Глава XXVI. Треугольник обещаний

эний 13, 1123 год IV эры (II новая эра) Великая Арена, город Берсель,

что в Королевстве Вифанция

Воздух над Великой Ареной был густым и звонким, как натянутая тетива, готовящаяся выпустить стрелу. Прошло пять дней с того момента, когда Хэлл одним жестоким, безупречным движением вырвал сердце из груди Нуса Швая. Пять дней, за которые его имя превратилось из загадки в навязчивую идею для одних и в зловещее предзнаменование для других. Трибуны, забитые до отказа, гудели не праздничным оживлением, а нервным, приглушенным ропотом. Все ждали полуфинала. Ждали встречи двух абсолютно разных, но одинаково пугающих сил. В Королевской ложе Алиса Аркхолд сидела, откинувшись на спинку кресла. Ее ледяной взгляд был неподвижно прикован к желтому песку арены. Пальцы в белых перчатках вновь отбивали неторопливый, металлический ритм по дубовому подлокотнику. Рядом король Эдвард II молча наблюдал за ней, читая в ее позе не скуку, а напряженное, хищное внимание. — Дамы и господа! — Голос глашатая, усиленный магией, прорезал гул, заставляя толпу затихнуть. — Настал момент, которого вы ждали! Полуфинал Сто Одиннадцатого Юбилейного Турнира! Трибуны взорвались приглушенным ревом. Глашатай, наслаждаясь моментом, сделал драматическую паузу. — В правом углу арены — юноша, в чьих руках мастерство оборачивается искусством, а искусство — безжалостной эффективностью! Победитель капитана Дакса, палач «Гиены»! Выпускник Королевской Академии, маг, чье имя уже стало легендой! Встречайте — Хэ-элл! Из тени ворот на песок ступил Хэлл. Аура изменилась. От него веяло не холодной уверенностью мастера, а чем-то иным — сосредоточенным, почти медитативным спокойствием хищника, затаившегося перед решающим прыжком. Его зеленые глаза, видимые сквозь завесу волос, медленно скользнули по трибунам, будто ища кого-то, и на мгновение остановились на Королевской ложе. Затем он отвернулся и занял свою позицию. — А в левом углу, — продолжил глашатай, и в его голосе вкрались ноты таинственности, — участник, окутанный тайной с первого дня турнира! Тот, кто прошел все этапы, не показав лица, не назвав имени! Сила, скрывающаяся во тьме, чье присутствие на турнире стало главной интригой! Личность которого, обещана раскрыться либо при первом поражении, либо при победе на турнире. Его боятся, о нем спорят, его кличут… «Смертоносной Тенью»! Тишина на арене стала абсолютной. Все взгляды устремились к противоположным воротам. Из черного провала тоннеля на свет вышла фигура. И трибуны ахнули. Все предыдущие бои они видели силуэт — высокий, подтянутый, одетый в броню цвета ночного неба, отливающую призрачным синеватым блеском там, где на нее падал свет. Броня состояла из тысяч мелких, подвижно сочлененных пластин, напоминавших перья или чешую мифической птицы. Она идеально повторяла контуры тела, создавая впечатление невероятной ловкости и скорости. Силуэт был мужским — широкие плечи, узкие бедра, резкие, угловатые линии, накаченное тело. Но дальше произошло то, чего никто не ожидал. С каждым его шагом все менялось. Под ярким солнцем полуфинального дня, иллюзия рассеялась. Броня, казалось, дышала, подстраиваясь под каждое движение владельца. И владелец этот был… женщиной. Это была не просто женщина в броне. Это было воплощение смертоносной грации. Броня, все так же цвета глухой ночи с мерцающими синими прожилками, теперь обрисовывала совсем другие линии: изящный изгиб талии, округлость бедер, длинные, стройные ноги, приятного, достаточно большого размера грудь. Она сидела на ней не как тяжелые латы, а как второе, более совершенное тело. Голова была скрыта под шлемом, повторявшим форму головы хищной птицы, с узкой прорезью для взгляда. Длинные, огненно-красные волосы, выбивались из-под шлема и спадали на спину единым пламенеющим водопадом, больше не прячась за плащом, резко контрастируя с черно-синей глубиной брони. В руке она держала не меч, а изогнутый, адамантитовый клинок, выкованным из того же теневого материала, что и ее доспехи. Она вышла на арену не шагом, а легким, бесшумным скольжением, будто не касаясь песка. Ее осанка была прямой, гордой, полной абсолютной, молчаливой уверенности. Она остановилась в двадцати метрах от Хэлла и замерла, не двигаясь, как изваяние из тьмы и стали. В ложе Алиса выпрямилась, ее пальцы впились в подлокотник. На ее лице промелькнула целая гамма эмоций: удивление, жгучее любопытство, а затем — холодное, расчетливое одобрение. — Вот она, «темная лошадка», — прошептала она. — Участники! К бою! — крикнул глашатай. Гонг пробил, и его звук еще висел в воздухе, когда Смертоносная Тень исчезла. Не телепортировалась, не метнулась с невероятной скоростью — она просто растворилась в собственной тени, будто она впитала свою владелицу в себя. В следующее же мгновение она материализовалась уже в паре метрах от Хэлла, вынырнув из его собственной, короткой послеполуденной тени. Ее клинок, беззвучный, как укус змеи, уже описывал дугу, направленную ему в спину. Хэлл не обернулся. Он даже не сдвинулся с места. Его меч, будто обладая собственной волей, взметнулся за его спину в идеальном блоке. Звон удара — высокий, чистый, почти музыкальный — прозвучал громче гонга. Искры, синие и черные, брызнули в стороны. — Неплохо, но прошел уже не один день турнира, поэтому — предсказуемо, — произнес Хэлл спокойно, делая шаг вперед и разворачиваясь к ней. Его голос был слышен лишь ей. — Броня позволяет перемещаться между тенями. Интересный артефакт. Дорогой, наверное. Она не ответила. Она вновь исчезла, на этот раз растворившись в тени парня. Хэлл следил за тенями арены, коих было много, взглядом, его глаза сузились. Он видел не физическое движение, а колебание магического поля — легкую рябь в потоке маны, указывающую на активацию артефакта. Она появилась слева, ее клинок атаковал с трех направлений сразу, оставляя после себя в воздухе призрачные