Часть 1

      – Видите ли, господа, – усмешка фюрера Груммана шуршащими волнами проносится под потолком. – Люди шокированы и напуганы. Они не готовы к изменениям. Они не готовы к радикальным реформам. Стабильность и мирное небо – вот и все, что они хотят.       Хитрый блеск в глазах, хищный оскал, ложно-безобидная интонация. Новоиспеченному фюреру давно за шестьдесят, но от каждого его слова по спинам молодняка все еще проезжают стаи мурашек – проезжают на танках и вездеходах, увешанных пустыми железными банками, что гремят на всю округу предшественниками апокалипсиса.       Этот человек умен. Этот человек мог бы быть опасным противником, если бы не был на их стороне.       Хотя ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов.       Рой собственными руками посадил его на это место, когда мог бы занять его сам. И хотел бы. Наверное, даже надеялся, что каким-то образом это всё-таки случится, даже если прекрасно отдавал себе отчет, что его собственную кандидатуру не примут с такой же лёгкостью, как этого преданного стране старика. Здесь был и почтенный возраст, и немалый военный опыт, и годы славы среди граждан – и играло все это отнюдь не на стороне молодого бригадного генерала, ещё вчера распрощавшегося с полковничьими погонами.       Расчёт был прост, понятен, и осечку ничто не предвещало – хотя Рой знал, черт возьми, он прекрасно знал, что этого старика не получится заставить плясать под его дудку, и шальные черти вышеупомянутого ещё дадут о себе знать – но он не мог молча сносить этот цирк.       – Конечно, люди хотят стабильности.       Начинает неспешно. Громкий голос, годами службы получивший военно-приказную интонацию, мячиками скачет по комнате.       В помещении душный воздух, перемешанный с пылью, вечными парами быстрорастворимого кофе и тухлым запашком нестиранных носков. Кому-то из присутствующих явно следует напомнить о существовании ванны.       На столе в хаотичном порядке то тут, то там разбросаны стопки бумаг – отчётов и недописанных, не подписанных приказов и реформ, зеленеющих из-под блокнотов торжественной окантовкой.       – Все отлично помнят, что такое гражданская война. Нет в Аместрисе такой семьи, которая не потеряла бы отца, мужа, сына или брата. Нет никого, кто не потерял бы что-нибудь в то время. Люди спят и видят в кошмарах ишварские новостные сводки. Вот это – наша ошибка. Это – то, что мы должны искупить. Необходимо показать, что мы готовы меняться. Что мы признаем свои ошибки, что нам можно доверять. Чем быстрее мы это сделаем, тем лучше.       Генерал-майор Балкс машет рукой, едва не вскакивая со своего места. Так искренне любящий прошлый внутриполитический режим, он едва ли мог выслушать зелёного птенца напротив и не впасть в бешенство.       – Как вы смете говорить так с самим фюрером? Бригадный генерал Мустанг, вы ещё молоды, и считаете, что каждое изменение должно быть значительно и кардинально, но это не так.       Здесь все – важные военные чины. Многие из них в свои времена был отважными моралистами, но, всю жизнь проведя на службе, едва ли кто-то помнил, как выглядит нечто, ради чего они когда-то пополнили армейские ряды. А может, они просто любили войну?       Сейчас эти важные военные чины смотрят на молодого генерала и гадают, откуда же взялось в нем столько спеси, и неуважения к старшим, и наглости – и добрая половина из них уже думает, как бы этого юнца заткнуть, да так, чтобы его больше никогда не было слышно.       А для молодого генерала они лишь неприятный шум – он смотрит вперёд, туда, где не видно туго набитых кошельков и службы ради погон и привилегий из них вытекающих. Молодой генерал прошел через войну и видел много чего по ту сторону Врат, о чем говорить вслух не принято даже в доверенном научно-алхимическом обществе.       