в глаза. Это молчание было полно слов, но Уизли их было мало. Он будто до последнего пытался выискать в её глазах намек на шутку. А у Агнес в кои-то веки её саркастичность уползла куда-то в дальний темный угол, открывая снова эту отвратительную наготу собственных мыслей. Уизли отвел взгляд первым. Выругался, неверяще покачал головой, провел рукой по рыжим волосам. Агнес понимала, что ставила его в неудобное положение. Что на это отвечать? Что сказать человеку, который прямо заявляет о намерениях пойти и убиться? Уизли в принципе не был человеком искусных слов, откровенно говоря. Помогал действиями, а не разбрасывался громкими речами, поэтому сейчас, вероятно, это был просто тупик. Но он постарался. — Ты уверена, что это… не поспешное решение? — «Поспешное», — вырвалось у неё смешком. — Я пыталась вскрыть себе вены ещё в декабре. Сейчас май. Я и так слегка задержалась. — Но ты ведь… в декабре ведь всё было по-другому. Разве нет? Мне казалось, твое существование здесь… в заповеднике… уже не настолько невыносимое. Её сердце сжалось. Протяжно так, тошнотворно, практически подурнело от самой себя. Агнес понимала, к чему это он. Благодаря нему, да, её существование было более чем терпимым. Но Агнес уже переломана от и до. Переломан стержень, череп, конечности, некогда способные что-то делать. Словно бы и позвоночник, и руки, и ноги… Агнес — перемолотая кукла, которую просто заштопали, залатали на скорую руку. Уизли по сути и залатал. Неровными стежками, как мог. Но наполнитель же это не изменит. Только если её выпотрошить снова. Снова чем-то набить, но она уже не вынесет. Вместе с глубоким вздохом Агнес отставила бокал на столик. — Дело же не в этом. Не в тебе или в чем-нибудь ещё, а… — она сжала губы, выбирая слова, но хмельный сумбур в голове тому препятствовал. — Даже если он меня не найдет… куда бы я ни пошла, с кем бы рядом ни была, от себя я никуда не денусь. Подобрав колени ещё ближе к груди, она обняла их одной рукой, второй чуть оттянула ворот кофты, который будто душил. На Уизли не смотрела, смотрела в одну точку, думала, стоит ли давать волю всему этому потоку слов, что пинал её по ребрам, требуя свободы, требуя примитивного выговориться. Ох, Уизли… Ей жаль, что ему это всё выслушивать. Утопать в чужой грязи. Искренне жаль. Каждое её слово выговаривалось тщательно, медленно: — Я убивала людей почти десять лет… Это больше чем треть моей жизни. Я была уверена, что Жнец — последнее, что я сделаю, думала, что умру Жнецом, когда Реддл обо всем узнает, и это будет лучшее, логичное завершение, а теперь… всё не так. — Ещё одна её усмешка. — И что мне?.. Что мне теперь?.. Пуститься в отшельничество? Выращивать овощи на грядках? Или остаться в заповеднике с тобой? — Её зубы впились до жжения в нижнюю губу, всё ещё отдающую крепким вкусом спиртного. — Это ведь и для тебя будет сплошная пытка, мы вообще никогда пересекаться были не должны. Зачем тебе это? Какой-то постоянный балласт, постоянные тайны, постоянное бремя дружбы с убийцей… — Уизли посмотрел на нее, возражая одним только скептическим взглядом, и она, встречаясь с ним глазами, сардонически приподняла край губ: — Что, я не права? Тебя это не тяготит? Скажи, кто-нибудь из твоих близких, кроме Билла, вообще знает об этом? Может, познакомишь меня со своей семьей, дашь поняньчить племянников? — На его скулах наметились желваки. Отлично, не мешало бы ещё выбесить его. — Вот именно. Меня к людям вообще нельзя пускать, ты и сам говорил… — Не припомню, когда бы я мог сказать такую херню… — Не ты, а… другой ты. Который… «Отправил бы на закуску дементорам». В висках стрельнуло болью, будто толстую иглу воткнули в череп. А за ней ещё десяток. — Да черт, — процедила она сквозь зубы, едва не заскулила, и коснулась головы. — Опять этот… голос… Этот гребаный голос. Какой душевный вышел разговор. Давай, расскажи ему больше… расскажи всё. Расскажи, что он тогда тебе наговорил. Что я наговорил. Мы. Агнес как наяву слышала те голоса, что тисками окружали её с разных сторон в гостевой спальне — племянник, брат, отец. Обычно этот голос, сплетенный из них, звучал притупленно, пусть и до тошноты разборчиво, но уподобленный её собственным мыслям, неконтролируемым, просто чужим тоном, а сейчас… точь-в-точь как рядом оказались все трое. Ей хотелось приглушить свое сумасшествие опьянением, а в итоге она сама же, зачем-то начав эту исповедь вслух, прорвала эту чертову плотину, что не затыкалась. Пальцы сжали виски с обеих сторон. Давили, будто желая прогнать их. Расскажи. Расскажи, что убила меня. Убила племянника своими руками и отца — своими выходками. Расскажи о Томе Реддле… излей душу, раз начала. Ему очень интересно будет послушать о твоих глубоких и трепетных чувствах к магу, что убил его братьев и сестру. Расскажи обо всех ваших… Заткнитесь. Заткнитесь! Агнес уже дрожала в этом жалком углу дивана, когда услышала сквозь это марево слов, и звуков, и образов наконец другой голос: — Эй, эй… иди-ка сюда. Более мягкий. Не уничижительный. Настоящий, в жизни, и согревающий, усмиряющий, как густым теплым медом, боль в разодранной изнутри голове. Сначала его голос, а затем его прикосновение — он взял её за запястье, потянул к себе, сам уже успевший пододвинуться ближе. Агнес даже не