черные шлейфы. Хэлл парировал. Его движения были экономичны и точны. Каждый блок, каждый отвод клинка был рассчитан до миллиметра. Он не атаковал, лишь оборонялся, изучая. Его собственный меч звякнул под очередным ударом — на лезвии появилась тончайшая, почти невидимая трещина. «Дешевка, доставшаяся от Швая, не выдерживает», — промелькнула мысль. — «Броня и клинок мифического класса. Напрямую не выстоять». Она усилила натиск. Ее атаки были не яростными, а хладнокровно-безошибочными. Она двигалась между тенями, создавая иллюзию, что на арене сражаются не двое, а целый отряд призрачных убийц. Она появлялась то справа, то слева, то сзади, ее клинок искал слабые места в обороне, пробовал на прочность барьеры, которые Хэлл возводил мысленно, тратя ману. Он отступал, уворачивался, ставил барьеры, которые ее клинок пробивал с треском разбиваемого стекла. Казалось, он лишь оттягивает неизбежное. На трибунах затаили дыхание. Даже Алиса наблюдала, не мигая. Она видела не просто бой. Она видела, как Хэлл, словно шахматист, жертвует пешками, чтобы понять стратегию противника. Внезапно он остановился, отбросив ее очередной удар и отпрыгнув на десять метров. Легкий ветерок, гулявший по арене, развевал его черные волосы и алые пряди противницы. — Надоело, — сказал он громко, так, чтобы слышали первые ряды. Его голос звучал не устало, а с легкой насмешкой. — Прятаться в чужих тенях — уловка для слабых. Давай посмотрим, что твоя игрушка сможет сделать, когда теней не будет вовсе. Он поднял свободную руку к небу, не произнося длинных заклинаний. Лишь сконцентрировал волю. — Облака, сомкнитесь. Солнце, укройся. Пусть арену накроет полог тьмы по воле моей. Магия хлынула из него мощным, сконцентрированным потоком. Небеса над ареной ответили немедленно. Белые кучевые облака, мирно плывшие по лазури, вдруг понеслись друг к другу, сгущаясь, темнея. За считанные секунды они сомкнулись в единую, тяжелую, свинцовую тучу, начисто перекрыв солнечный свет. На арену, еще секунду назад залитую солнцем, упала густая, холодная тень. Загрохотал гром, и с неба хлынул плотный, теплый дождь, ограничиваясь магическим куполом над самой ареной, не задевая зрителей. В ложе король ахнул. — Управление погодой? На таком уровне? Без ритуала? Это же… — Нефритовый ранг, как минимум, — закончила за него Алиса, не отрывая взгляда от арены. Ее глаза горели. Она видела не только заклинание. Она видела, как аура маны Хэлла, совершив колоссальный скачок вниз, тут же… восполнилась. Стала даже больше, чем была. Это было невозможно. Но тут ее осенило! Она поняла, что ее догадка была верна, что он скрывает истинное количество маны и подавляет ауру. Но, скорее из-за неопытности, резко выдав такое заклинание, он потерял контроль над своей аурой и показ ее истинную форму. Догадка была верна, но не полностью. По ауре можно было понять, что маны у него не больше ста двадцати тысяч, что и подтверждало, для отвода глаз, нефритовый магический потенциал, если короче, или как больше любят обозначать в гильдии — С-ранг. На арене не осталось ни одной четкой тени, только равномерная, мокрая серая мгла. «Смертоносная Тень» замерла посреди арены. Ее броня все так же чернела, но теперь она не могла раствориться — не было контраста, не было укрытия. — Ну что, — сказал Хэлл, его фигура сквозь завесу дождя казалась размытой. — Теперь мы на равных. Без твоих фокусов. Покажи, на что ты способна в честном бою. Если, конечно, честный бой тебе знаком. Она ответила действием. Без тени, она полагалась на чистую скорость. Она ринулась на него, и на этот раз это был не призрачный рывок, а реальное, стремительное движение. Ее клинок засвистел, рассекая капли дождя. И началась вторая часть боя. Совсем иная. Если до этого это была игра в кошки-мышки с невидимой кошкой, то теперь это был танец двух смертоносных вихрей. Они сошлись в центре арены, и звон стали стал непрерывным, оглушительным аккомпанементом к шуму дождя. Искры, теперь уже не синие, а белые и желтые, высекались при каждом ударе, освещая на мгновение их лица — сосредоточенное, влажное от воды лицо Хэлла и гладкую, непроницаемую поверхность шлема его противницы. Она была невероятно быстра и технична. Каждый ее удар был точен и смертелен. Но Хэлл теперь не оборонялся. Он парировал, контратаковал, заставлял ее отступать. Он видел ее стиль, ее привычки, ее небольшие, едва уловимые задержки перед особенно сложными приемами. Он учил ее, ведя по заранее продуманной схеме, заставляя повторять одни и те же связки, наступать на одни и те же грабли. И она, увлеченная азартом прямого противостояния, повелась. Они разошлись на мгновение, стоя в десяти метрах друг от друга, тяжело дыша. Дождь лил, стекая по их доспехам и одеждам. Зрители еле успевали вообще хоть что-либо разглядеть, скорость обоих была нечеловеческой. — Прекрасно, — вдруг сказал Хэлл, и в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то теплое, почти нежное. — Слово «прекрасна» было придумано для таких, как ты. Она вздрогнула, едва заметно. И в этот миг Хэлл совершил то, чего она не ожидала. Он не атаковал. Он сделал шаг вперед, его левая рука мелькнула — не с клинком, а пустая. В движении, слишком быстром для глаза, он не парировал ее ответный выпад, а пропустил его, позволив острию ее клинка остановиться в сантиметре от своего горла. В то же время его рука коснулась ее шлема в области виска. Раздался тихий щелчок — не магический, а механический. Защелка. И он сорвал шлем. Под ним открылось лицо. Молодое, с яркой, привлекательной внешностью, сочетавшей нечеловеческую, демоническую остроту черт и бледную, аристократическую красоту. Длинные мокрые красные волосы рассыпались по плечам. Большие, выразительные глаза, еще секунду назад полные боевого азарта, теперь смотрели на него в растерянном изумлении. Это была Амелия. Его Амелия… Хэлл смотрел ей прямо в глаза, его собственный