f o u r t e e n

Боль не ушла на следующий день. И через день — тоже. Она просто стала… тише. Юрин просыпалась раньше остальных. Не потому что высыпалась — наоборот. Сон был рваным, поверхностным, будто тело так и не позволяло себе полностью отключаться. В ванной она закрывалась на щеколду, включала воду сильнее обычного и снимала футболку медленно, осторожно, будто боялась собственного отражения. Синяк был некрасивый. Тёмный, с жёлтыми и фиолетовыми краями, расползшийся под рёбрами, ближе к боку. Каждый вдох отзывался тупой болью, особенно если забыться и вдохнуть глубже, чем нужно. Это был не просто синяк.  Ничего. Это просто тело. Оно переживёт.  Она научилась двигаться так, чтобы не морщиться. Наклоняться не до конца. Поворачиваться корпусом, а не резко. Ложить ладонь на бок, когда никто не видит, и фиксировать дыхание — короткое, аккуратное. Бинты она прятала в косметичке. Наматывала быстро, привычно, как будто делала это не в первый раз. Затягивала ровно настолько, чтобы держало, но не мешало петь. Футболка сверху — оверсайз, свободная, такая же, как у всех. Ничего подозрительного. Девочки ничего не замечали. Или делали вид, что не замечают. В зале было шумно. Бумаги с разметками все ещё лежали на полу, планшет с музыкой уже в третий раз начинал сначала. Кто-то считал вслух, кто-то сбивался, кто-то резко останавливался посреди фразы. — Ещё раз, — сказала Сэбин, не повышая голоса. Именно это и резало сильнее всего. Юрин стояла чуть в стороне, прижимая бутылку с водой к губам, делая вид, что просто переводит дыхание. На самом деле — считала удары сердца. Оно билось неровно, будто тоже сбивалось с ритма. — Юрин, — снова Сэбин. — Ты с нами вообще? Юрин подняла взгляд. Улыбнулась. Слишком автоматически. — Да. Я здесь. — Нет, — Сэбин покачала головой. — Ты рядом, но не здесь. В зале стало тише. Не неловко — настороженно. — Мы собираем номер, — продолжила она, скрестив руки на груди. — Если ты устала — скажи. Если не можешь — скажи. Но не делай вид, что всё нормально. Скажи. И что дальше? Юрин шагнула вперёд. — Давайте ещё раз с припева. — Ты уходишь от ответа, — Сэбин смотрела прямо. — Это уже третий раз. Юрин почувствовала, как что-то внутри начинает трескаться.  — Я не ухожу, — сказала она ровно. — Я просто делаю. — Делать можно по-разному, — вмешалась Лин осторожно. — Может, нам стоит… — Нет, — перебила Сэбин. — Пусть скажет. Юрин сжала пальцы на талии. Слишком сильно — бинт под футболкой натянулся, и по боку прошла резкая вспышка боли. Она не вздрогнула. Только выдохнула медленнее. — Что именно тебя не устраивает? — спросила она. Сэбин усмехнулась. Без радости. — Ты. В таком виде. — В каком? — Отстранённая. Холодная. Как будто ты уже где-то дальше, а мы — просто фон. Может, я правда уже не здесь? — Мы не обязаны подстраиваться под твои ночные репетиции и твои… — Сэбин сделала паузу, подбирая слово, — …другие приоритеты. В горле защипало. Не сразу — с задержкой, как всегда. — Это несправедливо, — тихо сказала Соми, но её голос утонул. Юрин молчала. Смотрела в пол. Считала трещины между плитками. Не плачь. Только не здесь. — Если ты думаешь, что можешь выйти на сцену и выехать на образе — не выйдет, — продолжила Сэбин жёстче. — Здесь не премия. Здесь тебя никто не будет ловить, если ты упадёшь. Юрин резко подняла голову. — Я не прошу, чтобы меня ловили. — А выглядишь именно так. Слёзы подступили внезапно. Не потому что обидно — потому что сил держать больше не было. Она моргнула, потом ещё раз. Сделала вдох — слишком глубокий. Боль в рёбрах отозвалась так резко, что на секунду потемнело в глазах. Она отвернулась. Сделала шаг к зеркалу. Упёрлась ладонями в холодное стекло. Соберись. Ты не имеешь права развалиться. — Давайте продолжим, — сказала она, уже тише. — С начала второго куплета. Никто не ответил сразу. Потом заиграла