дожить до двадцати

Мы здесь; всегда будем. Мы являемся ничем, но вместе образуем всё. ⊹──⊱✠⊰──⊹ В отражении меня встречают искрящие, полные ненавистью глаза — полыхающая свеча за грязным стеклом. От вида, вставшего перед глазами, трясёт, выворачивает и скручивает обратно: внутренности скулят, глаза бегают, пытаясь не фокусироваться на окружающем. Кулаки вздрагивают, и хочется разрушать, хочется ослабить натянутость, что грызёт изнутри. В отражении мутного зеркала взгляд цепляется за исходящий треск зажжённого бревна. Ощущается — страх. Возникающие мысли — пыль, стекающие слёзы — морская соль. Кости торчат, ресницы запутываются, а за рёбрами сгорает голод. Пожирающий. Голод — вскипевшая жёлчь, пузырится во рту и стирает зубную эмаль. Жажда — вырванный пищевод, истекающий жидким металлом, следом остаётся на губах. Биокарбонаты вызывают тошноту, а внутренний фактор Касла собирает красные кристаллы в ротовой полости. Настолько сильно скрипели зубы, что бронхи наполнялись звёздной пылью. В руках оказываются тканевые ножницы — они ложатся в ладонь как естественное продолжение, медленно подносятся к несовершенству. Агрессивные движения и дрожащие пальцы протыкают солнечное сплетение, губы складываются в некрасивое и тихое: — Урод, — ещё тише. — Блять. Слова рассыпаются мелкими иглами, создавая частый звон и колят. Разряд останавливается, мышцы перестают сокращаться и стынут, кровь замедляется — остаётся лишь охлаждённая плоть. Дыра в брюшной полости сравнима с всепоглощающей пустотой. Глаза заплывают, сознание уходит; руки из зеркала тянутся к собственным, пытаясь словить и удержать, но прикосновения проскальзывают сквозь — тело больше никому не принадлежит. Вид собственной кожи вызывает жалость и разочарование — осторожные стеклянные осколки прорезывают щёки надвое. На полу в ванной от колотой раны в припадке танцует тело, и от экстаза пенится слюна. Пёстрыми алыми пятнами залит пол. Пальцы скользят по гладкому кафелю, шершавая грубая кожа впитывает металлический пар — убивает и сдавливает шипами и егозой. А перед глазами остаются лишь луга. Луга, пахнущие яблонями и свежескошенной травой. Луга, светящиеся непризнанностью и ранней росой. Луга, на вкус как неспелая, до сводящих скул кислая, вишня — морозом отдающая свежесть и застывшая горечь на губах — смертоносный керосин. Голоса внутри поют, шепчут, смеются и воют — я перестаю понимать примитивную речь. Голос, когда-то принадлежавший мне, теперь ржавый, потерявший собственный вес и всякую значимость. Связки — старые провода — скрипят, медные концы не пропускают ток. Губы медленно смыкаются, и еле выдыхаемый воздух составляет: — Кость от костей и плоть от плоти. ⊹──⊱✠⊰──⊹ Море зовёт. Оно всё помнит и терпеливо ждёт. В пустой комнате, в рассеивающем свете золотистой древесины, на стенах царапаются белоснежные блики, пробегая вдоль и поперёк зайцами. Под свечением жемчужных плевков, шум прибоя издали напоминает лишь целофановый шорох. Тело само наровится наружу. Ослабленное, но движемое абсолютным инстинктом, оно исполняет должное. Выходя, чувствуешь как влажный солёный воздух окутывает, нежно придерживая за плечи, шепча милости и радостно приветствует; поднимая опавшую полуденную пыль – она осадком сквозь волокна осела в сокращающемся миокарде; ветер будто прямо подталкивает, указывая дорогу в очевидном направлении. Хватаясь за колени, я прогнулся вперёд, чуть не выблёвывая лёгкие. Лицо наверняка красное, в груди тяжело и в узел свернулась трахея. Бежал как мог, ей богу. Почувствовав как надламываются плечи, я сдался и без сил свалился на влажный песок. Смотря вверх находишь себя в понимании отсутствия небесных точек, но осознание углубляется и “незрячим” остаёшься лишь ты один. Становится тошно. Встретить здесь свою погибель, пусть и невыносимо желанно – кажется невозможным, однако парадоксально, сегодня, по всей видимости, счастливый день. Ведь, вразрез непреклонной вере несбыточности подобного, вдали, где берлинская лазурь смешивается с молочной нежностью лилий спускается небесное светило. Я не верил своим глазам. Оказавшись передо мной, в груди стестило и судорожные попытки вдохнуть лишь приближают к гипоксии – диафрагма сокращается неритмично, учащая пульс. Пусть в глазах и плывёт, а в ушах невыносимо стучит, руки сами тянутся