Он видел, как его собственный огонь заживо сжигал людей, пойманных в ловушку пехотными войсками столицы. Он видел разных людей: тех, кто убивал по приказу, и тех, кто сам хотел убивать; тех, кого он убил, и тех, пытался убить его, и тех, кто мог бы его убить – но не стал.       Он видел многих людей. Он видел много мертвых тел. И понял, что ни одно убийство невозможно оправдать.       И если бы это было позволено, он бы отдал свою жизнь прямо сейчас взамен на безбедное будущее всей страны, но это было бы слишком просто.       Слишком легко, слишком быстро, слишком ожидаемо.       Поэтому сейчас он был здесь.       – Я настаиваю на необходимости публичного выступления с объявлением программы поддержки всех пострадавших от войны, в том числе и уцелевшего населения Ишвара–       Едва ли не сразу его прерывают, да с таким петушиным возмущением, что кулаки начинают чесаться сами собой:       – Вы слышите себя? Все понимают, что война в Ишваре была чересчур жестока, но то, что вы предлагаете–       Но он больше не будет молчать. Он больше не тот, кто станет поддакивать с закрытыми ушами и слепо сжигать людей налево и направо. Он никогда не будет этим человеком снова.       – А так же прошу рассмотреть внесение поправок в государственный свод законов–       Его вновь перебивает хор голосов:       – ВОПИЮЩАЯ НАГЛОСТЬ! КАК ЭТОТ СОПЛЯК СМЕЕТ ЛЕЗТЬ В НЕ СВОЕ ДЕЛО?       – КТО ДАЛ ТЕБЕ ПРАВО ГОВОРИТЬ О ТАКОМ ПЕРЕД ФЮРЕРОМ?       – ХВАТИТ ЕГО СЛУШАТЬ! ПУСТЬ ОН ПОКИНЕТ ПОМЕЩЕНИЕ!       – ПРОШУ РАССМОТРЕТЬ ВНЕСЕНИЕ ПОПРАВОК В ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СВОД ЗАКОНОВ С ЦЕЛЬЮ РАСШИРЕНИЯ ПРАВ И СВОБОД ГРАЖДАН И ПРИНЯТИЯ БЕЗУСЛОВНОГО ВСЕОБЩЕГО РАВНОПРАВИЯ И НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ ЛИЧНОСТИ НЕЗАВИСИМО ОТ НАЦИОНАЛЬНОСТИ, ВЕРОИСПОВЕДАНИЯ И СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПОЛОЖЕНИЯ В ОБЩЕСТВЕ.       Рой замолкает.       Секунда – обводит взглядом зал, все эти возмущенные, шокированные красные лица, на которые уже смотреть противно. Вторая – наконец замечает, как от крика сводит глотку.       Он в запале вскочил с места и разворошил кипу бумаг, а это, вообще-то, дурной тон.       Вспыльчивый нрав Огненного алхимика многим здесь знаком лишь из слухов да новостных сводок.       В зале стоит тишина. Отличный показатель, что он едва не перешел черту. А ведь ещё чуть-чуть, и его без зазрений совести выгонят с собрания и попросят сорвать погоны.       – Ну, черт его дери, – бормочет под нос, затем выпрямляется, откашливается: – Прошу прощения.       Садится на место. Поправляет разлетевшиеся бумаги. Фюрер хитро щурится из-под мелких очков-блюдечек и складывает руки под подбородком.       – Мне приятно видеть столь сильную заинтересованность бригадного генерала Мустанга в государственных делах, но свое решение я уже объявил. Мы начнем с экономических изменений, поднимем страну из послевоенного кризиса, усилим внешнюю политику, а уже после по мере готовности займёмся остальным.       За стеклом очков мелькает что-то неразборчивое, что одновременно пугает и даёт некую надежду на остатки вменяемости, запрятанные где-то в недрах черепной коробки старика.       Но это, конечно, не так уж и радует.       – На этом собрание объявляется закрытым.       Широкие деревянные двери распахиваются, обижено скрипят и, пропустив вылетевшего из кабинета бригадного генерала, закрываются до громкого щелчка. Рой шагает по мраморному коридору под глухую барабанную дробь армейских сапог – направо, налево, до лифта и на первый этаж. С каждым шагом злость утихает, но на смену ей приходит усталость.       Усталость, от которой не хочется ни есть, ни спать – беспокойство, с которым невозможно бездействовать, но любое решение лишь добавляет тревоги.       