Часть 1

      Немногие знали, что Рокэ Алва, великий и ужасный, с детства ненавидит две вещи.       Во-первых, когда ему говорят про «математический ум». Особенно часто ему это говорили в детстве. Тот же самый астролог, который предрек герцогу Алве, что его младший сын должен умереть еще ребенком, наплел, будто у него математический ум и он мог бы вырасти великим математиком. И всякий раз — всякий кошкин раз, стоило Росио неправильно решить очередную дурацкую задачку, ему говорили, качая головой: «Ну как же так, Росио, у тебя же ма-те-ма-тический ум!» То есть вместо того, чтобы логично рассудить, что астролог все наврал и вообще эта ваша астрология — шарлатанство сплошное, а никакая не наука, ему предъявляли такие претензии, будто это он сам что-то там пообещал и не оправдал ожиданий! А ему было просто неинтересно. Четыре действия арифметики он выучил с ходу, а в дальнейшем не видел смысла. Любые расчеты, которые нельзя было произвести в уме, казались ему слишком сложными. Нет, когда ему лет в тринадцать объяснили, что для пользования навигационными приборами требуются вычисления, он освоил их так же с ходу. А эти все ваши квадратные уравнения и прочая шелуха... вам надо, вы и решайте!       Впрочем, много лет спустя, познакомившись с парой-тройкой настоящих ученых математиков, Рокэ Алва вынужден был признать, что астролог, может, и не соврал. Кое-что общее с математиками в нем и впрямь было: способность в любой момент отвлечься от происходящего и погрузиться в размышления, не имеющие никакого отношения к текущей ситуации. Не то, чтобы соберано Алваро именно это хотел видеть в своем наследнике: более того, именно этого он в своем наследнике видеть не хотел и старался изжить всеми доступными способами… да так и не преуспел. Чем больше усердствовал соберано, тем глубже его младший сын уходил в свой собственный странный мир, куда никому, кроме него самого, пути не было. Если это и был пресловутый “математический ум” — ну что ж…         Но с «математическим умом» от него отстали сравнительно быстро. А вот с Оставленной... «Портрет Оставленной» кисти Диамни Коро, небольшая картина примерно полтора на два бье, еще с древних времен считался идеалом красоты и самой что ни на есть классической классикой и за последние две тысячи лет был растиражирован в сотнях, если не в тысячах копий, подражаний и гравюр (сам-то оригинал хранился у них дома, в Алвасете). И каждый — каждый! — досужий гость, почитающий себя великим знатоком живописи, считал своим священным долгом при виде Рокэ ахнуть, всплеснуть руками и воскликнуть: «Ну надо же! Вылитая Оставленная!» В свои семь-восемь лет Росио возмущенно орал, что он не девчонка и вовсе он на нее не похож. После того, как его пару раз беспощадно высекли за неучтивость и непочтительность, огрызаться на гостей он перестал, но любви к Оставленной ему это не добавило. Одно время он всерьез подумывал испортить портрет — усы ей подрисовать, ослиные уши или там рога, что получится, — и даже уже принес в малую гостиную кисть и тушечницу, но передумал. Оставленная смотрела так печально, что Росио решил не обижать беззащитную женщину. В конце концов, она же не виновата, что всякие дураки говорят глупости.       В шестнадцать лет Рокэ был уже достаточно трезв и разумен, чтобы смириться с печальной истиной: он и вправду на нее похож. Как две капли воды. Но это не значит, что ему приятно это слышать и что он готов позволять об этом говорить кому попало! Вот, например, Лионель Савиньяк, зануда и всезнайка, как-то раз оторвался от увесистого альбома гравюр, пристально вгляделся в Рокэ и сказал:       — А знаешь, Росио, ты ужасно похож на Оставленную. Вот, посмотри...       