музыка. Движения шли тяжело. Вокал цеплялся. Она чувствовала каждую вибрацию в груди — и каждую приходилось гасить, чтобы не сорваться на дыхании. Она пела аккуратнее, чем обычно. Берегла себя. И ненавидела это. Сэбин не смягчалась. Поправляла резко. Останавливала. Просила повторить. И когда в какой-то момент Юрин всё-таки сорвалась — голос дрогнул, нота ушла вниз — Сэбин просто сказала: — Видишь? Вот об этом я и говорю. Это было последнее. Юрин развернулась. Быстро. Слишком резко — боль снова полоснула, и она не успела её спрятать. Глаза предательски заблестели. — Я стараюсь, — сказала она. Голос дрожал. — Каждый день. Если тебе кажется, что этого мало — скажи прямо. Сэбин посмотрела на неё долго. Потом пожала плечами. — Мне кажется, ты боишься сказать, что тебе плохо. А на сцене это считывается сразу. Тишина повисла тяжёлая.  Юрин отвернулась первой. Быстро вытерла щёку рукавом, будто просто вспотела. Я справлюсь. Я должна. Музыка снова заиграла. И они продолжили — уже на нервах, уже на остатках сил, собирая номер по кускам, по обрывкам дыхания, по взглядам, которые больше не искали поддержки. А Юрин пела. С бинтом под футболкой. С болью под рёбрами. И с ощущением, что если она сейчас остановится — развалится окончательно. Завтра — премия. Послезавтра — выступление на шоу. Эти два факта висели в воздухе плотнее, чем запах лака для волос в коридорах. Их не нужно было произносить вслух — все и так жили внутри этого отсчёта. Часы тикали где-то под кожей. Ещё немного. Просто ещё немного.  — Нам нужно ещё раз пройти переход во втором припеве, — сказала Лин, не поднимая глаз. — Мы уже проходили, — резко отозвалась Соми. — Проблема не в переходе. — А в чём тогда? — сухо спросила Сэбин. Ответа не последовало. И именно в этот момент в зал зашли сотрудники. — Через десять минут юнит-интервью, — сказал мужчина с планшетом. — Подготовьтесь. Это слово — интервью — прокатилось по комнате, как холодная волна. Осознание, что сейчас вас будут смотреть насквозь. Комната для интервью была слишком белой. Слишком чистой. Стулья стояли в ряд, камеры — чуть сбоку, чтобы ловить лица, а не позы. Формально — разговор. По факту — фиксация трещин. Юнит сел не синхронно. Раньше они как-то интуитивно выравнивались: кто куда, кто ближе, кто плечом к плечу. Сейчас между ними оставались зазоры. Маленькие, но заметные. — Вы сейчас в одном из самых напряжённых этапов проекта, — начал куратор, спокойно, почти мягко. — Как вы себя чувствуете как команда? Пауза затянулась. — Мы… работаем, — наконец сказала Лин. — Все стараются. — Это не совсем ответ, — уточнил он. — Я спрашивал про команду. Сэбин слегка усмехнулась, но без веселья. — Команда — это когда есть время. А у нас его нет. Камера чуть приблизилась. — Бывают ли конфликты? — продолжил второй сотрудник, не глядя на них, а в планшет. — Нет, — быстро сказала Соми. Слишком быстро. — Разногласия? — Конечно, — уже спокойнее добавила она. — Это нормально. Юрин чувствовала, как внутри всё сжимается. Она сидела ровно, руки на коленях, спина прямая. Каждое движение отдавалось болью, но боль сейчас была не главным. — А ты, Юрин? — обратились к ней неожиданно. — Как ты ощущаешь себя в этом юните? Камера поймала её взгляд. На секунду она хотела сказать что-то нейтральное. Правильное. Безопасное. Но слова застряли где-то между грудью и горлом. — Я… — она сделала короткую паузу, почти незаметную. — Я чувствую ответственность. — За что именно? — За результат, — ответила она. — У нас мало времени. И много ожиданий. — Чьих? — уточнил куратор. — Всех, — тихо сказала Юрин. Это было правдой. И в этом не было утешения. После интервью они выходили по одному. Никто не обсуждал сказанное. Не потому что нечего было сказать — потому что каждое слово могло стать ещё одной трещиной. В коридоре Юрин на секунду