вперёд. Стремясь прямиком к солнцу, охватывает желание раствориться в его свете — отдаться полностью — сгореть до тла. Он был сравним с Филлидой: я был уверен, что проведя пальцами по его коже можно было ощутить чешуйчатый узор. Однако, касание к пламенному телу оставляет ожог – обжигающий воск растекается по коже, плавит роговой слой, впитываясь в эпидермис; а потом он трескается, прижившись, отламывается и сводит нервы до болевого шока. Несмотря на головокружение, хочется заглянуть в наружность напротив. Его лицо будто под тонкой вуалью, все размыто: глаза вроде тёмные? но отчего-то горят так светло-светло, а волосы потускневшим золотом растекаются по лицу, прилипнув к мокрым от слёз щекам. На губах смолистые зерны граната — намокший в крови пепел. Наблюдая за их винным отблеском, хотелось о многом спросить. За зубами так и не выходят слова: приростаясь к гортани, нежная мышечная ткань отмирает, на зубах налётом остаётся гной; губы то размыкались, то смыкались обратно. Мысли очень путались; знать было необходимостью. Я смотрел испытывающе. “Помнишь ли ты меня среди других уродливых душ? Вспоминаешь ли в жалости, от таких же пустых и испуганных глаз?” - читалось непреклонно. В тревоге, он смотрел в ответ. Он не говорил, но горел всем тем что хотел сказать, он был ничем, но, парадоксально, имел форму всего; он не догадывался, но его сердце разгоралось так ярко, что нагретая тягучая магма пылала сквозь кожу, украшая бледную кожу полосами пылающего янтаря. он не догадывался, но переливающийся блеск орихалка не спрятать за тлеющими рёбрами. Его руки сцепляются на моей шее – этот приятно-оглушающий треск сравнимый с хрустом от укуса спелого яблока; мое лицо в его ладонях и морщась от синего мерцания, я с трудом замечаю редкий блеск латуни в радужках напротив – видимый микрорельеф деревянной коры в пигментных клетках. Полностью изласканными промокшими руками, он нежно оставлял следы, а из болезненного и нечитаемого взгляда вытекали кристаллы гелиодора. В ином ответе я не нуждался. Вечные молитвы высеченные на шее всё еще болят. Казалось под шрамами даже кровь приобретала иной цвет. От приложенного давления, как раз, тепло обожгло загривок; ладони сами складываются и стекающая кровь задерживается между ними; она темнеет и жжёт. подставляя к лицу мне ничего не остаётся как выпить этот яд. С заметным усилием проглотив, ощутилось как тёмная сажа, смешавшись с внутренними жидкостями, впиталась в ткани, осталась чернильным пятном под рёбрами. Я с вызовом посмотрел в напуганный чужой взор. Следом после, точно удивленный заметив злость, взгляд упал на росыпь васильковых лазуритов, что соединяются во множество поверхностных колебаний. Косые углы океана внимательно смотрят напротив, наблюдают за истекающим телом, до мрачного омерзительно. Мгновенно свело челюсть, шипящая желчь металлическими опилками ссадила гортань. Необъяснимое, всепоглощающее чувство проникает до ядра — горящая рука самовольно крепким охватом прошлась меж рёбер, достигая полой вены, вырвала синусовый узел. — Взгляни на мои кости…Всмотрись внимательно! А кожа... кожа шумит: тонкий, нежный на ощупь, податливый шифон цвета миндального молока издаёт еле осязаемый шелест — между едва выступающими жилками мрамора слышится шёпот трескающегося Энцелада. И сквозь неё под мечевидным отростком горит алое пламя. Пламя — непоколебимая истина: даже перемыв шрамы в белизне, и утопая в тёмной грязной плоти, можно смеяться до хриплой, ломающей связки, асфиксии; а вскрыв череп и вытрявляя мозг кислотой — один блядкий хуй — свобода обойдет тебя стороной. И, так и оставшись ею брошенной, в глазах начинает тускнеть. Беспокойные руки, вяло повернули и прижали. Его горячее тело в моих объятиях, мои руки рефлектроно гладят его спину, но я не замечаю как идентичные движения я чувствую на своей же спине, не замечаю я и то, что внешность у нас общая, а тела идеально складываются в одно — вместе мы образуем единую сущность. Что люди знают о преданности? Абсолютно ничего. Им никогда не обрести счастья от обжигающей искренности гладящей их ладони. Вельветовые банты покрытые молочным кварцем сгущают воздух мёдом и вином. Мое томление отныне вечно. Отныне жалкий труп крылатого создания смывшийся с морской пеной, накрыт тёмно сияющей органзой из спектролита.