А если он все себе лишь придумал?       Свобода от монополистической власти гомункулов, развитие государства, новая страница истории, лучшее будущее?       Может, он не сможет ничего добиться? Может, один старик ничуть не лучше другого?       Может, он лишь наивный дурак, и однажды тридцать лет спустя он оглянется вокруг и поймет, что ничего не смог изменить и ничто не стало лучше?       – Сэр, вас ждёт машина.       Он бредёт по тротуару и едва не сбивает ее с ног.       Низкие-низкие серые тучи бороздят сумрак вечера, прохожие опасливо достают из сумок и портфелей зонты.       Риза отступает назад – у нее тоже в руке зонтик, а на плечах – черный плащ поверх армейской формы. Она вглядывается в лицо и ждёт приказа. Рой просто смотрит на нее в ответ. Кажется, синяки под ее глазами стали темнее.       – По–...       Она осекается, хмурится. Уже три месяца прошло, а привычное "полковник" все нет, да просится с губ.       – Генерал, машина.       Пара шагов в сторону, освобождая путь к пассажирской двери.       – Или у вас появились другие планы?       – Нет, – он выдает четко, игнорируя едва не сорванный голос. – Поехали домой.       Рой садиться в машину, отодвигает в сторону так и не надетое пальто и разваливается на сиденье, раскинув, насколько это возможно, уставшие ноги. В собственной машине да с Ризой за рулем это вполне безопасно.       Она хорошо водит. Аккуратно, но не слишком медленно – и Рой один из немногих, кто знает, как прекрасно она управляется с машиной и на высоких скоростях.       Она превосходно стреляет из любого огнестрельного оружия и неплоха в ближнем бою.       Она видела Ишвар. Видела все, что видел он – и все, что он делал. Она тоже лишь следовала приказу, и, наверное, хотела бы все это забыть.       И почему-то – правда, если бы он только знал, почему – она до сих пор находится подле него.        Он кидает на нее обеспокоенный взгляд.       – Вы хорошо себя чувствуете последнее время, капитан?       Он не может молчать. Уж очень уставшей она выглядит, а может, он просто начал забывать ее лицо – с этой работой легко забыть и родную мать.       Карий взгляд находит его в зеркале заднего вида. Ему уделяют лишь секунду, а после снова возвращаются к дороге.       – А вы?       – Ты знаешь, я не болен.       Машина заворачивает за угол, в окне мелькают сияющие вывески ресторанов и еще работающих магазинов. Они вот-вот подъедут к дому. Еще поворот – и вот огни знакомого крыльца.       – Я тоже, – Риза молча паркует машину, потом продолжает: – Мы знали, что будет нелегко.       Они были готовы, что потребуется не спать неделями. Они знали, на что идут.       И все же нельзя было предугадать, что тяжело будет настолько – все ещё в пределах человеческих возможностей, но так тоскливо, так одиноко и серо, и монотонно, и тревожно, и так...       Строительство нового государства требовало всех сил и времени, какие у них были.       Три месяца назад было больше бессонных ночей, больше опасности и больше крови – три месяца назад закончилась их финальная битва, но тогда, когда пули летели со всех сторон, за спиной всегда стояла его верный снайпер. Он держал ее в своих объятиях, и она была намного ближе, чем когда-либо – она была рядом, она была с ним. И они были, хотя бы совсем чуть-чуть, свободны от армейских уставов.       – Пойдем со мной, – машина стоит, двигатель стих, в салоне тишина и запах спичек и стирального порошка, а он просит: – Завтра первый выходной. Пойдем.       Она взглядом где-то далеко впереди, в паутинах дорог, прямых и поворотов. Сжимает руль, едва слышно вздыхает. К концу дня светлые волосы выбились из заколки и лежат за ушами непослушными прядями. В свете уличного фонаря кожа отливает желтизной.       – Сэр, я слишком устала, чтобы сегодня спать с вами.       – Я тоже, если честно. Все равно, пойдем. Просто так.       – Сэр...       Он знает.       Запрещено.       Не положено.       Слишком опасно.       Рой выходит из машины, прикрыв за собой дверь. Обходит кузов и наклоняется к водительскому окну – то полностью опущено. Риза все ещё сжимает руль. Смотрит недовольно, прямо как учительница на отпетого хулигана. Ее фирменный взгляд. Обычно действует безукоризненно.       Обычно – но не сейчас.       – Пойдем, Риз.       Он просит. Он почти умоляет. Он мог бы приказать – что вполне разрешала их разница в званиях, но это был бы грязный, подлый, вопиюще эгоистичный ход без желаемого результата и без смысла.       Он просто хотел ее рядом – не как собственного адъютанта или подчиненного.       Прочь эти звания, прочь новенькие погоны и эту чертову армейскую субординацию.       Сейчас грозная капитан Хоукай была лишь Ризой – человеком, без которого его жалкая душонка давно бы очерствела и сгнила.       А он, небезызвестный Огненный алхимик, открывал водительскую дверь и придерживал женскую ладонь, помогая выйти. Это было бессмысленно и немного смешно, ведь эта девушка не первый год носила форму и уж точно могла вылезти из машины без посторонней помощи.       Это было бессмысленно, если разобраться, но именно в этот момент, когда работа оставалась далеко позади, Риза всегда позволяла ему это сделать.       Наверное, ей тоже было приятно такое внимание, а может, она лишь понимала, как много оно значит для Роя – прочь звания, прочь погоны, прочь армейские уставы. Она, скорее всего, отлично понимала, как много это значит для Роя – для мужчины, которому не позволено проявлять любые жесты внимания к любимой девушке. Забота о подчиненном – единственная уступка, но это каплей в море исчезает в рутине.       Он хотел бы видеть ее не на отмеренные и зафиксированные уставом три шага позади, – а рядом с собой, держащей его под локоть, как если бы они были обычной парой.       Он хотел бы дарить ей цветы, ходить на свидания и, быть может, если мечтать совсем бесстрашно, видеть ее каждое утро в своей постели. Такая банальщина – и все же до нее им было немыслимо далеко.       Поэтому женская ладонь в его руке – приравнивается к чему-то близкому к чуду. Жаль только, что тепло кожи сложно почувствовать через алхимическую перчатку – в них больше нет необходимости, но старые привычки так легко не уходят. Теперь они – неотъемлемая часть его формы.       Хлопает дверца автомобиля, он роется в бездонных карманах форменных штанов в поисках ключей. Те звенят высокими нотами, поворачиваясь в дверном замке. Кажется, он немного нервничает.       В парадной темно – ручка двери, еще один замок, выключатель – все находится лишь по памяти. Лампочка загорается и заливает теплым светом полупустой коридор. Его квартира в Восточном штабе куда более обжита и гостеприимна. Где-то в соседнем районе, насколько он знает, у Ризы тоже осталась комната еще со времен должности адъютанта фюрера Кинга Брэдли. Он был там однажды, и, кажется, все квартиры служащих немного схожи своей пустотой.       Если бы они жили вместе, вряд ли бы это место сильно изменилось. И все же он хотел бы это увидеть.       А пока – Риза здесь лишь временный гость.       Она снимает пальто, затем и китель – и Рой придерживает те за плечики и аккуратно вешает на крючок, чтобы наконец раздеться самому. Пальто было накинуто при выходе из машины – теперь оно занимает положенное место, куда более подходящее одежде, чем заднее сиденье автомобиля. Руки – к воротнику собственной формы. Тогда Риза его останавливает.       – Позвольте помочь, генерал.       