клинок был опущен. — Амелия, — произнес он тихо, и одно это слово прозвучало как приговор и как величайшая нежность. На ее губах дрогнуло, а затем расцвела ослепительная, детская улыбка, сметающая всю суровость воина. — Ты… ты понял! — воскликнула она, и в ее голосе звенела чистая, ничем не сдержанная радость. Трибуны онемели. Они видели, как два смертоносных противника замерли в странной, интимной близости. Видели, как таинственная «Смертоносная Тень» превратилась в улыбающуюся девушку. Видели, как Хэлл, только что бывший воплощением хладнокровного убийцы, смотрит на нее с такой мягкостью, которая казалась совершенно неуместной на этом поле боя. — Было сложно, — сказал он, все еще не отводя взгляда. — Ты хорошо скрывала знакомые приемы. Но ветерок, твои волосы… и эта манера в решающий момент бить не для убийства, а для победы… Сердце подсказало. Оно стало биться так, как билось только рядом с тобой. Амелия засмеялась, коротко и счастливо. И затем, не думая о трибунах, о турнире, о чем бы то ни было, она поцеловала его. Это был не страстный, а нежный, долгожданный, искренний поцелуй, полный пяти лет разлуки и обретенного понимания. На арене повисла оглушительная тишина, которую через секунду взорвал безумный, противоречивый гул. Крики недоумения, возмущения, разочарования и восторга слились в какофонию. Амелия оторвалась, ее глаза сияли. Она посмотрела на Хэлла, затем обернулась к растерянному глашатаю и крикнула, вложив в голос магию, чтобы ее услышали все: — Я сдаюсь! Ее слова прозвучали как последний аккорд безумной симфонии. Глашатай, побледнев и перепугавшись, посмотрел на судей, те в замешательстве перешептывались, а затем кивнули. — По… победа присуждается… Хэллу! — выкрикнул глашатай, его голос дрожал. Но Хэлл и Амелия уже не слушали. Взявшись за руки, они повернулись и пошли прочь с арены, сквозь стену дождя, оставляя за собой море шума, тысячи вопросов и начало новой, еще более невероятной легенды. Полуфинал был окончен. Но настоящая история только начиналась. В Королевской ложе воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь эхом рева толпы. Король Эдвард II смотрел вслед уходящим фигурам, его лицо выражало смесь глубокого изумления и растущей тревоги. Пальцы в перчатках снова сомкнулись вокруг рубинового кольца, на этот раз так крепко, что костяшки побелели. Дарвис, его советник, первый нарушил молчание, его обычно бесстрастный голос дрогнул: — Ваше величество… Это… Они знакомы. Более чем знакомы. Это меняет всё. «Тёмная лошадка» работала на него. Или с ним. Вместе они… — Молчи, Дарвис, — тихо, но с такой ледяной интонацией, что советник мгновенно замолчал, оборвал его король. Его взгляд был прикован к тому месту, где Хэлл и Амелия направлялись к тоннелю. — Это меняет не всё. Это переворачивает доску с фигурами. Турнир… политика… баланс сил… Всё это теперь прах. У нас на арене только что не просто сражались. Там воссоединились. И сила этой связи… — Он медленно повернулся к Алисе. — Генерал? Ваше мнение? Алиса Аркхолд не ответила. Она всё ещё сидела, откинувшись в кресле, но её поза была теперь подобна сжатую пружине. Всё её внимание, вся её ледяная сущность была сосредоточена не на арене, не на короле, а на чём-то внутри неё самой. Её лицо, обычно бесстрастная маска, было искажено внутренней борьбой таких интенсивных эмоций, что даже король на мгновение отступил. Она видела не просто поцелуй. Она видела истину. Ту самую, которую искала всю свою скучающую, холодную жизнь. Не мастерство, не грубую силу, не магический артефакт. А связь. Абсолютную, безоговорочную, преображающую связь между двумя существами, каждое из которых по отдельности было чудовищем. В их взгляде, в том простом, нежном жесте было больше силы, чем во всех её ледяных бурях, вместе взятых. Это была сила, которая не нуждалась в доказывании, в подчинении, в страхе. Она просто была. И это зрелище не разожгло в ней злобы. Оно пробудило нечто иное — жгучую, невыносимую жажду, переходящую в зависть. Не обладать Хэллом. Нет. Не сейчас. Жажду — разорвать эту связь, бросить ей вызов. Сильнее этой тёплой, уязвимой человечности, которую она в тот миг одновременно презирала и отчаянно хотела. Она встала. Движение было плавным, но в нём чувствовалась такая сконцентрированная энергия, что воздух в ложе словно сгустился. Она надела свою фуражку, тень козырька полностью скрыла её глаза, оставив видимыми лишь сжатые, бледные губы. — Генерал? — повторил король, и в его голосе прозвучала редкая для него неуверенность. Алиса обернулась к нему. Не к лицу — её взгляд был направлен куда-то в сторону его плеча, будто он, король Вифанции, был теперь не более чем мебелью, фоном для бушующей в ней бури. Она ничего не сказала. Лишь позволила себе короткую, беззвучную ухмылку — оскал волчицы, уловившей наконец долгожданный запах крови. Не крови врага. Крови настоящей битвы. Битвы за то, что, как она теперь с ясностью осознала, для него значило всё. Затем она развернулась и вышла из ложи. Не спеша, не хлопая дверью. Она просто ушла, оставив за собой не ледяной шлейф, а ощущение вакуума, который она унесла с собой, — вакуума тишины, недоумения и нависшей над всем турниром новой, куда более личной и опасной грозы. Король Эдвард долго смотрел на захлопнувшуюся дверь, прежде чем медленно опустился в своё кресло. — Найди её, Дарвис, — тихо сказал он. — Узнай, куда ушёл Хэлл. И проследи, чтобы между ним и генералом до финала не было… «контакта». — Продолжил Эдвард II, намекая на битву. — Настолько, насколько это возможно. — Вы думаете, она пойдёт за ним сейчас? — Я думаю, — король закрыл глаза, — что мы только что видели, как одна стихийная беда призналась в любви другой. А третья, самая непредсказуемая, только что решила, что хочет эту любовь уничтожить, а остатки забрать и переварить. Финал этого турнира уже не имеет значения. Теперь всё будет решаться в тени арены.