поняла, когда уже прижалась к его груди, в то время как её плечи всего одной своей рукой обхватил он. Вторую положил ей на затылок. А её руки так и зависли в воздухе позади его спины. Агнес будто не знала, что с ними делать. Куда их вообще девать. Внутренние шипы кололись, натягивали изнутри кожу, желая прорваться и ужалить, оттолкнуть, не дать ему обходиться с ней как с маленькой девочкой. Выпустить яд, обильно собирающийся где-то под языком. Что он о себе вообще… возомнил… Но он так касался её. Гладил большой ладонью по голове. Так удивительно аккуратно, хотя мог ведь запросто её, вдвое его меньше и слабее, разломать. И что-то стиралось в крошку, в никчемную требуху, такую, что аж замутило от самой себя, потому что слабая. Какая же она, проклятье, просто… — Давай пока без радикальных мер?.. — услышала она его негромкий голос. — Они вернутся, а там… ещё поговорим… — Он помедлил, неуверенно озвучил: — Я не могу знать, что с тобой происходит, но может… попробовать куда-нибудь в Скандинавию, раз она еще свободна, найти… специалиста?.. А не ставить сразу крест… Великолепно, он собирается сдать тебя в дурку. Её смешок сквозил горечью. Забрав в легкие немного воздуха, она осторожно опустила все же ладони на его спину, наконец отвечая на объятие, сомкнула руки, чтобы прильнуть поближе. Он горячий. Даже сквозь одежду дышал жаром: словно обнять печку. Обнять и растаять. Мелкая дрожь медленно отступала. Ты ведь понимаешь, что тебя просто засунут в смирительную рубашку? — Думаешь, поможет? — желая заглушить мерзкий шепот и опуская щеку на плечо, спросила она. — Лучше попытаться, чем нет. Попытаться что? Стать… нормальной? Агнес уже не знала, какая она должна быть вне этого всего. Это словно часть её личности, вваренная плавленым железом и застывшая. Или, может… хотя бы получится избавиться от кошмаров? От голоса? Это ведь с ней только полгода, то пропадая, то появляясь… всего лишь паскудное следствие встречи с боггартом, ударившем по ней так не вовремя, когда её рассудок и так держался на последней нитке. Голос буквально просто обрел нужную — благодаря её ожившим страхам — тональность, влез в многочисленные трещины и обосновался там. Может, его можно выдворить. Может, оно и правда лечится. Но как? Напичкают её зельями до состояния овоща? Ничего больше Агнес не сказала, понимая, что Уизли всего лишь хочет ей помочь, но не знает, как — и вряд ли вообще существует ответ. Говорить о том, что, на её взгляд, поможет только могила, бессмысленно. Поэтому она просто позволила себе расслабиться в его руках, смотря через его плечо в одну точку, пока он продолжал утешать её бережными поглаживаниями. Болезненно разбухший узел в груди немного развязался, это правда, но… Мерлин… Ей хотелось себя распилить на куски за то, что даже в этот момент воспаленный разум вёл её мыслями к кому-то другому. К единственному человеку, что вообще когда-либо её успокаивал до Уизли. К моменту, туманно похожему на этот: и алкоголь… и чужое плечо… и чужая рука на волосах… И острая потребность найти покой в чужом присутствии.

— 2001 год —

Пальцы плохо слушались, когда она расстегивала пуговицы на влажной от непогоды мантии. Стоило же справиться, отдать домовикам верхнюю одежду и пройти наверх, коридор немного троился. Еще и до того темный… не за что зацепиться глазу, чтобы держать в поле зрения, как маяк. Только мельтешили перед глазами огни в настенных канделябрах. Как он здесь живет? Агнес несказанно повезло, что она появляется в его резиденции только по редкой необходимости. Всегда по одному и тому же маршруту. Наверх по лестнице, налево по коридору… прямиком до кабинета. У двери она замедлилась, прикрыла глаза, собираясь с духом. В липко-душном помещении паба всё это казалось таким простым, таким элементарным — это навязчивое «почему нет? почему бы не попробовать?», — но чем ближе к нему она была, тем стремительнее решимость сыпалась песком сквозь пальцы. Постучать бы хоть для начала. Просто постучать. А там уже… — Ты можешь войти, — услышала она его голос за дверью кабинета и вздрогнула. Эльфы предупредили его о её приходе, да, но не высчитывал же он минуты, за которые она должна успеть дойти до кабинета? Её взгляд мутно оглядел коридор. Ответ нашелся не в нем, а в ней — взгляд упал на собственные сапоги на высоком каблуке. Он её просто услышал. Её шаги, а затем долгое затишье. Конечно. В этом доме всегда такое вечно-могильное безмолвие, что урони перо — и то услышишь. Не спеша заходить, Агнес неловко переступила с ноги на ногу. Может, ей стоило выпить отрезвляющее зелье… Как будто он прежде её не видел в таком состоянии. В каком он её только состоянии ни видел, по правде… Мысль же о самом ярком её воспоминании нетрезвости, когда она на приеме именно из-за виски не сдержалась, полезла к нему и оказалась прижата к стене самым непотребным образом, всё же кольнула. Заставила чуть обеспокоиться. Чем закончится на этот раз… Нет, поздно уже. Он уже знает, что она здесь. Придется без отрезвления. Она не так уж сильно пьяна, в конце концов, её не шатало, язык её слушался. Всё в порядке. Со вздохом она положила наконец ладонь на ручку, открыла дверь и прошла внутрь. Том сидел за столом, даже не поднял на неё взгляд, занятый бумагами, ровно как и она не сказать