остановилась, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. — Юрин, на минуту, — позвали с другой стороны коридора. Это была женщина. Строгая, собранная, с планшетом под мышкой и тем самым взглядом, который мгновенно считывает детали. Менеджер. Не из тех, кто задаёт лишние вопросы — и именно поэтому от неё было не по себе. Юрин обернулась на девочек. Сэбин и Лин уже снова склонились над записями, Соми поймала её взгляд и едва заметно кивнула. Иди. Никто из них не знал, куда именно она идёт. И знать не должен был никто. — Мы ненадолго, — сказала менеджер в сторону зала. — Верну её через десять минут. Дверь закрылась за ними слишком тихо. — С последнего взвешивания ничего не изменилось? — спросила менеджер, не глядя на неё. — Нет, — ответила она сразу. Она наконец посмотрела на неё, оценивающе, но без лишнего давления. — Отлично. Костюмы шили по старым меркам. Было бы проблемно, если бы пришлось срочно менять что-то.   Конечно. Было бы проблемно. Примерочная находилась в отдельном зале. Большие зеркала в пол, рейлы с чехлами, суета стилистов. И Хёнджин — уже там. Он стоял спиной к двери, разговаривая с кем-то из команды, в простой чёрной футболке и тренировочных штанах. Когда услышал шаги, обернулся — и на секунду будто завис. — Привет, — сказал он спокойно, будто они виделись днём, а не жили последние недели в состоянии постоянного недосказанного. — Привет, — ответила Юрин. Никаких взглядов дольше секунды. Никаких улыбок. Держаться подальше. Они оба это помнили. — Как репетиция? — спросил он, больше из вежливости, чем из реального интереса. — Нормально, — она пожала плечами. — Устали. Менеджер жестом показала ему на рейл. — Примерь ещё раз верх. Посмотрим, как он ведёт себя в движении. Хёнджин снял куртку, остался в чёрной майке, а потом надел сценический верх. Костюм сидел на нём почти пугающе идеально: подчёркнутые плечи, линия шеи, чёткий силуэт. Ничего лишнего. Юрин поймала себя на том, что смотрит слишком внимательно. Он всегда такой. Собранный. Правильный. Будто уже знает, где должен быть — и просто туда идёт. — Сидит отлично, — сказала менеджер. — Можно оставить. Юрин отвела взгляд чуть позже, чем следовало. Ей протянули чехол. — Твой. Она взяла его — и сразу почувствовала, как внутри всё сжалось. — Можно… — она запнулась, но договорила. — Можно я примерю не здесь? Менеджер посмотрела на неё вопросительно. — Я… — Юрин выдохнула. — Мне так комфортнее. Хёнджин уже отвернулся, делая вид, что поправляет рукав, но она всё равно ощутила его присутствие — слишком близкое для такого момента. — Конечно, — сказала менеджер без лишних слов. — Пойдём. Они вышли в узкий коридор и свернули в небольшую подсобку. Там было тесно, пахло тканью и чистящими средствами, но было тихо. Юрин закрыла дверь и на секунду просто замерла. — Я отвернусь, — сказала менеджер, уже поворачиваясь к стене. Юрин кивнула и начала расстёгивать кофту. Ткань скользнула вниз — и вместе с ней открылась туго перемотанная грудная клетка. Белые бинты, аккуратные, слишком аккуратные для случайности. Слои, стянутые так, будто она боялась вдохнуть глубже, чем можно. Менеджер не должна была смотреть. Но посмотрела. Она обернулась полностью. — Это что? — спросила тихо. Юрин замерла. Секунда. Две. — Ушиб, — сказала она после паузы. — Ничего серьёзного. Менеджер не повысила голос. Не задала второго вопроса.  — Ты выступать собираешься с этим? — Да. — И он об этом не знает? Юрин покачала головой. Женщина выдохнула, медленно, будто решая что-то для себя. — Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда слушай внимательно. Завтра этого не должно быть видно. И ты не имеешь права усугубить. Она отвернулась снова, давая Юрин закончить.  