s i x

Глухой, настойчивый, совершенно неуместный в это время, стук прозвучал. Юрин снилось что-то обрывочное и тёплое — смех, свет, чьи-то руки, музыка без начала и конца. Она перевернулась на другой бок, уткнулась лицом в подушку, вдохнула запах стирального порошка и чужого кондиционера для волос — кто-то спал рядом, перекинув на неё руку. — Пожалуйста… не сегодня… — пробормотала Соми где-то сбоку. Стук повторился. ГРОМКО. Слишком громко. Кто-то застонал в подушку, кто-то перевернулся на другой бок, надеясь, что это не к ним. В коридоре послышались шаги — быстрые, уверенные, слишком бодрые для этого часа. — Девушки, подъём, — раздался голос куратора. Слишком бодрый. Подозрительно бодрый. Юрин открыла глаза не сразу. Сначала пришло ощущение тела — тяжёлого, тёплого, ленивого. Голова гудела мягко, не больно, но так, будто в ней всё ещё звучал вчерашний смех. — Камеры включены. Через пять минут собираемся в общей зоне. Это сработало. В комнате начался хаос. Кто-то сел резко, схватившись за голову. Кто-то уронил телефон с кровати. Кто-то, не открывая глаз, потянулся за бутылкой воды и промахнулся. — Я не помню, как легла, — простонала Ханна, одна из девушек. — Я не помню, как проснулась, — отозвалась другая. Юрин села, подтянув одеяло к груди. На ней была растянутая футболка и короткие шорты, волосы спутались, под глазами — тени, которые никакой консилер не скрывал. Она огляделась. В комнате было человек восемь. Кто-то в пижаме с мультяшным принтом, кто-то в худи на голое тело, кто-то вообще в том, в чём уснул вчера на диване. Никакого глянца. Никакой подготовки. Только живые, сонные, настоящие лица. Все они уснули почти под утро из-за отработки танца для задания.  — Они издеваются, — пробормотала Ханби, натягивая носки разного цвета. — Это точно какая-то месть за вчера. — Тсс, — прошипела Соми, натягивая резинку на волосы и глядя на Юрин. В коридоре уже были камеры. Большие. Маленькие. На плечах операторов, на стабилизаторах, в углах. Девушки выходили из комнат по одной, сбивались в неровную, шумную группу. Кто-то махал рукой в камеру, кто-то закрывал лицо ладонями, кто-то просто шёл, покачиваясь, с бутылкой воды в руках. — Это какой-то челлендж, — сказала Чжона. — Я чувствую это. — Утренний, — добавил кто-то. — Самые жестокие. В общей зоне их уже ждали. Не менторы — пока нет. Только куратор и команда. Камеры двигались вокруг, ловя всё: зевки, смех, спутанные волосы, оголённые плечи, искренние реакции. Юрин поймали в моменте, когда она сидела на полу, прислонившись к кухонному шкафу, с чашкой кофе в руках, босая, с растрёпанными волосами, смеясь над чьей-то неудачной попыткой пожарить яйца. — Доброе утро, — сказал куратор, явно наслаждаясь моментом. — Сегодня мы начинаем день не в зале. Он сделал паузу. — У вас две минуты, — продолжил куратор. — Спортивная форма. Кроссовки. Выход на улицу. — КУДА?! — раздалось сразу несколько голосов. — Бег, — коротко ответил он. — Все вопросы — по дороге. Коллективный стон. На улице было прохладно. Утро только начиналось — серое небо, влажный воздух, асфальт ещё тёмный после ночи. Девушки выходили группами, сонные, зевающие, смеющиеся. Их было много. Почти все. — Я умру, — сказала кто-то вслух. — Сразу говорю. — Ты не одна, — откликнулась другая. Куратор встал перед ними, камеры полукругом.  Вы бежите пять километров, — начал он. — Маршрут отмечен. Темп — любой. Первые пять участниц, которые финишируют, — он сделал паузу, — освобождаются от утренней репетиции. Это сработало мгновенно. Сон как рукой сняло. — ЧТО?! — разом оживились несколько голосов. — Также, — добавил куратор, — вы получаете индивидуальный бонус к следующей миссии. Камера поймала лицо Юрин в этот момент. Глаза загорелись. Решительно. — На старт, — сказал куратор. — Марш. Они побежали. Сначала — неровно, сбиваясь, смеясь, кто-то почти сразу перешёл на шаг, кто-то ругался себе под нос. Камеры ехали рядом, ловили дыхание, сбитые причёски, красные щёки. Юрин бежала молча. Тело протестовало. Ноги были тяжёлыми, дыхание рвалось, в боку закололо уже на втором километре. Но она не остановилась. Ты хотела остаться? Беги. Кто-то обгонял. Кто-то отставал. Кто-то сошёл. Юрин не смотрела по сторонам. Только вперёд. Только ритм шагов. Только дыхание. Когда впереди