что соблюдала профессиональную этику — направилась не к нему. Сразу к кожаному диванчику у стены. Разместилась на нем, уперла руки локтями в колени, а ладонями подперла подбородок. Иногда ей кажется, что она уже давно становится всего лишь «одной из» в его рядах, одной из многочисленных слуг, одной из подданных, а всё его особенное отношение осталось в стенах её поместья несколько лет назад. Но в такие моменты она понимает, что любого другого за подобную вольность — без элементарного должного приветствия своего Лорда — уже вышвырнули бы из кабинета. В лучшем случае. Ей Том на это ничего не сказал. Перебирал тихо шуршащий пергамент, даже в поздний час работал без малейшей сутулости в линии плеч или помятости в сосредоточенном лице. Изящные пальцы небрежным, но выверенным, уже автоматическим движением макнули перо в чернила. — Ты рано. Так и не поднимая на неё глаза. Выводил что-то в документах, одновременно — и главное непринужденно — беседуя с ней: — Учитывая твое намерение «напиться до беспамятства», ради которого я выделил тебе выходной, я полагал, что ты не появишься ни сегодня, ни завтра. — Наконец, он посмотрел на неё. — Что-то не так с пабом? Не понравился контингент? Это удивительно, как без какой-либо открытой усмешки — наоборот, с нарочитой будто бы невинностью — он мог сделать вопрос до того насмешливым, что у неё едва не заскрипели зубы. Словно она ежедневно проводила время в злачных кабаках Лютного переулка, а не выбралась в приличное заведение, чтобы на вечер отвлечься от мысли о годовщине смерти отца. Ответить Агнес не успела. Его изучающий красный взгляд прошелся по её внешнему виду, явно беря во внимание слегка растрепанную прическу. — К тебе снова кто-то приставал? Агнес фыркнула и выпрямилась, потянувшись к шпилькам, что держали её волосы собранными на затылке. — Ты ведь помнишь, что крайнему подобному смельчаку я сломала пальцы. На позапрошлом осеннем приеме. С каждым годом становится всё больше желающих вписать ведьму из рода Розье в свое генеалогическое древо, и приходится напоминать им о таком примитивном пункте этикета, как сначала пытаться предложить руку и сердце, а уже после распускать руки. Исключением этому правилу был только Темный Лорд, и то, когда последний раз?.. Как раз в уже припомненный ею год, когда её пьянство привело её в темный коридор, прямо в его руки. Но с тех пор ни разу. Он уже давно никак не трогал её в романтическом ключе, не беря в счет придержать за талию или подать руку. Вероятно, уже и не станет. Все то неопределенное состояние их отношений превратилось в обычный минувший эпизод далекого прошлого, к которому они не возвращались ни словом. Словно… подростковая неразбериха. Даже пусть «подростком» он не был ни дня. Чудовище в оболочке юнца. Сейчас они — теперь уже оба — взрослые люди, которых связывает только её работа на него, её проклятая служба ему и какое-то очень, очень специфическое понятие приятельства как следствие прошлых лет. Если её ломало — изредка — по вниманию противоположного пола, она решала это другими путями. Он же… наверное, тоже. Её не интересовали его возможные похождения. Не должны интересовать. Сегодня Агнес как раз и хотела развеяться. Забыться привычно, развлечься. И когда с одним из симпатичных волшебников, чье имя бесславно стерлось из её памяти всего за час, всё уже шло к этому развеяться-забыться-развлечься, из-за чего прическа и растрепалась, её мозг опять всё испортил. Вильнула в хмельном дурмане мысль, что она вообще делает со своей жизнью. А за одной — другая, мысль за мыслью, нить за нитью, в целый путаный клубок, что завел её сюда. Освободившиеся от шпилек темные локоны мягко упали вниз, касаясь кончиками ткани её брюк на коленях. Агнес поправила пряди, чуть спутавшиеся, приводя себя в приличный вид. Том уточнил, откидываясь на спинку стула: — Тогда в чем дело? У неё не было идей, что ему на это ответить. Конкретно на этот вопрос. Была причина заявиться к нему, но она не хотела выкладывать так сразу. Поэтому просто опустила голову затылком на спинку дивана и смотрела ему с этого расстояния в глаза, полагаясь на то, что он, как умеет это делать, прочтет всё сам по её взгляду. Немного пьяному, наверное, но всё же громкому, кричаще утомленному от… всего. Том смотрел на неё довольно долгий миг, прежде чем вернулся к перу, чернильнице и многочисленным пергаментам. — Пять минут. Закончу, поговорим. Агнес кивнула, отвела от него глаза. Посидела ещё немного на одном месте, затем надоело. Надеясь, что своим мельтешением она не станет ему сильно мешать, она молча прогулялась по просторному кабинету. Бесцельное блуждание в конечном счете привело её к окну, что выходило на заднюю часть окрестностей резиденции. Агнес никогда туда не ходила. Незачем. Уже давно зашло солнце, мало что разглядишь, не полюбуешься, но взгляд цеплялся хотя бы за громоздкое темное пятно в свете садовых фонарей. Лабиринт. Декорация, которую воздвигли из пустой красоты. Агнес сомневалась, что Том хотя бы раз в него забредал или будет. Эти размышления прервал появившийся высокий силуэт позади неё. Том уже закончил. Бесшумно приблизился к ней со спины; она бы и не узнала, если бы контраст освещений внутри и снаружи кабинета не рисовал такое отчетливое отражение на