На расстоянии в полшага слышно чужое дыхание. Она расстегивает пуговицы одну за другой, не спеша, но предельно четко, словно разбирает и собирает табельное – одно из ее каждодневных занятий. Рой приподнимает подбородок, покорно принимая помощь, и взглядом мажет по крепким плечам в черной футболке.       – Да брось, неловко слышать, как ты зовешь меня так, пока раздеваешь.       – И пока не сниму с вас форму, продолжу так называть, – отрезает в ответ.       Упрямая, как и всегда. А в голосе наконец-то звенит улыбка.       Расстегивает последнюю пуговицу и тянется к вороту, стягивая китель. Рой ждет, пока она вешает тот рядом со своим, и уже открывает рот, чтобы сказать какую-нибудь глупость, когда получает:       – Еще не все.       Легкая грубость кончиков пальцев касается левого запястья, отодвигает рукав голубой рубашки и подцепляет край перчаток. Она снимает ее медленно и сосредоточено. Стягивает с пальцев, кидает на низенькую тумбочку под вешалкой. Никаких лишних движений.       Рой задерживает дыхание – или, вернее, воздух сам застывает в легких. Грудину схватывает в тиски что-то бархатно-теплое, ошеломляюще приятное.       Перчатки – его оружие. Кремень и сталь его огня. Почти как пистолет, только намного ближе к коже – уже почти часть его самого.       Риза единственная, кому не надо просить разрешения, чтобы коснуться их. Единственная, кому это позволено в принципе.       Она это знает – и уже снимает правую перчатку. Придерживает запястье одной рукой, другой тянет за шовный край на среднем пальце. Ткань белыми складками идет по кисти и покидает ее волной отбегающей от берега.       – А теперь назовешь меня по имени?       Она кивает и кладет перчатку ко второй. Ее руки почти такие же грубые, как и у него, с короткими ногтями, мелкими порезами и мозолями – и все равно это женские руки. Узкие и едва уловимо изящные просто по своей природе. Он хочет их зацеловать, но этого ему, скорее всего, не позволят. Уж точно не сегодня.       Его запястье придерживают на пару секунд и легонько ведут пальцами по предплечью, забираясь под расстегнутый рукав рубашки.       – Рой, – говорит она, и это лучшее, что он слышал сегодня, – что-то случилось в штабе?       – Как бы сказать. Я знал, что у Груммана свои взгляды на политику, но ему все равно удается меня разозлить.       Она выслушивает, молча вглядываясь в темноту зрачков, затем вплетает свою теплую ладонь в его – и словно кусочки огромного, сложного пазла встают на свои места. Она подходит на полшага и мимолетно прижимается губами к его щеке, оставляя невидимый след. Что-то нежное и хрупкое просыпается между ребер и заставляет сердце сладко сжаться.       Риза опускает голову, пряча покрасневшее лицо, и собирается отстраниться, но Рой осторожно притягивает ее за плечи – всего на секунду замереть вот так, застынуть во времени и вспомнить тепло чужого тела.       Все пара мгновений, о которых он мечтал не один день.       Вдох, беззвучный выдох. Риза обнимает его за талию. Движение в три секунды – потянуться руками, обнять и тут же отпустить. Она едва заметно улыбается и тянет за собой на кухню.       Коридор заворачивает направо, там из дверного проема без самой двери выглядывают кухонные навесные шкафы. Рой открывает холодильник, выуживая оттуда кастрюлю со вчерашним супом – раз в месяц он вспоминал, как в прошлом мучился от жуткого гастрита, и, используя все свои навыки готовки, варил нечто похожее на суп. Эти всплески ответственности всегда приводили к огромной кастрюле варева, которое надоедало ему спустя три дня, и оказывалось заброшенным и вылитым в унитаз, как только появлялся неприятный запах.       Возможно, ему стоило нанять домохозяйку, но черта с два он позволит постороннему человеку творить что вздумается в его квартире!       – Тем не менее, – Риза ставит чайник и продолжает позабытый диалог, – сейчас фюрер Грумман именно тот, кто нужен стране.       – И все же, черт бы побрал этого старика. Он мог хотя бы прислушаться к моим предложениям. Особенно после того, как я помог ему занять это место.       – Ты завидуешь, – как всегда предельно честна. – Но это бессмысленно.       Она оборачивается и подталкивает назад, пока он не упирается ногами в диванчик – и он покорно разваливается, широко расставив колени, падает на спинку и со страдальческим вздохом сжимает переносицу.       – Даже не поддержишь меня? Женщины действительно опасны – способны разбить мне сердце одним словом.       – Не мели чепухи. Фюрер отдаст тебе место, когда придет время.       Риза улыбается. Присаживается рядом – Рой аккуратно придерживает округлые бедра, сразу же утягивая ее к себе на колени. Тяжесть и тепло родного человека. Ее руки задерживаются на плечах, чуть сминая рубашку, и поднимаются к голове, вплетаясь в короткие волосы.       Он так скучал.       Ее же волосы рассыпаются по спине пшеничным блондом, когда он, хитро улыбаясь, снимает заколку с ее головы.       Тонкая шея солоноватая от пота, а тепло кожи оседает на губах иллюзорной дымкой.       Она пахнет стиральным порошком, чернилами и кофе, как и он сам, наверное. Так пахнет в коридорах Восточного штаба, где они провели вместе не один год.       Она прижимается к его груди и тихо вздыхает, когда его широкие ладони забираются под футболку, оглаживая спину и бока – и этот звук внезапно получается таким интимным, что кружится голова.       От нее замирает дыхание, и что-то обжигающе-вязкое стекает по ребрам. Она разрывает шрапнелью легкие, оставляя в живых и излечивая сердце. Она приносит мир в его душу и делает таким жадным, что хочется подчинить себе весь Земной шар – чтобы затем отдать все ей.       Только так он будет уверен, что сделал все, что мог, чтобы хоть немного облегчить ее жизнь.       Только так он вспоминает, что в его обугленном сердце осталось еще что-то горячее, мягкое и бьющееся. Что-то нежное, и любящее, и замирающее от страха потери. Живое.       Он сохранил это для нее.       В надежде, что когда-нибудь их поцелуй на публике не станет прямой дорогой под трибунал.       – Риза, – шепчет буквально ей в губы, – обещаю, я стану фюрером. Страна на долгие годы забудет, что такое война. И ты тоже. Черт возьми, клянусь, ты будешь счастливой. Каждый день, Риза. Каждый день я буду целовать тебя и спрашивать, о чем ты сегодня мечтаешь, и исполнять любую твою просьбу. Подожди еще немного, пожалуйста. Останься рядом со мной.       Она проводит рукой по темной голове и целует его в лоб. В ее уставших карих глазах плещется печаль и безоговорочное доверие.       Вот так, сидя поздним вечером на кухне, в помятой форме она – самая красивая девушка, которая когда-либо будет в его жизни.       Она здесь, рядом с ним, в его объятьях, и он целует ее губы, прикрыв глаза, и мечтает еще раз увидеть этот момент в сегодняшнем сне.       Она отстраняется, чтобы сказать:       – Я уже говорила это. Повторю еще раз. Я останусь с тобой, – делает нарочито серьезное лицо, но взгляд все равно остается мягким. – В конце концов, это моя работа – быть рядом и убедиться, что ты сдержишь все свои обещания.       Когда-нибудь, может быть, лет через пять, когда Рой станет фюрером, он купит просторный дом в округе столицы. И там, на кухне, возможно даже, в точно такое же время, он сделает ей предложение. И она согласится, потому что тогда, лет через пять, когда она будет адъютантом самого фюрера, не останется никаких законов, которые смогут ее остановить.       Когда-нибудь, может быть, лет через пять, воспоминания об этих временах покажутся такими далекими.       А сейчас он все еще бригадный генерал, а она – капитан.       А на плите вскипает чайник.