показалась финишная отметка, она уже почти не чувствовала ног. Но она ускорилась. Ещё. И ещё. Финиш она пересекла четвёртой. Согнулась пополам, упёршись руками в колени, задыхаясь, смеясь и почти плача одновременно. Камера была рядом — слишком близко. — Четвёртая, — сказал кто-то из команды. Юрин подняла голову. На лице — усталость. Пот. Улыбка. Настоящая. Она ещё несколько секунд стояла, пытаясь отдышаться. Воздух входил в лёгкие рывками, будто не хотел слушаться. Колени дрожали, в икрах пульсировала тупая, горячая боль, футболка прилипла к спине. Она выпрямилась медленно, осторожно, как будто любое резкое движение могло закончиться тем, что она просто сядет прямо на асфальт. Но внутри было… хорошо. — Четвёртая — это всё равно круто, — сказала кто-то рядом, запыхавшись и смеясь. Юрин кивнула, не находя сил ответить. Улыбнулась — скорее себе, чем камере, которая снова была слишком близко, ловя пот, растрёпанные волосы, тяжёлое дыхание. Она знала: сегодня без утренней репетиции. И от одной этой мысли плечи словно опустились сами собой. Не нужно будет сейчас заходить в зал, когда ноги ещё не слушаются, когда тело держится только на кофе и упрямстве. Не нужно будет доказывать, что она «в порядке», когда она откровенно не в порядке. Её тело было выжато. Кофе, выпитый наспех в общей зоне, глушил голод, но не давал настоящей энергии. Внутри было пусто и тепло одновременно — как после долгого бега, когда организм уже не требует, а просто принимает. Она медленно отошла в сторону, села на бордюр, вытянув ноги. Камеры на секунду отстали — переключились на тех, кто прибегал следом, на эмоции, на смех, на стоны. Юрин сняла кроссовок, помассировала ступню, закрыла глаза. Я бы не станцевала сейчас, подумала она честно. Просто не смогла бы. И именно поэтому ощущение победы было таким странным. Не громким. Не показным. Но очень личным. Когда группу начали собирать обратно, она поднялась без спешки. Шла медленно, не в общем темпе, позволяя себе отстать. Ноги всё ещё подрагивали, но с каждым шагом становилось легче. В общежитии был шум — кто-то радовался, кто-то жаловался, кто-то уже обсуждал, «кто сколько прибежал» и «это вообще законно — так издеваться утром». Юрин почти не участвовала в разговоре. Она переоделась, ополоснула лицо холодной водой, сделала ещё один глоток кофе — на этот раз медленно. И всё равно, через какое-то время, она оказалась у зала. Не потому что должна. Потому что хотела. Дверь была приоткрыта. Внутри — музыка, счёт, хлопки ладоней. Репетиция уже шла. Те, кто не попал в первые пять, выстраивались в линии, повторяли связку снова и снова. Пот. Концентрация. Раздражение. Усталость. Она тихо, почти незаметно прошла внутрь и села на диванчик у дальней стены, тот самый, на который обычно садились те, кто ждал своей очереди или уже не мог стоять. Она утонула в нём, вытянув ноги, сцепив пальцы рук на коленях. Тело всё ещё было тяжёлым, как после долгой болезни или бессонной ночи. Мышцы тянуло, кожа была чувствительной, будто каждый взгляд, каждый звук доходил до неё сильнее обычного. Но надо присутствовать, хотя бы посмотреть, вдруг пригодится. Нельзя пропускать тренировки.  Девушки стояли в парах. Кто-то неловко, кто-то слишком напряжённо. Было видно — утро, тело ещё не включилось. Движения шли с задержкой, поддержки разваливались, кто-то терял баланс, кто-то слишком боялся прикоснуться. — Не так, — голос Хёнджина разрезал воздух спокойно, но твёрдо. — Вы думаете головой, а не телом. Он прошёл между парами, останавливаясь то тут, то там. Исправлял положение рук, плеч, корпуса. Иногда просто смотрел — долго, внимательно, так, что под этим взглядом девушки сами начинали выпрямляться. Еджи стояла сбоку, скрестив руки. Она почти не двигалась, но её присутствие чувствовалось физически — как давление. Взгляд острый, оценивающий, без намёка на снисхождение. — Поддержка — это не «поднять», — продолжил Хёнджин. — Это контроль. Вес. Доверие. Одна из пар попробовала ещё раз. Девушка шагнула, вторая не успела, движение развалилось. — Стоп, — сказал он. — Так вы только друг друга уроните. Юрин смотрела, не отрываясь. Она видела всё: как руки дрожат, как пальцы цепляются за воздух, как страх мешает движению. Она знала это чувство. Знала слишком хорошо. Хёнджин остановился