оконном стекле. Зловещая тень, от которой подсознание требует бежать, а тело… Обернувшись к нему, даже не поднимая голову, не поднимая к нему глаза, она мягко прильнула к нему. Уткнулась лбом в его грудную клетку, кончиком носа провела по черной ткани, впитавшей запах его парфюма. Точно ластилась. Столько лет прошло, Агнес все еще не знала, есть ли здесь, в его груди, хоть что-то напоминающее сердце. Она не различала его биения сквозь несколько слоев ткани. По правде, в этот момент не различала вообще ничего. Благоразумия и чувства субординации — однозначно. Ей ли жаловаться на его бессердечие, если к ней, одной из редчайших людей — или единственной? — он раз за разом проявлял… как это назвать?.. заботу?.. Сейчас ведь не насмехался над ней, не отпрянул, даже не оторопел, будто это было чем-то обыденным, хотя совсем нет. Агнес крайне давно себе подобного не позволяла. А Том попросту коснулся её волос, медленно вплел пальцы в её пряди на затылке, утешающе поглаживая голову, как когда-то очень давно. Её глаза прикрылись. Возможно, она скучала по этому. При всей парадоксальности. Даже пусть в этих нежных касаниях она нежности никогда не чувствовала. Не чувствовала тепла, потому что единственное тепло, что Том может дать — это жар Преисподней, в которую он её методично вел годами, и она это осознавала, принимала всё, что такое чудище, как он, мог дать. Потому что никто другой не даст ей и этого. Агнес по сути только-только из объятий другого мужчины, очередного незнакомца, который мог бы сполна окружить её чуткостью, утопить её в этом приторном тепле, чтобы аж скрипел сахар на зубах, а она тянулась к жалким крохам от него. Это ведь ощущалось совсем иначе. От холодного, жестокого, могущественного мага… которому уже и так была отдана треть её жизни. С которым её уже столько связывало, проржавевшими от крови цепями. — Ты из-за отца или случилось что-то ещё, что тебя терзает? Его негромкий, бархатный голос где-то над её макушкой вернул её в реальность. Млеющей от ненавязчивых касаний, ей пришлось постараться вспомнить, из-за чего она вообще к нему пришла. Там, в пабе, сидела и думала. Смотрела на волшебников вокруг себя, понимая, что ей нет среди них места. Нигде в Великобритании вообще. Опускаться до тех, что были её ниже по статусу, она не могла и не хотела. От ровни — этого скользкого чистокровного клубка — её воротило. А выше только… Он. Тот, из-за кого это всё. Тот, к чьему уровню ей не приблизиться, сколько бы ни работала, ни служила и ни проводила с ним времени. Она и не хотела, она… Тихо призналась: — Я хочу уехать. Его рука, запутанная среди её прядей, замерла. Если бы не плотный кокон опьянения, подбрасывающего ей топливо для смелости, замерло бы и её сердце, скорее всего. Это ведь немыслимо. Уехать. Как можно дальше от британских островов, истекающих отчаянием. От этих одинаковых, одинаково чудовищных дней. От серой рутины кровопролития. От него. — Я ведь могу служить тебе, не отсиживаясь в министерском кабинете… — продолжила она на страх и риск. — Не отсиживаясь… в Британии. Пальцы, всё ещё в её волосах, сжались, потянули за пряди — чтобы заставить её запрокинуть голову, посмотреть на него. То, что ещё секунду назад можно было назвать лаской, обернулось крепкой хваткой, стоило только ей сказать что-то, что не угодно ему. Его взгляд давил. Давил и внутренности, и всю её желанием стать ещё меньше, желанием сразу взять все слова назад, такими были в этот момент его глаза. Агнес не знала, о чем мечтала больше, спрятаться от них или спрятаться в них. Там ведь — блаженное ничего. Омертвевший пустырь, и только лава, временами кипящая — как сейчас, — стекает по радужкам. И даже так его взгляд оставался холодным. Это не заставило её пойти на попятную. Раз уж начала… — Тебе же нужно доверенное лицо за пределами Магической Британии. Я могу им быть. Ты уже отправлял меня на встречи от твоего имени, почему бы не отправить меня дальше? Намного дальше западной Европы. Необязательно на переговоры… что угодно. Ты ведь знаешь, нет приказа, что я бы не выполнила. Я под твоим покровительством почти восемь лет, ты лично меня всему учил, попросту нет человека, что справился бы с работой на расстоянии лучше. Устранять угрозы, искать беглецов… ты сам мне говорил, они ведь прячутся не поблизости, а на Востоке, в Азии… — Ты сейчас не в состоянии мыслить трезво, — прервал он её тираду простым напоминанием. Её не покоробило — говорила, не прекращая, даже не моргая: — Я и в трезвости скажу всё то же. Я только об этом и думаю, Том, весь этот год, с отцовских похорон. Мне плохо здесь. Если так и будет, рано или поздно ты просто найдешь меня болтающейся в петле. — Это угроза? — Констатация факта. Кто бы вообще додумался ему угрожать самоубийством… им манипулировать невозможно в принципе, уж тем более чьей-то там смертью. Агнес и так переступала грань. Ни один волшебник в здравом уме не станет жаловаться Темному Лорду. Говорить открыто, что при его режиме плохо, что хочется сбежать. Давно, ещё в самом начале, Агнес смела высказывать ему недовольство, но прошли годы. И она служила ему безропотно, как и положено. А теперь, вот… Он ничего не говорил. Не отпускал её, не ослаблял капкан его пальцев, но, очевидно… думал. Размышлял, а не отмел