***

Выйдя из шумного тоннеля под трибунами в прохладную полутьму подсобных помещений арены, Хэлл и Амелия на мгновение остановились. Гул толпы был теперь приглушён толстыми стенами, и здесь царила почти нереальная тишина, нарушаемая лишь их дыханием и мерным падением капель с мокрых одежд. Не говоря ни слова, движимые одним порывом, они обнялись. Это были не страстные, а крепкие, долгие обнимания, в которых было всё: и пятилетняя разлука, и напряжение боя, и огромное, невысказанное облегчение от того, что они снова вместе. Они разъединились, но продолжали держаться за руки, будто боясь, что это видение рассыплется. Хэлл окинул её броню оценивающим взглядом. — Кстати говоря… Откуда эта игрушка? — Лабиринт, — коротко ответила Амелия, проводя рукой по груди. — Тот самый, где мы нашли чертежи и… встретили того, кто ждал. Помнишь, как много там разных проходов было? Я туда вернулась позже. Там была не комната, а целая мастерская. И вот эта штуковина висела на манекене, там еще много чего было, но большинство изделий проржавело или превратилось в труху. После этих слов, Амелия протянула руку вперед, ладонью вверх. Броня стала складываться, постепенно оголяя тело девушки, оставив на ней лишь ее собственную, довольно дерзкую и вызывающую одежду. После недолгого процесса, в ее руке остался лишь небольшой куб, с размером сторон около двадцати сантиметров. — Удобно, однако. И сколько ещё заряда? Амелия пожала плечами, и её лицо омрачилось. — Я не жалела её от слова совсем. Думаю, после сегодняшнего… минут на десять, не больше. А зарядить… — она вздохнула, — никак. Такие вещи чаще всего одноразовые. Дорогие, редкие, но расходники. В нашем мире только легендарное оружие, словно живое, само восполнять свою ману. Как та твоя… будущая катана, для которой нужен дух стихии. Хэлл согласно кивнул, его взгляд стал отстранённым, аналитическим. — Именно об этом и говорил Дракон. Дух — это не просто клинок. Это сердце. Источник. Эта броня — лишь красивый, могущественный протез. А нам нужна настоящая конечность. Но хватит об артефактах. — Он потянул её за руку к выходу на улицу. — Пять лет, Амелия. Ты даже писем нормальных не писала, одни отчёты. Давай найдём тихое место, поедим и поговорим по душам. Они вышли на оживлённую улицу, ведущую от Арены к центру Берселя. Город бурлил, переваривая только что увиденное. Обрывки разговоров доносились из толпы: «...поцеловались, представляешь? Прямо на арене!», «...это какой-то сговор! Турнир скомпрометирован!», «...а я говорил, что у «Тени» фигура не мужская!». Хэлл и Амелия, не обращая внимания, двигались против потока зевак, ищущих новые зрелища. По пути к небольшому, уютному кафе на одной из боковых улочек они прошли мимо двух шатающихся мужчин, от которых пахло дешёвым самогоном и потом. — Ты купил выпивку? — сипло спросил один, хватаясь за стену. — Купил, — буркнул второй, роясь в потрёпанной сумке. — И себе, и мне? — И себе, и мне… Кто-то над ними хихикал, кто-то старался не обращать на них внимания, а кто-то с явным презрением смотрел на не самую приятную картину столицы. У входа в кафе, пока они выбирали столик на летней террасе, под навесом от накрапывающего уже другого, обычного дождя, мимо них пробегал спор немолодой пары. — Я просто не понимаю мужчин! — с обидой в голосе говорила женщина в ярком платье. — Почему вы вечно выбираете молодых, неопытных? Словно боитесь чего-то настоящего! Мужчина, её спутник, пожимал плечами, глядя куда-то в сторону. — Может, потому что девушек берут ещё милыми щеночками, а брать в дом взрослую суку, не зная её повадок — очень опасно. Всё просто. Женщина ахнула от возмущения и, топнув ногой, тут же врезала ему пощёчину, а после ушла, не сказав ни слова. Мужчина, тяжко вздохнув, поплёлся за ней. Хэлл и Амелия молча переглянулись. В его взгляде читалась знакомая ей усталая ирония от всего этого человеческого театра. Они заказали чай и что-нибудь сладкое. Когда официантка ушла, воцарилась пауза, наполненная звуками города и тихим шорохом дождя по навесу. — Итак, академия, — начала Амелия, снимая с плеч лёгкий плащ, наброшенный поверх блузки. — Помнится в письмах ты упоминал о встрече со «Снежной королевой». Кем она является, помимо того, что это «живая легенда». Враг она или нет? Хэлл откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстранённым. — Алиса Аркхолд… Она прознала обо мне ещё при моем поступлении. А на церемонии посвящения… — он усмехнулся без веселья, — выбрала меня своим подопечным. Публично. Насмешка над всеми правилами, вызов системе и лично мне. Её цель с самого начала была не учить, а выращивать себе достойного противника. Или союзника. Чтобы развеять скуку. — И что же ты ей ответил? — спросила Амелия, её глаза сузились. В её голосе не было ревности, только холодная аналитика и тень беспокойства. — Я принял вызов. Не как щенок, жаждущий одобрения, а как… игрок, получивший неожиданный, но потенциально полезный козырь. Она — ураган. Но ураганом можно управлять, если знать его природу. Или использовать его силу, чтобы снести что-то ненужное. — А какая она? Как личность? Мог бы стать ли ты ее партнером, не только в спаррингах? — Амелия задала вопрос прямо, глядя ему в глаза, словно прощупывая почву, проверяя то, что изменил ли Хэлл свое мнение. Хэлл задумался, разглядывая кружащиеся в чашке чая листья. — Она… стихия, — наконец сказал он, подбирая слова. — Её характер — стихия. Она может быть таким долгожданным, приятным холодным ветерком в жаркое лето, а может быть смертельной морозной стужей, которая вымораживает душу. И маневрировать между её желаниями и настроением — это… выматывает. Да, она может стать врагом… И врагом беспощадным. Но быть с ней?.. — Он посмотрел на Амелию, и в его глазах появилась та самая теплота, которую она видела на арене. — Возможно. — Решительно ответил Хэлл. — Она… Как бы так сказать?.. Интересна. Завораживает. Разжигает искру во мне. Она может быть разной, непостоянной. За такой интересно наблюдать, а учитывая, что такая как она редко может искренне улыбаться, каждая такая улыбка на ее лице дороже золота. Ты думаешь, что смог осчастливить ее, что согревает и тебя самого. Амелия молчала, затем её губы тронула едва заметная улыбка. — Все такой же прямолинеен и честен, как с собой, так и с другими. Но все равно изменился. Раньше, когда мы путешествовали, ты смотрел на меня как на инструмент, на сильного союзника. Никакого… влечения. А сегодня на арене, когда я тебя поцеловала… ты ответил. И не для виду. Хэлл рассмеялся, коротко и искренне. — Личность у меня, скажем так, зрелая о-очень давно... А вот тело — оно молодое. И