посередине зала, оглядел всех. — Ладно, — сказал он после короткой паузы. — Сейчас покажу. Девушки переглянулись. Кто-то автоматически выпрямился, кто-то шагнул вперёд, готовясь стать «примером». И в этот момент он посмотрел назад. Прямо на Юрин. Его взгляд задержался на ней, будто он только сейчас вспомнил, что она здесь. Она почувствовала это сразу — как щелчок внутри. — Юрин, — произнёс он спокойно. — Подойди. Зал словно на секунду стал тише. Она моргнула. Потом ещё раз. — Я?.. — вышло тихо, почти глупо. — Да, — кивнул он. — Иди. Диванчик вдруг стал слишком мягким. Она поднялась медленно, чувствуя, как после бега и усталости ноги снова напоминают о себе. Несколько шагов — и она уже в центре зала. Она ощущала взгляды. Девичьи. Любопытные. Чуть завистливые. Чуть удивлённые. Еджи смотрела прямо, не скрывая интереса. — Встань сюда, — Хёнджин указал место перед собой. Юрин подошла. Остановилась. Не знала, куда деть руки. Опустила их вдоль тела. — Расслабься, — сказал он тише. — Это просто пример. Он встал позади неё. Слишком близко. Она почувствовала это ещё до прикосновения — тепло, присутствие, пространство, которое внезапно перестало быть пустым. Он не торопился. Не хватал. Не делал резких движений. Когда его ладонь легла ей на талию, это было… правильно. Так, как и должно быть в поддержке. Но её тело отреагировало иначе. Пальцы — уверенные, тёплые — нашли линию талии почти автоматически. И в этот момент он почувствовал её. Узкую талию. Худобу, которая не бросалась в глаза издалека, но становилась ощутимой тактильно — через ткань, через тонкий слой одежды. Его рука на секунду задержалась. Не заметно для камер. Не заметно для зала. Но достаточно, чтобы он понял. Юрин замерла. Она не дышала ровно — дыхание стало неглубоким, осторожным. Внутри всё сжалось, будто тело вдруг стало слишком осознанным, слишком живым. — Смотрите, — сказал он уже громче, обращаясь к остальным. — Центр. Не плечи. Не руки. Вторая его рука легла выше, контролируя корпус. Он направлял её движение мягко, почти незаметно. Не давил. Не тянул. Просто показывал, куда должен идти вес. Она подчинилась не потому, что «надо», а потому что его руки знали, что делают. Она чувствовала это каждой мышцей. — Вес должен быть здесь, — он слегка сместил её, и она автоматически сделала шаг, который раньше у девушек не получался. Поддержка сложилась. В зале кто-то тихо выдохнул. — Вот, — сказал Хёнджин. — Видите разницу? Он всё ещё держал её за талию. Юрин чувствовала это слишком остро. Его пальцы. Тепло. Контакт. И странное, почти неловкое осознание: он понял, какая она тонкая. Не хрупкая показательно. А по-настоящему. Она не смотрела на него. Смотрела в зеркало перед собой, видя их отражение — его за её спиной, свои напряжённые плечи, чужую руку на своём теле. Он наклонился чуть ближе — настолько, что Юрин почувствовала тепло его дыхания у самого уха. — После репетиции подойди ко мне, — сказал он тихо. Голос был спокойным, ровным, без нажима, но от этого ещё более весомым. — Отдельно. Юрин вздрогнула — совсем слегка, но достаточно, чтобы он это почувствовал. Слова не были просьбой. И не звучали как приказ. Скорее как факт, который уже решён. Он не смотрел на неё, когда говорил это. Его взгляд был направлен вперёд, в зеркало, будто разговор происходил между строк, между движениями. На секунду в голове Юрин стало пусто. Она не ответила сразу. Просто кивнула — коротко, почти незаметно. Этого было достаточно. Его рука наконец отступила. Контакт оборвался, и это ощущение — когда тепло исчезает слишком резко — отозвалось где-то внутри странной пустотой. — Можешь вернуться назад, — уже громче, официальнее, он снова говорил как ментор. — Спасибо за помощь. Он сделал шаг в сторону, освобождая пространство, будто между ними ничего не было. Будто он не шептал ей секунду назад на ухо слова, от которых сердце всё ещё билось не в том ритме. Первые два шага дались неожиданно трудно. Ноги будто вспомнили усталость разом, вес тела, бег, недосып, всё сразу. Она шла к диванчику, чувствуя на себе взгляды. Юрин только покачала головой и села, сцепив пальцы в замок, стараясь выглядеть спокойной. Она смотрела, как Хёнджин снова объясняет движение, как Еджи корректирует одну из пар, как тренировка возвращается в рабочий ритм.