этот вариант сразу, не осадил её, не напомнил ей её место, которое не подразумевает подобных заявлений. Сердце трепетало в груди встревоженной, полной надежды выбраться из клетки птицей. Ну же… — Предположим, я не говорю категоричное «нет», — с расстановкой, сухо проговорил он. — Но и согласие сейчас не даю тоже. Рука наконец выпуталась из её волос. Он сделал шаг назад, пока Агнес всё так же не сводила с него немигающего, настороженного взгляда. — Обсудим, когда протрезвеешь. И он просто… просто вернулся к делам. Отвернулся от неё, прошел и сел за стол, потянулся к стопке бумаг, будто Агнес сразу перестала для него существовать, хотя она видела напряжение в линии его плеч, видела резкость в его чертах и движениях, и его глаза, скользящие по пергаментам, казались на полутон темнее. Агнес же беззвучно, осторожно, полуоблегченно выдохнула, как если бы не дышала всё это время вообще. Её взгляд уставился неверяще в одну точку. Он не сказал «нет». Он допускал. Милостивый Мерлин, он допускал, и у неё есть шанс. Шанс убраться отсюда ко всем чертям, выбраться из этого болота, и пусть она понимала, что там всё будет то же… Те же смерти, те же приказы, те же убийства — это всё равно было какое-никакое ослабление привязи. Какая-никакая… Свобода. *** На дуврском побережье зима всегда сырая. Нечто похожее на мокрый снег порошило её мелкими уколами, сыпясь с грязно-темного неба, и лучше всего было видно глазу только под светом фонарей. Из-за непогоды и магловский замок в отдалении, и холмистый рельеф на фоне казались совершенно невзрачными. Очевидно, привычного роя маглов-туристов здесь сейчас не было. Вся эта улочка близ английской пристани пустовала, за исключением двух фигур, бредущих по вымощенной камнем дорожке. — Отчеты не по завершении, а по мере выполнения, — напоминал ей Том, пока они неторопливо шли вдоль угрюмых вод Ла-Манша. Агнес предстоят ещё несколько трансгрессионных прыжков, но пока у нее было немного времени восстановиться, прогуляться по самой близкой к континенту точке британских островов. — Что касается Греции, вероятно, одним Причардом она не ограничится. Поэтому, если в процессе наступишь на след других, ты сначала пишешь мне, продолжаешь наблюдать и, только когда дождешься ответа, что-либо предпринимаешь. Ты меня слышишь? Никакой самодеятельности, Агнесса. — Том, я давно уже не ребенок, — вздохнула она, останавливаясь и устало запрокидывая голову. — Я все это понимаю. Должно быть, этот тон был слегка непозволительным, когда говоришь со своим повелителем, раздающим приказы… но это невыносимо. Он её пытал этим «ни да, ни нет» почти две недели, а после стал пичкать таким количеством уточнений, иногда очевиднейших, что с ними сравнился бы только первый год её службы. Агнес отчасти понимала, почему так. Больше она не будет в зоне быстрой доступности, он не сможет моментально переместиться к ней, если что-то пойдет не так. Не вытащит, если она провалится и попадет в ловушку. Если будет при смерти. Не спасет. И было в этом что-то… волнительное. Будоражащее, определенно. Тоже приостановивший их прогулку, Том молча посмотрел на неё, и, конечно, этот взгляд… Агнес сжала нервно пальцами дорожную сумку на плече и прикусила язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь невольно. Вместо этого она только, вглядевшись серьезно в его глаза, отчетливо напомнила: — Я тебя не подведу. — Иного я и не ожидаю. Ещё бы. Его подвести — прямая дорога либо под Круциатус, либо в могилу. Агнес не была уверена, от первого её столько лет — и всё ещё — спасала его необъяснимая выдержка при общении с ней или её пожирательская продуктивность. Безоговорочное исполнение его указов. Пожалуй, можно по пальцам пересчитать волшебников в Магической Британии, что были бы более преданы Темному Лорду, чем она. Если опустить её навязчивое желание отправить в него Аваду Кедавру, когда он не видит. Навязчивую мысль, что это избавило бы её от всех проблем. У неё ведь не получится уже просто сползти куда-нибудь вниз по иерархической лестнице и вести нормальную жизнь напополам со службой, как это делают многие. Вся её жизнь — служение. Ей всегда приходилось стараться больше остальных, чтобы оправдать свое место подле него и хотя бы этим минимизировать количество сплетен. А после она уже не умела иначе. Не представляла, каково это, не посвящать всю себя делу. Идеальный солдат, скроенный так, как ему нужно. Агнес предана ему, потому что нет и не будет альтернатив. Не появится из ниоткуда чудотворный спаситель, который сместит его с места, к которому он годами шел через горы трупов. Никто её из этих оков не освободит. Кроме убийства никак не вернуть себе обычную, не полную насилия жизнь, а убить его никому не по силам. Даже если воспользоваться тем, что он вряд ли ожидал бы Авады Кедавры за ужином или в его же кабинете, пока он раздает ей поручения. Это же не поможет. Агнес не удивится, если он ещё крестражей себе насоздавал с той поры, когда она случайно узнала о том единственном. Раз уж тот у него появился ещё в юные годы, когда у него из «власти» — только группка школьников, то теперь, когда он не мог себе позволить этот банальный риск умереть и так нелепо потерять все достигнутое… Вполне мог повторить ошибку «юношеской глупости» и разорвать