только сейчас, видимо, окончательно догнало по темпераменту тот древний разум, что в нём сидит. Плюс пять лет тоски по единственному человеку, которому можно доверять без оглядки. Это сильный катализатор. Их разговор прервала официантка, принесшая заказ: два пузатых чайника, фарфоровые чашки и тарелочку с воздушными безе. Когда они снова остались одни, Амелия потянулась за сахаром, и движение заставило короткую юбку подняться ещё выше. — Тебе не кажется, что юбка слишком короткая? — вдруг спросил Хэлл, делая глоток чая. Амелия посмотрела на него, потом на свои бёдра, и её глаза хитро блеснули. — Нет, не кажется. Она короткая. А что? Хэлл улыбнулся, и в его улыбке появился тот самый, знакомый ей по редким моментам безмятежности, озорной огонёк. — Да вот, думаю, сейчас все мужчины этого города мне завидуют. Амелия фыркнула, но щёки её слегка порозовели. Она отломила кусочек безе и, помолчав, спросила серьёзнее: — Что дальше? Финал. Алиса. Она не отстанет. — Дальше, — сказал он, становясь собранным, деловым, — мы закончим чай. Пойдём в таверну, где я остановился. Обсудим детали поселения, что ты построила за эти годы. А после… после будет финал. И у меня есть мысль, как сделать его полезным для нас, даже если я проиграю. Надо будет предложить перед боем Алисе сделку, от которой она не сможет отказаться. Амелия положила свою руку поверх его. Её пальцы были прохладными. В её глазах горела не просто преданность. Горело понимание, соучастие и та самая «родственная тьма», которую они нашли друг в друге в самом начале. И в этот момент, под далёкий гул праздного города, они были не беглецами и не заговорщиками, а просто двумя людьми, нашедшими в этом жестоком мире свою единственную, нерушимую точку опоры. Тишина их столика была нарушена не шагами, а самим присутствием. Холодным, плотным, как внезапный морозный фронт. — Какая картина. Почти тошнотворная. Алиса Аркхолд стояла в проёме, ведущем с улицы на террасу кафе. Её не было видно в толпе секунду назад — она просто материализовалась, будто выйдя из иного измерения. На ней всё тот же чёрный офицерский сюртук, фуражка была чуть сдвинута набок, открывая холодный, оценивающий взгляд. Она не смотрела на Амелию. Её ледяные голубые глаза были прикованы к Хэллу, впиваясь в него словно хищник, высматривающий единственную уязвимость в шкуре равного. Хэлл не вздрогнул. Он медленно отпил из чашки, поставил её на блюдце с тихим звоном и лишь затем поднял взгляд. — Генерал. Как я и предполагал. Проходите, присоединяйтесь. Или вы просто пришли полюбоваться на «предсказуемую слабость»? Алиса позволила себе тонкую, безрадостную улыбку. Она сделала несколько неспешных шагов и опустилась на свободный стул у их столика, не спрашивая разрешения. Её движения были отточенными, полными неоспоримой власти. — «Слабость» — это громко сказано. Я бы назвала это… интересной переменной. Которая, впрочем, всё расставляет по местам. Всё объясняет. — Её взгляд скользнул по Амелии, быстрый, как удар лезвия, и вернулся к Хэллу. — Ты не просто скрывал силу. Ты скрывал причину. Мотивацию. Всё это время у тебя был якорь. Очень мило. — Якорь держит корабль на месте, — парировал Хэлл, его голос был ровен, но в нём появилась стальная твёрдость. — А также не даёт ему разбиться о скалы во время шторма. Вы, как опытный стратег, должны это ценить. — Я ценю силу, которая не зависит от якорей, — отрезала Алиса. — Силу, которая сама является и бурей, и скалой. Но что сделано, то сделано. Ты вышел в финал. Твоя «тёмная лошадка» оказалась твоей ручной пантерой. Интрига испорчена. Но цель осталась. Скоро мы сойдёмся в схватке. И я получу то, что хочу. — А что именно вы хотите, генерал? — вступила в разговор Амелия. Её голос звучал тихо, но в нём не было ни капли подобострастия, только холодная аналитика, зеркалящая тон самой Алисы. — Просто бой? Чтобы доказать, что вы сильнее? У вас уже есть титул победителя турнира. У вас есть слава сильнейшего мага поколения. Чего ещё? Алиса наконец повернула голову к ней, изучающе. — Чувства, — сказала она просто, как констатирует погоду. — Я хочу чувствовать. Забыть эту вечную, грызущую скуку. Холодные цифры маны, предсказуемые победы, покорные взгляды… Этот белый шум. А он, — она кивнула на Хэлла, — не белый шум. Он диссонанс. И я хочу либо заглушить его, либо… сделать частью своей симфонии. На своих условиях. Хэлл внимательно слушал, его пальцы перебирали ручку чашки. — Ваши условия, как я понимаю, подразумевают моё подчинение. Статус «интересной вещи» в вашей коллекции «трофеев». — Это было бы логично, — согласилась Алиса, и в её глазах вспыхнул знакомый, опасный азарт. — Но после сегодняшнего… Я готова рассматривать и другие варианты. Ты показал, что можешь быть не просто вещью. Ты можешь быть… вызовом. А вызовы нужно либо ломать, либо… овладевать ими полностью. В воздухе повисло напряжение, густое и тяжёлое. Хэлл откинулся на спинку стула, словно взвешивая что-то. — Давай устроим пари, — произнёс он наконец. Голос его был тихим, но каждое слово падало, как отчеканенная монета. — Ты достаточно азартна, чтобы согласиться. Только вот ты ведь не согласишься на мелкие ставки, поэтому я поставлю на кон всё, что у меня есть. Точнее, все то, что для тебя будет ценнее всего от меня. Алиса приподняла бровь, её интерес был явно разожжён. — Говори. — Если я выиграю, — продолжил Хэлл, глядя ей прямо в глаза, — ты больше не будешь иметь на меня никаких видов. Никаких подвохов, никакого давления. Ты получишь то, что так долго ждала — бой со мной на полную силу. И на этом всё закончится. Ты оставишь в покое меня и… — он сделал едва заметную паузу, — безопасность тех, кто мне дорог. Безопасность близких мне людей — для меня это важно. — А если выиграю я? — спросила Алиса, её губы тронула усмешка. — Тогда я стану твоим. Полностью. Сделаю всё, что прикажешь. Хоть стану верной псиной. Хоть ноги твои буду вылизывать. — В его голосе не было ни капли самоуничижения, только холодная, расчётливая решимость. — Мне плевать на себя. Главное — безопасность того, чем я дорожу. Если ты гарантируешь, что не тронешь людей, которые мне дороги, в случае моего поражения. Алиса замерла, изучая его. В её глазах мелькали искорки — смесь презрения, восхищения и того самого, желанного азарта. — Как предсказуемо, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал почти с сожалением. — Любовь… Это самая предсказуемая слабость. Ты только что сам надел на себя ошейник и протянул мне поводок. И всё ради нескольких… щеночка. В её восприятии «люди, которые мне дороги» свелись к одной-единственной фигуре — Амелии, сидящей рядом. Она