Ткань была холодной на коже. Топ — укороченный, плотный, с чёткой линией плеч и открытой ключицей. Не откровенный, но требовательный: он не прощал сутулости, заставлял держать корпус. Шорты — с высокой посадкой, идеально сидящие по бёдрам, с тонкими декоративными ремешками сбоку, которые подчёркивали движение, но не отвлекали. Цвет — глубокий чёрный с графитовым отливом, ловящий свет при каждом шаге. Юрин натянула топ поверх бинтов. Ткань легла поверх, почти скрывая всё. Почти идеально. Почти.  —  Костюм подгоним. А ему скажем, что не село сразу. — Спасибо, — сказала она тихо. Когда они вернулись в зал, Хёнджин поднял голову. Когда они вернулись в зал, Хёнджин поднял голову. — Всё нормально? — спросил он. — Да, — ответила Юрин. Уже ровно. Менеджер опередила любые другие вопросы: — Есть нюансы с посадкой. К утру исправим. Хёнджин нахмурился, но спорить не стал. Юрин прошла мимо него, чувствуя, как под тканью стягиваются бинты — и как взгляд, который она на себе не чувствует, всё равно следует за ней. Не сейчас. Только не сейчас. Он подошёл к ней не сразу. Юрин уже была в зале — сидела у зеркала, медленно завязывала шнурки, делая вид, что полностью сосредоточена на этом простом, почти медитативном действии. Спина ныла глухо, тупо, как напоминание, которое невозможно выключить. Не боль — присутствие боли. Она привыкла. Шаги за спиной она узнала бы из тысячи. — Пойдём, — сказал Хёнджин. Юрин подняла голову, встретилась с ним взглядом и тут же отвела глаза. — Угу. Он уже развернулся к центру зала, будто был уверен, что она пойдёт за ним. И она пошла. Мы снова на расстоянии вытянутой руки. Или даже дальше. Сегодняшняя репетиция ощущалась иначе ещё до того, как они включили музыку. Последняя. Та самая, после которой уже нельзя будет «потом». Всё должно быть собрано: танец, вокал, дыхание, паузы между нотами. Всё вместе. Они встали на позиции. Свет был холодный, почти стерильный. Зал пустой, слишком большой для двух человек, которые стараются не смотреть друг на друга дольше положенного. — Начнём с вокала, — сказал Хёнджин. — Потом прогоним связки. Он говорил ровно. Сухо. Как тренер, а не человек, с которым она ещё недавно смеялась на полу этого же зала. Юрин кивнула. Музыка пошла. Первые строки она взяла аккуратно, контролируя дыхание сильнее обычного. Рёбра отозвались тянущей болью, но она даже не поморщилась. Хёнджин стоял чуть в стороне, слушал, скрестив руки на груди. — Здесь мягче, — сказал он, не глядя на неё. — Не дави. — Я не давлю, — тихо ответила она. — Тогда кажется, — коротко отрезал он. — Попробуй ещё раз. Она попробовала. Он даже не подошёл ближе. Раньше бы подошёл. Когда перешли к движениям, разница стала ещё заметнее. Он держал дистанцию. Чётко вымеренную. Там, где раньше была рука — теперь воздух. Там, где раньше он ловил её взгляд — теперь зеркало. — Стоп, — сказал он, когда она сделала шаг слишком резко. — Не так близко. Юрин замерла. — По хореографии мы должны… — Я знаю, — перебил он. И тут же добавил, уже тише: — Давай без рисков. Без рисков. Для кого? Она почувствовала это странное, новое ощущение — страх. Не за себя. За него. За то, что он снова будет винить себя. За то, что она снова упадёт. За то, что между ними теперь не только сцена, но и это — невидимое «осторожно». Он стал другим. Более собранным. Более отстранённым. Меньше касаний. Больше слов. Меньше эмоций — снаружи. — Здесь синхрон, — говорил он. — Смотри в зеркало. Не на меня. Она смотрела. Мы отдаляемся. Или он просто боится? К концу первого прогона они оба были напряжены. Не вымотаны — именно напряжены, как струны, которые вот-вот лопнут. — Делаем ещё раз, — сказал он. — У нас много времени. Мы здесь надолго. Юрин кивнула, выпрямляя спину, несмотря на протест тела. — Хорошо. Она поймала его взгляд — всего на мгновение. В нём не было холода. Только контроль. Сдержанность. И что-то ещё, глубже, что он явно не позволял себе показать. Я боюсь не падать. Я боюсь, что мы так и останемся на этом расстоянии. Музыка началась снова.