свою душу ещё больше во благо своего величия. Иногда к ней наведывался соблазн попробовать что-нибудь поискать. Что-то вроде спортивного интереса. Узнать, возможно ли, если они есть, найти его крестражи. Узнать, возможно ли их уничтожить. Узнать, возможно ли его обмануть. Все эти мысли так и остаются мыслями. Она ведь знает, что нет. Не получится. А обрекать себя на мучительную смерть от его рук в случае неизбежного провала она не готова. Да и Том искусно умел заставить её забыть о глупых соблазнах. Самыми примитивными способами, казалось бы. Простым прикосновением. Прямо сейчас. Всего-навсего, смотря на нее сверху вниз, убрал от её лица длинный, колышущийся от легкого ветра локон. И ладно бы убрал, и только. Она бы никак не отреагировала. Но он задержал руку у её лица, невесомым фантомом скользя ниже. Кончики его пальцев ненавязчиво впутались в пряди на границе волос, его ладонь мимолетно легла на её шею, а большой палец — на линию челюсти, мягко поглаживая кожу. Мурашки были неизбежны. Целым каскадом. Агнес очень хотела отвести взгляд, не выдерживая бездны красных глаз, но из упрямства не стала. Смотрела на его лицо в свете фонарей. Крупицы мокрого снега терялись и таяли в его темных прядях. Блестели и на черной ткани тоже, на широких плечах. Щепотка несовершенности, даже сейчас, делающая его, чтоб его, совершенным. Его глаза изучали её лицо, и у неё не было никаких идей, что бы это все значило. Что в его голове, которую иногда так хочется препарировать. Как можно пробыть в весьма тесных отношениях восемь лет, пять из которых — бок о бок под одной крышей, — и не иметь никакого представления, что там творится у него на уме? И тем не менее, что странно, это не стало для неё каким-нибудь шоком, когда он слегка наклонился к ней. Затягивая нервы тонкой, полосующей сердце леской. Кровоточило, будь оно неладно. Потому что нельзя. Не стоило. Их лица не должны были оказаться на таком расстоянии друг от друга. Опасно-близко. Агнес чувствовала его дыхание. Жаркое на фоне окружающей их сырости и проявляющееся в морозном воздухе легкой дымкой, оно перемешивалось с её собственным. Её пульс отбивал ритм всё громче с каждым исчезающим между ними дюймом. На очередном его ударе Агнес не выдержала: — Что если у меня уже появился втайне молодой человек? — спросила она с колкостью в изгибе губ, на которые он смотрел последние несколько секунд. Насмешка — как спасительная соломинка. Не падать, черт возьми, не падать опять в эту пропасть, из которой усердно пыталась выкарабкаться. Очень высокомерно с его стороны полагать, что спустя три года она все еще будет свободна для любых его загадочных прихотей. Последнее время он не окунался в её память так часто. Уж точно не с той завидной регулярностью первых лет, а потому не мог быть в курсе всех деталей её личной жизни. А её поведение в её недавний к нему пьяный визит можно охарактеризовать и как сугубо платонический порыв… Хорошо, стоит признать. Несусветный бред… и очень слабый выпад, ведь если бы у неё взаправду кто-то был, она бы не бежала с таким рвением из Британии. Однако знать наверняка ведь нельзя. Быть настолько уверенным, чтобы абсолютно спокойно возразить ей в губы: — Не появился. И сразу же её поцеловать. Будто выстрел проклятьем в голову. Или гвоздем, проходящим насквозь — как протыкают булавкой попавшуюся в ловушку бабочку, чтобы сохранить в коллекцию. Их накалывают, кажется, ровно через грудь, и Агнес там же чувствовала этот призрачный отклик. Как если бы правда прикололи к пробковой поверхности, обработали и под стекло. Она ведь хотела из-под него выбраться. Сбежать из этой бездонной ямы его приобретений, с самого её дна. Избавиться от влияния того, кто, в общем-то, разрушил её жизнь, о чем ей насильно приходилось себе напоминать. Издевка чистой воды. Что она, правда вздумала, что получится? Правда вздумала, что удастся избавиться от того, что проросло уже в ней плющом? Три года она старалась не поддаваться искушению, даже не думать, держаться на должном расстоянии. Её «командировка» ещё и накинула бы сверху невесть сколько месяцев или лет разлуки… если не видеть его ежедневно, а лишь письмами… тогда бы точно получилось. Эта дурь, эта зависимость бы выветрилась с концами. Она не сомневалась. Она надеялась. Но нет, он всего лишь одним действием хотел обнулить все её старания. Это даже не было похоже на поцелуй трехлетней давности в темном коридоре. Или тем более поцелуй пятилетней давности, когда она сидела у него на коленях. Никакого бешенства чувств, разбрасывающего ошметки её разума по стенкам черепа. Никакого пропаливающего дотла пламени. Скорее самый первый их поцелуй. Неторопливый, сдержанный… изучающий. Как когда он всего-навсего проверял наличие у себя эмоций. Снова проверял? Или, может, он проверял сейчас её? Ждал, ответит ли? Действительно думал, что она ответит? Конечно, она ответила. Неосознанно приподнявшись на носках, на этих её форменных грубых ботинках, отсутствие каблуков на которых сейчас ей совсем не помогало, прильнула к нему. Крепче прижалась губами к губам. По ним тут же прошелся его язык, горячий, жалящий, так упоительно ласкающий. Требовательный. Будто приказывающий разомкнуть губы, чтобы он мог скользнуть внутрь. Агнес приоткрыла рот, только