***

Репетиция закончилась резко. Не аплодисментами, не облегчением, а этим коротким, сухим: — На сегодня всё. Музыка оборвалась, и зал будто выдохнул. Девушки начали расходиться, кто-то сел прямо на пол, кто-то пошёл к бутылкам с водой, кто-то нервно смеялся, обсуждая, где опять «поплыли» поддержки. Камеры ещё были здесь, но уже не так близко — они всегда чуть отступали в такие моменты, позволяя усталости быть настоящей. — Юрин, — голос Хёнджина прозвучал спокойно, но достаточно чётко, чтобы она сразу обернулась. — Пойдём. Он не уточнил куда. Просто кивнул в сторону выхода из зала и развернулся, уже уходя, будто был уверен, что она пойдёт за ним. Коридор за залом был уже другим — тише, холоднее, без зеркал и музыки. Камеры здесь были, но реже: в углах, на потолке, почти незаметные. Они прошли дальше, свернули, спустились по короткой лестнице. В итоге оказались в небольшой зоне для персонала — что-то вроде пустой репетиционной ниши с серыми стенами, лавкой у стены и автоматом с водой. Хёнджин остановился. Юрин — тоже. Она стояла чуть сбоку, не зная, куда деть руки. От ожидания сердце всё ещё билось слишком быстро.  Он повернулся к ней резко. — Когда ты в последний раз ела? — спросил он без вступлений. Вопрос прозвучал так внезапно, что Юрин даже не сразу поняла, что именно он сказал. — Что? — переспросила она, нахмурившись. — Я спросил, — он смотрел прямо, слишком внимательно, — когда ты ела в последний раз. Тон был ровный. Слишком ровный. Не мягкий. Не заботливый. Скорее… контролирующий. Юрин почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Сегодня утром, — ответила она после короткой паузы. — Кофе. Он нахмурился. — Это не еда. — Я знаю, — быстро сказала она, и в этом «я знаю» было больше защиты, чем объяснения. Он сделал шаг ближе. — До этого? Юрин напряглась. Не от расстояния — от самого факта допроса. — Я не обязана отчитываться, — сказала она тише, чем хотела. Он выдохнул через нос, будто раздражённо. — Ты понимаешь, что я вижу? — спросил он. — Ты бежишь пять километров утром, потом танцуешь с поддержками, у тебя кружится голова, ты дрожишь, и при этом— — Я не падала, — перебила она. — Я всё делала нормально. — Я не про «нормально», — резко ответил он. — Я про то, что у тебя под одеждой — кости. Слова ударили сильнее, чем он, кажется, рассчитывал. Юрин замерла. — Простите? — голос у неё стал холоднее. Он понял, что сказал что-то не так. Но отступать не стал. — Когда я держал тебя, — продолжил он, уже жёстче, — ты почти ничего не весишь. Это не «форма». Это— — Это моё тело, — сказала она резко. — И я не просила вас его оценивать. Повисла тишина. Густая. Неловкая. Такая, в которой каждый звук — лишний. Он провёл рукой по волосам, явно раздражённый. Не ею — ситуацией. — Я справляюсь, — добавила она. — И если я буду падать — это будет моя ответственность. Он посмотрел на неё долго. — Ладно, — наконец сказал он. — Иди. Одно слово. Без извинений. Без объяснений. — Просто… — он остановился, но не продолжил. — Иди. Юрин развернулась и ушла, не оглядываясь. И только когда за поворотом коридора снова появился шум, голоса и свет, она поняла, что руки у неё дрожат.