***

В зале уже давно стерлось ощущение времени. Свет был включён на полную, зеркала запотели, воздух стал густым — таким, каким он бывает после долгих часов работы, когда дыхание сбивается, а тело живёт на автомате. Юрин и Хёнджин занимались почти три часа без нормальной паузы. Максимум — глоток воды, короткое «ещё раз» и снова с начала. Она чувствовала, как тянет ребро при каждом резком повороте, но не позволяла себе ни морщиться, ни замедляться. Под лонгсливом бинты держали плотно, слишком плотно, но это было лучше, чем дать боли вылезти наружу. А поверх футболка, все лучше, чем дать ему заметить.  Хёнджин был сосредоточен до болезненной точности. Ни улыбок, ни привычных коротких шуток, ни случайных касаний. Только голос — ровный, сдержанный, иногда резкий. — Здесь раньше. — Не заваливай корпус. — Смотри на линию, а не в пол. Юрин кивала, делала, исправляла. Иногда получалось. Иногда — нет. Почему сегодня всё так тяжело? Или просто я устала больше, чем хочу признать? Они снова и снова возвращались к одной и той же связке. Поддержку пока разбирали осторожно, почти схематично — он держал дистанцию, будто боялся подойти ближе, будто любое касание могло что-то разрушить. Это бесило сильнее, чем если бы он был жёстким. — Давай ещё раз, — сказал он, не глядя на неё, включая трек с начала. Музыка пошла. Юрин встала спиной к нему, как было задумано в начале номера. Она чувствовала его присутствие — не касание, а именно присутствие: тепло, движение воздуха, его дыхание где-то совсем близко. Его партия прошла чётко. Почти идеально. На своей части она развернулась лицом, поймала ритм, сделала шаг… и чуть запоздала. — Стоп, — сразу. Он подошёл ближе, но всё равно оставался на расстоянии вытянутой руки. — Ты опаздываешь на полдоли. — Я знаю, — тихо ответила она. — Просто… — Не «просто», — перебил он. — Если ты опаздываешь здесь, дальше всё сыпется. Юрин сжала зубы и кивнула. Он прав. Он всегда прав. Но почему это так больно слышать именно сейчас? Они начали снова. И именно в этот момент дверь в зал открылась. — О-о-о, вот вы где, — раздался знакомый голос, слишком живой для этого напряжённого пространства. Минхо вошёл первым, с кофе в руках и широкой, почти наглой улыбкой. За ним — Сынмин, лениво потягиваясь, будто они зашли не на репетицию, а в гости. — Мы поели и решили зайти пораньше, — сказал Минхо, оглядывая зал. — Всё равно наша репа через час. А тут у вас… ого. Он свистнул, оценивая атмосферу. — Вы тут явно не отдыхаете. Юрин почувствовала, как у неё непроизвольно напряглись плечи. Не потому, что они пришли — а потому, что теперь за ними смотрят. Потому что теперь каждая ошибка будет заметнее. Хёнджин коротко кивнул им, почти не улыбнувшись. — Мы как раз в процессе. — Видно, — усмехнулся Сынмин, садясь на пол у зеркала. — У вас лица такие, будто вы уже поссорились раз пять. — Ещё нет, — спокойно сказал Хёнджин. — Но если продолжим в том же темпе… Он не договорил. Минхо засмеялся, но быстро понял, что шутки здесь не очень заходят. — Ладно-ладно, мы просто посмотрим. Обещаю, не мешать. Юрин снова встала на позицию. Музыка пошла с середины. Теперь каждое движение ощущалось иначе. Под взглядом Хёнджина — строгим, сосредоточенным. Под взглядами Минхо и Сынмина — оценивающими, живыми, почти любопытными. Она сделала шаг, поворот, вышла на точку. Не думай. Просто делай. Но тело помнило падение. Помнило тот момент, когда баланс исчез, и мир перевернулся. И каждый раз, когда Хёнджин подходил чуть ближе, внутри что-то сжималось. — Юрин, — его голос стал жёстче. — Ты слишком осторожна. Она замерла. — Я… — начала она, но не