чтобы рваным вздохом зачерпнуть воздуха, невольно впуская его и тут же чувствуя жаркое, развязное прикосновение языка к языку. И вроде чиркнуло жаром по низу живота, но все равно… Что-то странное. Не то. Мало. Излишне цивилизованно. Не по-реддловски. Почему? Новая проверка на эмоции себя не оправдала? Возникло желание сорваться и вцепиться в него до боли. Желание, им же в неё вложенное, потому что Агнес не припоминала, чтобы до знакомства с ним, в период школьных глупостей, она нуждалась в том, чтобы примешивать в поцелуй эту нездоровую остроту. Какое же безумие, он даже в этом её чему-то научил… Пусть пожинает плоды. Стоило ему только на миг уступить в своем непривычно легком натиске, она прихватила зубами его губу, смыкая так сильно, что он зашипел. Одернул голову. Его пальцы, лежащие только на одной стороне её шеи, сомкнулись на ней больше, крепче, практически удавкой, едва не душа, и Агнес успела подумать: разозлился. Но он только перехватил её поудобнее. Чтобы уже спустя секунду притянуть к себе и снова впиться в неё. Жестче, чем до этого. Вот оно. Агнес не знала, чего хотела больше, глухо застонать от того, как больно он теперь сминал её губы, или ухмыльнуться, от того, что теперь это было так, как нужно. То, что ещё миг назад могло сойти за невинный исследовательский интерес, стало напоминать что-то похожее на голод. Остервенение, знакомое ей по предыдущим случаям такой же чертовщины. На грани дикости. Спасительно заглушая надоедливый треск внутреннего голоса, в панике пищащего что-то о том, что это ненормально. Это вечное противоречие. Уставшая от его бесчинства, Агнес на пьяную голову пришла к нему. Бегущая от него из родных краев, она прямо перед отбытием целовала его же. Её дыхание быстро обернулось на порядок более шумным, тяжелым, ей едва хватало воздуха. Изорванно дышала, стараясь поспевать. Отвечать и не сойти с ума. Лямка сумки сползла с плеча и упала на брусчатку, напрочь пропадая из радиуса её внимания. Том скользнул второй рукой под ткань её мантии, застегнутой пуговицами лишь у горла: это позволило ему свободно пробраться под утепленный слой, добраться до худого тела, до талии. Вроде бы обжигая ладонью сквозь тонкую кофту, но принося этим жестом холод — в брешь тут же юркнул следом зимний воздух. Не успела она, разгоряченная, от такого контраста хоть вздрогнуть, он уже притянул её к себе. Почти не грубо, но властно, привлек так тесно к своему телу, что ни о каком холоде не могло идти речи. Ни о чем вообще. Агнес ничего больше не замечала. Тягучей, мучительно сладкой истомой разливался в животе жар. Её немеющие от холода пальцы цеплялись за его плечи, будто для опоры, хотя в ней не было нужды. Том держал её рукой поперек талии до того крепко, что задуматься бы, не сломает ли её — на этот раз физически, для разнообразия, — притом, что это она из них двоих вечно бегала под свистом проклятий и хрупкой быть не должна. Все равно была на грани, чтобы раскрошиться в его руках в труху. А он все целовал, и целовал, и целовал, истязая её рот языком, а губы зубами, до металлического привкуса, с силой прижимал к себе за затылок, будто не был намерен отпускать вовсе. Ни из ловушки, ни за границу, никуда. Замученные губы саднили, когда он всё же прекратил. И тут же слегка изогнулись усмешкой, чтобы спрятать то, насколько у неё кружилась голова, насколько её размазало от простого поцелуя. Кусками разломало и расплавило талым воском. — Не пойму… это такое прощание или какая-то уловка, чтобы я точно вернулась… — язвительным шепотом куда-то в его скулу, ведь он всё ещё не отстранялся. — Ты и так вернешься. Аж настолько бескомпромиссно. Что насчет вероятности, что через пару месяцев она, например, все-таки отрубит себе руку с клеймом и скроется где-нибудь в Мексике? Том совсем немного выпрямился, и Агнес снова прикрыла веки, непозволительно наслаждаясь теплом его дыхания, скользящего по её лицу выше. Всё ещё чуть более глубокого, чем пристало бы. — Иди, Агнесса. — Его губы бегло задевали её висок негромкими, но ровными словами. — И постарайся не умереть, чтобы мне не пришлось доставать тебя с того света. Что, неужели ей даже самоубийством от него не спастись? Какая досада. Это должно было её позабавить или же польстить — всё же это значило, что ему явно небезразлична её судьба, даже если он был не вполне серьезен, — но по итогу… обдало зловещим холодком. Или, может, это оттого что его рука, поправив её мантию, исчезла с её талии и позволила отстраниться. Ей порой казалось, что, если он очень захочет, он правда вернет человека даже из могилы. Ей от него и в Аду не спрятаться. За шкирку вытащит из котла — к себе под крыло. Одной рукой подобрав упавшую сумку, Агнес наконец отступила на осторожный шаг, затем и на другой, и следующий… Не отводила глаз от него, как и он своих — от неё. Дистанция между ними всё увеличивалась с каждым её шагом. Том всё ещё оставался под фонарем, а она всё дальше сходила с дорожки, в тень, но даже в ней чувствовала на себе его пронзительный, сжимающий внутренности взгляд. Наконец, разворачиваясь к нему спиной, она накинула на голову капюшон мантии и через ещё один ярд уже трансгрессировала. Исчезла, сбегая с британских островов и надеясь никогда их больше не увидеть. И его — особенно.