слышала не слова Хэлла, а то, что хотела услышать: его слабость, его уязвимое место. Мысль о том, что за ним может стоять нечто большее — его труды — поселение, сообщники, целый мир, сохранить свободу и устои которого, были в приоритете, — даже не мелькнула в её сознании, ослеплённом поиском простой, красивой точки давления. — Значит, ты никогда не любил, — вдруг тихо, но чётко сказала Амелия. Её слова прозвучали не как выпад. — А лишь говорил, что был влюблён всю свою жизнь в одну и ту же девушку в прошлом. Алиса медленно перевела на неё взгляд. В её глазах не было гнева, лишь холодное, бездонное недоумение. — Почему же? — парировал Хэлл. — Иначе как, по-твоему, я бы усвоил этот урок? В любви полно силы, но вот слабость, которую она с собой может принести — это самая страшная боль, которую может узнать влюбленный. Между женщинами повисла тишина, полная взаимного непонимания, разделённая пропастью абсолютно разного опыта. Алиса говорила об уроке стратегии, о слабости, которую нужно устранить, а Хэлл это подтверждал, не заступаясь за свою пассию, что еще больше удивляло Алису. Амелия — о том, что является источником силы. Алиса отвернулась от неё, снова к Хэллу. Её решение было уже принято. Ставка была безумной, унизительной для него и невероятно соблазнительной для неё. Получить его не просто как рассеивателя скуки, а как собственность? Полную власть над тем, кто только что издевательски посмел говорить с ней на равных. Это был вызов, сравнимый по остроте с самим боем. — Хорошо, — сказала она, и в этом слове прозвучала окончательность. — Пари принято. Скоро на арене мы узнаем, кому принадлежит твоя воля. И твоя… преданность. — Она встала, поправила фуражку. — Наслаждайтесь последними своими вечерами, ибо скоро их не станет. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла тем же беззвучным, уверенным шагом, растворившись в вечерней толпе так же внезапно, как и появилась. На террасе снова воцарилась тишина. Хэлл тяжело выдохнул. — Она не поняла, — сказал он тихо. — Она думает, что речь только о тебе. — Тем лучше, — отозвалась Амелия. Её рука нашла его под столом. — Это даёт нам время. И рычаг. Ты уверен в этом, Хэлл? Ставить на кон… себя? Он посмотрел на неё, и в его глазах не было ни тени сомнения. — Я страхую самое ценное. Ценой, которую готов заплатить. Это и есть метод кнута и пряника, только в масштабе одной, очень капризной и могущественной особы. Она получит свой бой. А мы… мы получим гарантию. Возможно, временную, но крепкую. А теперь, — он встал, откинув на стул несколько монет для оплаты, — пойдём. У меня снята комната неподалёку. Нам нужно обсудить… кое-что ещё. В его взгляде, когда он произнёс последние слова, промелькнуло что-то тёплое, не свойственное обычно холодному расчётливому Хэллу. Что-то, что заставило Амелию слегка улыбнуться в ответ. Они вышли из кафе, оставив позади пустые чашки, обрывки чужих разговоров и тяжёлое, невысказанное напряжение от только что заключённой сделки с ледяной стихией. Ночь, что наступала над Берселем, обещала быть долгой. И для кого-то — по истине долгожданной.

***

Комната в таверне «Три мачты» была скромной, но чистой. Одно окно с видом на задний двор, где тихо ржала запряжённая телега, простая деревянная кровать, стол, стул и медный таз для умывания. Сюда не доносился шум главных улиц, только приглушённые голоса из общего зала внизу да скрип половиц. Как только дверь закрылась, Амелия, наконец, сбросила плащ. Она стояла посреди комнаты в тусклом свете масляной лампы, она выглядела не грозным воином, а уставшей, невероятно красивой девушкой. Она повернулась к Хэллу, который прислонился к двери, наблюдая за ней. — Ну? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуверенная нотка. — Не заметил ничего нового? Или… странного? Хэлл прищурился, изучая её. Он скользнул взглядом по её лицу, волосам, плечам, фигуре… За пять лет в академии он видел сотни лиц — надменных, глупых, умных, красивых. Он читал в них намерения, страх, ложь. Но сейчас он искал что-то конкретное, и не находил. — Ты стала ещё красивее, — сказал он наконец, честно. — В глазах появилось больше… спокойствия. Уверенности. Но что-то новое? — Он покачал головой. — Нет. Ты всегда была совершенством в моих глазах, Амелия. Что я должен был увидеть? Она улыбнулась, но это была грустная, немного торжествующая улыбка. Она подняла руку и провела пальцами по своему виску, там, где раньше, в самые первые дни их знакомства, из густых тёмных волос слегка проглядывали рога. Затем она провела ладонью вдоль своего позвоночника, где когда-то, под иллюзиями и одеждой, прятался тонкий, цепкий хвост. — Их нет, — просто сказала она. — Ни рогов, ни хвоста. Иллюзии больше не нужны. Я… эволюционировала. Кровь демона, что течёт во мне, дала эту возможность. Чем сильнее я становилась, тем больше мой облик… упрощался. Приближался к человеческому. Теперь я полностью похожа на человека. Снаружи. Хэлл замер, его аналитический ум, всегда жаждавший разгадок, мгновенно сложил факты в единую картину. Он оттолкнулся от двери, его глаза загорелись интересом, далёким от любовного, но от этого не менее жарким. — Точка равновесия… — прошептал он. — Биологическое стремление к оптимальной форме. Каны эволюционируют поколениями, что занимает кучу времени. Поэтому на континенте нет разумных обезьян — они все уже стали людьми, вершиной эволюционной цепи этого мира. А демоны… демоны эволюционируют через силу. Растут в мощи, и их тело, их облик меняется, стремясь к той же цели — человеческому воплощению. Но не в силе. В остальном они все также остаются демонами. Амелия кивнула, медленно расстёгивая первые застёжки на груди своей верхней одежде. — Теперь мне не нужно тратить силы на маскировку. Амелия, постепенно стала снимать с себя одежду, которая мягко падала на пол, формируя небольшую кучу. Медленно, заигрывая, на ней все меньше становилось одежды, которой и так было не то, чтобы много. И, наконец, она стояла перед ним такой, какой он никогда ее не видел раньше. Её тело было безупречным, сильным, женственным, освещённым тёплым светом лампы. И абсолютно человеческим. Но в её глазах, в самой её позе — в гордой линии шеи, в расслабленных, но готовых в любой миг сжаться мышцах плеч — горела та самая, знакомая ему «родственная душа». Сила, принявшая новую, совершенную форму. Хэлл задохнулся. Не от вожделения — хотя оно, тлеющее все эти годы, вспыхнуло ярким пламенем, — а от осознания. Перед ним было самое близкое и самое невероятное существо во всей его долгой жизни. Она была его Амелией. И в то же время — новой, незнакомой в этой своей