Эмиль, сидевший рядом с братом в надежде увидеть еще какую-нибудь голую девицу, немедленно сунул нос в альбом и заржал во всю глотку:       — Га-га-га! Го-го-го! Ты гляди, и в самом деле, одно лицо! Росио, а ты у нас точно не девка?       Рокэ сказал Эмилю, что не надо так гоготать, а то он слишком на гуся похож, и как бы его не прирезали к обеду. После чего на собственном опыте убедился, что двое двенадцатилетних малявок вполне способны как следует навалять одному шестнадцатилетнему взрослому мужчине, если малявки достаточно проворны и привыкли действовать заодно. Впрочем, и сам Росио в долгу не остался. Потом все трое дружно смывали кровь, прикладывали монетки к синякам и прятали подальше изодранные в клочья рубашки — графиня Арлетта весьма косо смотрела на драки, и близнецам наверняка влетело бы за драку с гостем, а Росио — за драку с младшими. Еще некоторое время спустя Лионель внезапно пришел, извинился и сказал, что больше так не будет. А Эмиль так и не извинился, между прочим!         Конечно, с возрастом Рокэ научился с этим справляться. Любой, упомянувший при нем Оставленную (некоторые почему-то считали это за комплимент!), получал в ответ залп безупречно выверенных гадостей. После чего эрэа обычно хватались за носовой платочек, а эры — за шпагу, и разговор продолжался уже в другом месте, другими средствами. Но все равно каждый раз было ужасно неприятно. И одним из достоинств Окделла (немногочисленных) Рокэ считал как раз то, что юноша совершенно не разбирался в живописи и даже не думал его с кем-то там сравнивать.                  Поэтому когда юноша как-то раз, изрядно подвыпив, задумчиво уставился на Рокэ и слегка заплетающимся языком проговорил: «А знаете, эр Рокэ, я все думал-думал: кого же вы мне напоминаете? А теперь вспомнил...» — это был весьма неприятный сюрприз. И что же с ним делать, не на дуэль же вызывать? Тем более, на дуэль его Окделл вызвал первым, и предприятие это было заранее обречено на провал...       — Знаете что, юноша, по-моему, с вас на сегодня хватит. Ступайте-ка баиньки! — довольно резко ответил Рокэ, но мальчишка как будто не услышал.       — Я когда читал про Абвениев, — продолжал он полусонно, — именно так я представлял себе Владыку Анэма. «Черноусый и синеглазый, с черными растрепанными волосами, он одевался в синее с серебром...» А, ну правильно: вы ведь и есть Повелитель Ветра...       Рокэ вздохнул с облегчением, откинулся на спинку кресла и пробежался пальцами по открытым струнам. Оруженосец немедленно умолк и уставился выжидательно. Что поделаешь: пришлось петь.         И когда едущий рядом герцог Придд, пристально глядя на Рокэ, сказал: «А вы знаете, есть такой шедевр Коро, «Портрет Оставленной»...», Рокэ невольно поморщился. Вечерело, привычно и уютно поскрипывала конская сбруя, чавкала под копытами раскисшая в оттепель грязь, где-то позади негодующе пыхтел пленный Окделл. Возмущаться по пустякам сейчас не к месту: в конце концов, Придду он обязан свободой, пусть и временной, а возможно, и жизнью тоже, — но мысль, что герцог сейчас пустится рассуждать о его сходстве с Оставленной, была все равно неприятна.       — Положим, знаю, — сухо ответил Рокэ, — оригинал висит у нас в малой гостиной в Алвасете.       — Ах да, конечно, как я мог забыть! — Спрут, похоже, даже смутился, хотя, казалось бы, его ли это дело, помнить местонахождение всех оригиналов Коро, что он, сьентифик какой... — Так вот, герцог: когда вскрыли гробницу Франциска, оказалось, что лестница, ведущая в крипту, расписана фресками с изображением синеглазой женщины...       Рокэ вздохнул с облегчением. Валентин рассказывал о загадочной фреске, а Рокэ слушал и размышлял о том, что юноша все же весьма неглуп и явно далеко пойдет. Пожалуй, стоит ему выписать патент полковника.