— 2003 год —

Свист. Глухой стук. Агнес всмотрелась в темноту — брошенное ей лезвие клинка уверенно вошло в ствол дерева. Неплохо. Махнув палочкой, она приманила клинок обратно и поймала за неострую часть. Уже приноровилась, хотя пару раз это чуть не стоило ей пальца. Ещё пара шагов назад, для большей дистанции. Агнес снова размахнулась и снова запустила лезвие в бедное, уже настрадавшееся деревце. Боковым зрением заметила усмешку Уизли, в стороне опирающегося на старый дуб со скрещенными на груди руками. На её вопросительный взгляд он ответил: — Просто подумал, что, будь здесь близнецы, они наверняка поспорили бы друг с другом на золото, осмелится ли кто из Ордена встать к стволу, чтобы ты метала над его головой. — И смысл в ставке? — Новым взмахом палочки она снова вернула себе клинок. — У них разве не общий бюджет? Общий бизнес, вернее, а соответственно и общий доход. Уизли ей рассказывал. — Ну, смысл не в галлеонах. В азарте. Можно понять. Но Агнес сомневалась, что хоть кто-нибудь, кроме самых отъявленных гриффиндорцев, рискнул бы проверить себя на прочность и разместиться прямо под мишенью. Ухмыльнувшись, она кивнула на ствол: — Встанешь? — Спасибо за предложение, но, знаешь, из нас двоих не у меня здесь суицидальные наклонности. Агнес закатила глаза со смешком. И кто из них ещё змея? Но, конечно, она бы и не пустила его к дереву. Хоть и научилась швырять клинок за все эти недели безделья, всё-таки не очень доверяла своим приобретенным от скуки умениям. Сейчас тренировалась снова, пока они ждали, когда — с часу на час уже должны — появятся смертники. Днём приходило письмо, что они уже на континенте, к ночи будут. «Они» — уже обнадеживающе. Значит, вернётся не одна Целлер, но, кто именно там в их составе, не уточнялось. Достали ли чашу, тоже. Конспираторы. Другие члены узкого орденовского круга ждали у костра. Агнес отошла подальше, не хотела светить клинком — мало ли ей однажды придется им воспользоваться против них же, а «скрытый клинок» на то и скрытый. Оставлял бесценный элемент неожиданности. Аккомпанировали ей и этим стукам лезвия по дереву только драконье урчание вдалеке и редкое уханье сов. Сочетание непривычного и привычного. Как там Ушастая, интересно… Уизли сказал, что после того, как Гемера отвела Блэка к резиденции, та больше не появлялась. Своенравная птица. Пожалуй, Агнес даже тосковала. Не столько по стервозной сове, сколько по тому времени — упомянутому азарту, вечному риску, игре в кошки-мышки, надежде на что-то. По осени, когда всё начиналось. Скоро ведь все закончится. И будто желая её приблизить к этому «закончится» ещё больше… донеслось какое-то оживление со стороны костра, горящее ярким штрихом в черноте позднего вечера. Самоубийцы подходили, судя по всему. Переглянувшись с Уизли, Агнес прикрепила лезвие обратно к наручу, закрыла конструкцию рукавом и направилась встречать. К костру они приблизились, пусть и с разных сторон, примерно в одно время со смертниками: горстка орденовцев тоже высыпалась неторопливо из-за деревьев. Очень, очень малая горстка. Её взгляд бегло скользил по утомленным, разбитым вылазкой лицам. Блэк, Диггори, Вэнс, Грейнджер, Каплан… чей рукав одежды, если ей в темноте не показалось, пустовал… и что, всё? — Это все?.. — первая нарушила тишину Кэти Белл, озвучивая возникший у всех вопрос. Вэнс кивнул, даже не смотря на них. А Нотт? Серьезно, даже Нотт?.. — Но вы достали? — уточнила Агнес. — Достали. Ответивший ей сухо Блэк просто прошел мимо нее, мимо костра, мимо всех — к базе. Из только-только прибывших задержалась лишь старшая Целлер, подойдя к закрывшей от ужаса ладонью рот дочери. Остальные двинулись внутрь, явно не горя желанием рассказывать сейчас, как все прошло. Или рассказывать вообще. Агнес мельком — будто опасливо, боясь увидеть реакцию — повернула голову и скосила взгляд на Уизли. Он только смотрел в одну точку. Не было даже этого мерзотного чувства удовлетворения от правоты — она ведь говорила, что так все и будет. По правде, думала, будет ещё хуже. Но даже она, с её перекошенным моральным компасом, понимала, что любые комментарии сейчас будут свинством. Наверное, все равно надо что-то сказать? Агнес не умела. Не могла подобрать слова. Уизли отвёл глаза и, сначала показалось, хотел заговорить о чем-то, но в итоге не стал. От костра прочие уже стали расходиться, а он, наоборот, молча пошел к нему. Сел на поваленное бревно и, весь в своих мыслях, оперся локтями в колени, немного ссутулился, заламывая пальцы. Агнес стояла в стороне, смотря на это всё, и не понимала, что ей стоило бы сделать. Ей уже давно казалось, что вместо привычного наполнения грудной клетки у нее там не то пустошь, не то вата. Свои тяготы ещё что-то там колыхали, драли, но чужие?.. Плевать, разумеется. Глубоко и безнадежно плевать. А сейчас что-то как-то… Слякотно. Шла к костру она как-то чрезмерно медленно, неуверенно. Опустилась на бревно рядом с Уизли. Если так посудить, он ведь её утешал, о чем она старалась не вспоминать, чтобы не умирать от стыда за очередной момент своей ничтожности. Она просто возвращала долг. Не имея возможности сделать это как-то иначе, она просто осторожно обвила двумя руками его руку. Немного поколебалась… но все же опустила голову ему на плечо. Потрескивание костра, отправляющего в ночное небо мелкие красные искры, одновременно было чем-то и успокаивающим, и гнетущим. Давяще-расслабляющим, притягивающим взгляд этим танцем языков пламени. Гипнотизирующим. Только через минуту Уизли всё же ответил на ее неожиданный тактильный порыв: коснулся другой, свободной рукой её сомкнутых на его локте пальцев. Грубоватыми, мозолистыми подушечками аккуратно проводил по ее костяшкам — будто немая благодарность. Что-то заныло в ребрах, скотски глубоко, там где дуги костей соединяются с грудиной. Агнес ведь планирует его оставить, что бы он там ей ни говорил в ночь их посиделок. Оставит его. Тоже. Уже нет этой его Тонкс, уже нет целой кучи орденовцев, о которых он пекся. У него все ещё есть семья, близкие люди… но, вероятно, её смерть все равно хоть сколько-то на нем скажется. Черт его побери, ну вот за что? За что её жизнь столкнула с кем-то… адекватным? Умеющим чувствовать? Это было так просто, без привязанностей. Очень просто было думать о самоубийстве, будучи уверенной, что она никому, кроме Реддла, и не сдалась. А теперь что? Чаша у Ордена. Уже завтра очередной крестраж уничтожат. С медальоном как-нибудь справятся сами, а она… если получится, устранит Грюма, но потом… Как ей теперь просто уйти с чистой совестью?