абсолютной, уязвимой человечности. — Знаешь, какое худшее сексуальное извращение? — вдруг спросил он, его голос стал низким, хриповатым. Амелия, уже подходя к кровати, остановилась и вопросительно посмотрела. В её взгляде читалось любопытство и та хитрая искорка, которую он так любил. Хэлл снял свою футболку, его движения были медленными, полными намерения. — Воздержание. Она рассмеялась, коротко и счастливо, и это был самый искренний звук за весь вечер. Но смех быстро сменился выражением серьёзности, почти благоговения. Она подошла к нему, не как соблазнительница, а как исследователь, впервые получивший доступ к святыне. Её пальцы, прохладные и удивительно нежные, коснулись его тела. Их связь была выкована не в постели, а в грязи и крови Тёмного Леса, в совместной борьбе за каждый шаг, каждую каплю воды, каждую секунду жизни. И теперь, когда борьба на время отступила, обнажилась её основа — абсолютное, немое доверие. Она потянула его к кровати, и они упали на простыни, запутавшись в конечностях и поцелуях. Это не было стремительным натиском. Это было медленное, почти ритуальное изучение. Хэлл касался её, как слепой, читающий давно забытый, но дорогой текст. Каждый изгиб ключицы, упругость груди. Его губы скользили по её коже, находя те места, что заставляли её вздрагивать и издавать тихие, сдавленные звуки, похожие на стоны и на смех одновременно. Амелия, в свою очередь, вела себя не как опытная соблазнительница-суккуб, а как ученица, впервые открывающая для себя не магию, а простую человеческую близость. Её прикосновения были неуверенными, потом настойчивыми, потом снова робкими. Она изучала реакцию его тела на каждое своё движение, и в её глазах горел не демонический голод, а чистое, жадное любопытство и та самая преданность, что всегда была её сутью. Когда наконец не осталось преград, они замерли, глядя друг другу в глаза. В его — зелёных, как лесная чаща, — читалась вековая усталость и обретённый наконец покой. В её — алых, несущих в себе глубину иных миров — отражалась трепетная надежда и полная самоотдача. — Я обещал, — тихо сказал он, сдвигая с её лица прядь красных волос. — А я всегда верила, — ответила она, обвивая его шею руками. Больше слов не было. Они растворились в движении, которое было одновременно и древним, как сам мир, и совершенно новым, как их обретённая форма. Это не была яростная страсть, сметающая всё на своём пути. Это было глубокое, синхронное плавание в океане ощущений, где каждый вздох, каждый стон, каждый спазм мышц был частью диалога, более откровенного, чем любые слова. Он чувствовал, как в ней бушует её истинная природа — магия суккуба, жаждущая энергии, инстинкт вампира, ищущий близости, сила демона, требующая выхода. Но поверх всего этого — человеческая нежность, направленная только на него. И она чувствовала в нём не просто мужчину, а целую вселенную: холодный разум, ярость воина, груз бессчётных прошлых жизней и ту самую, теплую, хрупкую искру настоящего, которая тянулась только к ней. Их кульминация наступила не как взрыв, а как тихий, полный взаимопонимания выдох. Волна, накрывшая их, была не разрушительной, а объединяющей. Они лежали, сплетённые воедино, тяжёлое дыхание постепенно выравниваясь, слушая, как бьются в унисон два сердца — одно древнее и уставшее, другое молодое и полное надежды. Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавеску, рисовал серебристые узоры на их коже. Амелия положила голову ему на грудь, её рука лежала на его животе, пальцы слегка перебирали, будто проверяя, что он всё ещё здесь, реальный. — Значит, так это и происходит, — прошептала она в тишине. — Что? — его голос был хриплым от усталости и переполнявших чувств. — Закладка нового начала. Самого важного. Он не ответил. Просто обнял её крепче, прижав к себе. За окном Берсель гудел, жил своей жизнью — полной пороков, интриг и мелких страстей. А здесь, в этой тихой комнате, родилось нечто совершенно иное. Не политический союз, не магический контракт. Просто обещание, данное когда-то давно, и вера, пронесённая через годы, наконец-то материализовавшиеся в тепле двух тел и в тишине, полной безмятежности, которая была дороже любой короны. Скоро финал. Скоро будет битва, пари, ледяная ярость Алисы Аркхолд и очередная игра на выживание. Но эта ночь принадлежала только им. И в её тишине уже зрел зародыш будущего — будущего, которое они построят вместе, каким бы жестоким ни был окружающий их мир.

***

Тэний 14, 1123 год IV эры (II новая эра) Великая Арена, город Берсель,

что в Королевстве Вифанция

Боль пришла не как удар, а как медленное, неумолимое давление. Хэлл проснулся от ощущения, будто череп его медленно наполнялся расплавленным свинцом. Он не крикнул сразу — лишь издал сдавленный стон, пытаясь поднять руку к голове. Мышцы не слушались. Затем нахлынули воспоминания. Не обрывки, не туманные образы. Цельные, кристально ясные, невыносимо яркие сцены. Тысячи, десятки тысяч жизней, спрессованные в один ослепляющий миг. Он видел её. Милу. Не силуэт, не смутное чувство. Он видел каждый поворот её головы, каждую улыбку, оттенок глаз при разном свете, звук её смеха — десятки тысяч вариаций одного и того же, самого важного в бесконечности, лица. Это был не поток информации. Это было падение в океан, где каждая капля была прожитым мгновением с ней. Его человеческий мозг, этот хрупкий биологический процессор, сгенерированный за пятнадцать лет в этом мире, захлебнулся. Защитный барьер — тот самый, что годами удерживал этот океан за стеной психологического льда, — дал трещину и рухнул под невыносимой нагрузкой. Он не бился в конвульсиях. Его тело напряглось в одну дугу, каждая мышца окаменела. Из горла вырвался хриплый, беззвучный вопль агонии, не физической, а метафизической — агонии разума, пытающегося вместить невместимое. — Хэлл! Хэлл, что с тобой?! Голос доносился сквозь гул в ушах, как сквозь толщу воды. Он почувствовал прикосновения — панические, трясущиеся руки на его плечах, лице, груди. Мгновение, длившееся вечность, начало отступать. Свинцовая тяжесть сменилась огненной, пульсирующей болью в висках. Видения рассеялись, оставив после себя не пустоту, а… ясность. Чудовищную, болезненную ясность. Он помнил. Всё. Каждую жизнь с Милой. Но теперь эти воспоминания лежали не в активном сознании, а где-то глубже, как запечатанный, но теперь описанный архив. Боль была ценой за доступ к оглавлению. Он медленно открыл глаза. Мир плыл, двоился, но постепенно фокусировался на лице, склонившемся над ним. На лице Амелии. Её глаза были расширены от ужаса, щёки мокрые от слёз, длинные рыжие волосы прилипли ко лбу и