закончила. — Ты будто боишься идти до конца, — продолжил он, не повышая голос, и от этого было только хуже. — Так не работает. Если ты не доверяешь — номер рассыпается. Минхо перестал улыбаться. Сынмин внимательно посмотрел на неё. Юрин медленно выдохнула. Я не боюсь сцены. Я не боюсь падений. Почему тогда мне так тяжело именно здесь? — Давайте ещё раз, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я смогу. Хёнджин кивнул. Они снова начали. И напряжение только росло. Музыка. Снова поворот. Снова шаг. На этот раз она заставила себя не думать. Просто бросилась вперёд, доверяясь его рукам. Контакт был резче, чем обычно — её бёдра больно ударились о его плечи, когда она взлетела выше, чем нужно. Спина на секунду легла ему на грудь, прогиб получился неровным. Он не уронил её. Но удержал с усилием. — Стоп! Хватит. — резко. Он опустил её на пол быстрее, чем следовало. Не грубо — но без той осторожности, которая раньше была между ними. — Ты чувствуешь, что делаешь? — голос у него сорвался. — Это опасно. Для тебя. Для меня. Для номера. — Я знаю, — выдохнула Юрин, уже чувствуя, как предательски щиплет в глазах. — Я просто… — Ты не «просто», — перебил он, и это было последней каплей. — Ты должна либо доверять, либо сказать, что не можешь. Потому что так мы никуда не придём. Слова ударили больнее, чем любое падение. Сказать, что не могу? После всего? После этих ночей, репетиций, его «давай ещё раз»? — Я могу, — повторила она, но голос дрогнул. — Тогда покажи это, — жёстко. Тишина в зале стала невыносимой. Минхо смотрел в пол. Сынмин — на Хёнджина, будто пытаясь понять, стоит ли вмешаться. Юрин стояла, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди жгло — не только от ушиба. От злости. От бессилия. От того, что она чувствовала себя слабой именно сейчас, именно здесь. — Ещё раз, — сказала она. — С начала поддержки. Музыка включилась. Она развернулась, пошла, заставляя себя не замедляться. Но тело помнило. Падение. Момент, когда воздух выбило из лёгких. Когда стало страшно не за себя — за него. В последний момент она снова сбилась. Совсем немного. Этого хватило. — Чёрт, Юрин! — вырвалось у него. Он отступил на шаг, явно сдерживаясь. — Мы так не работаем! — голос стал громче. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты всё время сомневаешься. Всё время! Это было уже слишком. Слёзы выступили сами — злые, унизительные, те самые, которые она ненавидела. На людях. В зале. Перед ними. — Хватит, — сказала она, срывающимся голосом. — Хватит так со мной говорить. — Я просто говорю правду, — ответил он, но уже тише. — Нет! — она повысила голос, и в этом было столько накопленного, что даже сама испугалась. — Ты не «просто говоришь». Ты давишь!  Она резко вытерла щёки ладонями, злясь на себя ещё сильнее за эти слёзы. — Мне плевать, кто здесь смотрит, — выпалила она. — Я не железная! Мне больно, ясно?! Мне страшно! Но я всё равно здесь, я всё равно делаю, а ты… Голос сорвался окончательно. — …а ты будто ждёшь, когда я сломаюсь! В зале повисла гробовая тишина. Минхо медленно выдохнул. Сынмин отвёл взгляд. Они чувствовали себя лишними. Будто бы кто-то случайно приоткрыл занавес идеального кукольного домика и люди увидели всё что так тщательно скрывалось за ширмой.  Хёнджин стоял напротив неё, бледный, с сжатыми челюстями. Он явно не ожидал этого. Ни слёз. Ни крика. Ни того, сколько в ней было боли. Юрин трясло. От усталости. От адреналина. От злости на себя за слабость и на него — за то, что именно он стал причиной. — Я больше так не могу, — сказала она тише, но в этом было куда больше силы, чем в крике. — Не сегодня.