плечам. Она была голая, но в её позе не было и тени стыда или соблазна — только голая, первобытная тревога. Такой — абсолютно беззащитной, не воительницы, не демоницы, а просто испуганной девушки — такой он ее видит впервые. — Амелия, — его собственный голос прозвучал чужим, скрипучим, как ржавые петли. — Тише… пожалуйста. Не кричи. Она тут же замерла, её пальцы впились в его плечи, но не тряслись больше. Она просто смотрела, ловя каждый признак в его глазах. Он закрыл веки, давясь волной тошноты и абсолютной, костной усталости. Он чувствовал себя так, будто его душу вывернули наизнанку, пропустили через мясорубку и впихнули обратно, не глядя. Через несколько минут, когда боль стала терпимым тупым гулом, а дыхание выровнялось, он снова посмотрел на неё. Она теперь лежала рядом, прижавшись всем телом, её голова покоилась на его плече, рука обнимала за грудь, как будто пыталась физически удержать его в этом мире. — Амелия, — повторил он уже чуть твёрже. — Да. Я здесь. — Сколько… сколько времени я был в таком состоянии? — Больше часа. Ты… ты был как не здесь. Дышал, но задыхался. Смотрел, но не видел. Я думала… — её голос дрогнул, и она прижалась к нему сильнее. Час. Для него это был миг. Миг падения в бездну. — Воспоминания, — прошептал он. — Все, сразу. О ней. О Миле. Обо всех жизнях… Мой мозг… не справился. — Но почему? Почему сейчас? — её вопрос висел в воздухе, и в нём уже читался догадывающийся, полный вины ответ. Хэлл задумался, заставляя свой измотанный мозг работать. — Барьер, — тихо сказал он. — Всю мою жизнь здесь… думаю у меня был какой-то барьер. Возможно, сама вселенная огородила меня от моих же воспоминаний… Он отсекал лишнее, чтобы я мог функционировать. А сейчас… либо он дал трещину, либо его не стало. Что-то его сломало. Ослабило фундамент до критической точки, и он рухнул под всей тяжесть моих воспоминаний. Он почувствовал, как она вся напряглась. — Это… это я. Я забрала у тебя слишком много жизненной энергии. Я не контролировала… Было так… Я просто отпустила всё. Все инстинкты, всё своё нутро. И это сработало против тебя. — Её голос сорвался на шёпот, полный самоедства. Хэлл повернул голову, с трудом, и посмотрел ей в глаза. В них не было упрёка. Только усталость и… странное, новое понимание. — Ты ни в чём не виновата. Мы оба не знали. Мы не знали, где предел, где та черта, за которой моя защита ломается. Мы вообще не знали о ее существовании. Да, я помнил свою прошлую, последнюю жизнь также, как это бы помнил любой человек. Но от куда нам было знать, что… Возможно, моя душа, личность, память, сплетены в единое целое и поэтому произошло то, что произошло. Теперь мы её знаем. Это не трагедия, Амелия. Это открытие. Дорогое, болезненное, но открытие. Значит, у моей «прочности» есть предел. И этот предел — ты. — Но я навредила тебе! — в её глазах снова блеснули слёзы. — Мои способности… они сработали сами. Я суккуб. Я питаюсь этим. И вчера… вчера это было прекрасно. Не для выживания. А для… для нас. И я так увлеклась и получила такое… — она замолчала, смущённо отводя взгляд. — Двойное удовольствие? — уловил он её мысль. Его губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — От близости и от самой энергии. Повезло тебе. — Хэлл! — она взглянула на него с укором, но в нём уже не было паники, а лишь привычное для неё сочетание заботы и лёгкого раздражения. — Происходит такое, а ты… — А я жив, — закончил он за неё. — Уставший, как после десяти битв подряд, голова гудит, но жив. И ты рядом. И мы теперь знаем правила игры. Значит, в следующий раз будем осторожнее. Всё просто. Он видел, как её лицо менялось. Паника отступала, уступая место привычной для них динамике. Она надула губы, что выглядело одновременно нелепо и очаровательно на её обычно столь серьёзном лице. — Ты как обычно. Всегда находишь способ всё обернуть так, будто ничего страшного и не было. — А что было страшного?! — он приподнял бровь, хотя каждое движение всё ещё давалось с усилием. — Головная боль посерьёзнее обычной. Цена за доступ к библиотеке воспоминаний. Дорого, но, думаю, оно того стоило. Теперь я помню… я помню все. Он не стал объяснять, что значит это «все». Но Амелия, кажется, поняла. Она видела не боль в его глазах, а новую глубину, новую, грустную мудрость. — Знаешь… — она сказала после паузы, и в её тоне появились знакомые ему нотки игривости, смешанные с лёгким смущением. — Как ни странно, сейчас, когда ты в порядке… мои мысли… они не о том, как больше такого не допустить. — А о том, чтобы повторить вчерашнее? — угадал он. — Да, — выдохнула она, и её щёки покрылись лёгким румянцем. — Это странно. Будто внутри меня буря, и она туманит всё. Разум, чувство вины… всё. Хэлл мягко, но решительно отодвинул её и с усилием сел на кровати, прогнувшейся под ним. — Что ж, буре придётся потерпеть, — сказал он, уже вставая и натягивая штаны. — Учись ей управлять. Потому что мне нужно восстановить силы. Алиса будет ждать на арене в полной боевой готовности. А после арены… после победы… — он обернулся к ней, и в его улыбке появился тот самый, редкий для него, тёплый вызов, — тогда, в Долине Мечты, ты сможешь проверить, насколько хорошо научилась сдерживать свой аппетит. — Взял и обломал романтику! — фыркнула она, но надутые щёки уже не могли скрыть ответный огонёк в её глазах. — Это не облом. Это отсрочка, — парировал он, надевая рубашку. — И кстати… ты сегодня совсем другая. Вчера ты бы поняла шутку. А сегодня ведёшь себя как… ну, как девушка, в которую впервые в жизни влюбились. Это твоя суккубья сущность так говорит? Амелия задумалась, смущённо обняв себя за плечи. — Не знаю. Возможно. Всё впервые… И чувства, и… насыщение. Мне и нравится это состояние, и немного… страшно. Я себя не узнаю. — Мне нравится, — просто сказал Хэлл, подходя и проводя рукой по её щеке. — Обе твои стороны. И ту, что режет врагов без колебаний, и эту — смущённую и жадную до жизни. Теперь одевайся. Я спущусь вниз, закажу нам завтрак. Нам обоим нужно подкрепиться. Она кивнула, и в её взгляде уже не было следов утреннего кошмара, только решимость и та самая, непоколебимая преданность. — Теперь у меня есть ещё одна причина, чтобы не проигрывать. — сказал он, уже открывая дверь. Дверь закрылась. Амелия осталась сидеть на кровати, глядя на свои руки. Она чувствовала в себе новую, странную силу — не магическую, а чисто эмоциональную. Силу, которая одновременно пугала и окрыляла. И где-то глубоко внутри, под грузом демонической наследственности и вампирского голода, зарождалось что-то совершенно новое, человеческое и хрупкое. Что-то, ради чего хотелось быть осторожнее. И сильнее.