VI. Обещание завтра

      Неделя. Семь дней, в течение которых вечерние вопросы Эммрика и Рук висели в воздухе чуть напряжённее, чем прежде. Паузы между ответами длились дольше, наполняясь тяжестью невысказанного, остротой углов, о которые можно порезаться. Казалось, оба взяли передышку после последнего, слишком откровенного разговора; отступили на шаг, чтобы оценить минное поле, которое сами и вспахали до состояния цветущего луга.       Камертон пришёл в конце недели, и маленькая вылазка за пределы каменной клетки увенчалась успехом. Солона не была слепа, но и не противилась прогулке в деревеньке неподалёку. Рук — впустив в себя трепет очередной тайны — смогла забрать этот крошечный дар с той стороны телефонного разговора. Маленькая изящная вещица лежала в замшевом мешочке. Её звучание девушка так и не проверила, боясь нарушить идеальную частоту, и просто положила рядом со шкатулкой. Это было их маленькое обещание гармонии, существующей лишь в теории тихих голосов.       Игры в королевство ладьи и Манфреда на время прекратились сами собой, выполнив роль ледоколов. Теперь их общение текло по более глубокому руслу. Эммрик иногда присылал фото пустого кресла у окна, залитого зимним солнцем, с подписью: «Сегодняшний вид». Рук в ответ могла сфотографировать свой лес, засыпанный свежим снегом, или ручей, пленённый последним ледяным кружевом. Пейзажи их разделённых одиночеств, которые теперь каким-то чудом стали общим достоянием — территорией, где они знакомы с каждой мелочью и где по-прежнему безопасно. Но в пятницу — вскоре после полудня — когда Солона отбыла по своим таинственным делам, телефон Рук завибрировал неожиданно рано. Пушистый Гюстав лениво зевнул вслед сорвавшейся с места «запасной хозяйке».       Эммрик: «Знаете, сегодня занятия сокращены из-за непогоды, и университет уже совсем опустел. Манфред выглядит так одиноко, и это вам говорит человек, разговаривающий с костями! Я же сижу в кабинете и слушаю, как гул системы вентиляции напоминает шум прибоя, и с опаской поглядываю на курсовые работы студентов. Боже правый, они ещё не часть медицинских учреждений, а в почерке уже можно запутаться. Вы сегодня что-нибудь слышали, кроме тишины, моя дорогая?»       Рук бесцельно бродила по библиотеке, проводя пальцами по шершавым корешкам книг, и вдруг остановилась. Окинув взглядом полки, с улыбкой отметила старинные фолианты из коллекции госпожи Солоны, которые, по словам Эммрика, шептались по ночам.       Рук: «Слышала, как скрипят балки моего дома и как ветер играет на водосточной трубе, точно неумелый духовой. А ещё… Я сегодня открыла окно в гостиной, чтобы впустить свежесть последних дней зимы, и услышала, как далеко-далеко — думаю, на самом краю леса — кричит ястреб. Одинокий, очень красивый звук, режущий снежную пелену».       Наверно, глупо — делиться звуками своего заточения. Но Рук хотела... Боже, как же она хотела делиться всем тем немногим, что у неё было. Дать это человеку, которому — как оказалось — не всё равно. Эммрик ответил мгновенно.       Эммрик: «Знаете, я искренне завидую ястребу, ведь его крик — это чистая нота, лишённая всякой рефлексии или сомнений. Просто констатация существования и права на полёт в небесах. Иногда мне кажется, нам всем стоит поучиться такому крику. А вместе с ним и борьбе с порывом ветра, что пытается его унести».       Рук окинула взглядом макушки елей за большим окном, слабо колышущиеся с ветром. Ухмыльнулась птичке, которая отчаянно цеплялась за ветку в этой пляске. Не ястреб… Совсем маленький грач. Эммрик попал в самую суть: в её зависть к дикой, лишённой рефлексии жизни и собственную добровольную потерю «неба». «Отказ во благо», — твердила Солона, а Рук мысленно постоянно продолжала: «Но разве отказ от свободы может быть «во благо»?»       Рук: «А если разучился? Можно ли научиться снова?»       Она ждала мудрого, многословного ответа, целой лекции о психологии или философии, чего-то, что было в духе Эммрика. Но пришло то, что было такой же особенностью этого чуткого профессора. Фото. Крупным планом — его рука на раскрытой книге. Девушка замерла, разглядывая линии длинных пальцев, кривые дорожки вен, несколько неброских золотых колец... Та самая рука, которую она так хорошо знала по снам; в ладонь которой мысленно вложила крошечный квадратик шоколадки. Рук отвела взгляд, цепляясь не за деталь, а за суть этого фото. На странице у ладони был схематичный рисунок: гортань, голосовые связки. На полях чётким, наклонным почерком Эммрика написано:

«Голосовой аппарат птиц и человека: сравнительная анатомия.

Примечание: у ястреба — проще, у человека — сложнее.

Вывод: оба могут кричать. Это вопрос не физиологии. Речь о решимости, Рук».

      Она улыбнулась такой чёткой формулировке. Эммрик — такой привычный, родной Эммрик — давал анатомический факт, подкреплённый весом его руки. И факт этот был обнадёживающим: её проблема не в физиологии тела. Речь о той самой воле, которую она когда-то утратила, позволив страху и чувству вины заткнуть себе рот.       Рук: «Спасибо вам за научный подход к экзистенциальной тоске. Он оказался утешителен и очень в вашем духе, Эммрик».       Эммрик: «Я всегда к вашим услугам, моя дорогая. Патологоанатомия, как выясняется, применима ко всему, что имеет хоть какую-то плоть — даже к чувствам :-). Кстати. Сегодня вечером я нарушу наш график. У меня будет один-единственный вопрос, но не в девять. Немного позже. И если вы не против».       Знакомая тревога кольнула Рук под рёбрами, ровно у шрамов. «Позже» звучало серьёзно и звало в возможную бурю за окном, где таились невысказанные решения.       Рук: «Я буду ждать».       Оставшаяся часть дня тянулась почти невыносимо. Книги, разминка, чай, особняк, Гюстав, даже Солона — всё стало фоном в тихом ожидании «позже». Рук пыталась занять себя: читала — буквы расплывались в пятна; смотрела в окно — не видела ни снега, ни елей; ела шоколад, овсяное печенье, орехи — не ощущала вкуса. Солона, вернувшись вечером и бросив всепроникающий взгляд, лишь хмыкнула и ничего не сказала, удалившись в глубь дремлющего особняка. Гюстав хвостиком последовал за хозяйкой, удерживая в зубах игрушечную птичку, так подозрительно похожую на сражавшуюся с потоком ветра. Мир снова посылал Рук свои до безобразия нелепые знаки.       Десять вечера. Одиннадцать. Полночь. Рук уронила голову на колени, решив, что Эммрик передумал. А может, случилось что-то? Ведь бывает и такое: опомниться перед самым обрывом. Или это был просто изящный способ дать понять, что их игра зашла в тупик. Что он ошибся с цветами, наступил на мину или вовсе подорвался на всех сразу. От подобных мыслей Рук уже готовилась к знакомой горечи разочарования, когда в половине первого ночи телефон, наконец, ожил… Звонком. Она схватила его, сердце колотилось где-то в гортани, пытаясь то ли вырваться на свободу, то ли попросту её убить.       — Алло? — голос прозвучал сипло от долгого молчания и напряжения.       — Рук, — его же голос был низким, приглушённым, старающимся не тревожить спящий за стеной город. — Здравствуйте. Простите за столь поздний час. Я не мог раньше и не мог не позвонить.       — Всё в порядке, — прошептала Рук, закутываясь плотнее в плед, хотя в комнате было душно от тревоги. — Я ждала, Эммрик. Всё равно не спалось.       На той стороне послышался глубокий вдох, шорох ткани, скрип древесины. Возможно, он откинулся в кресле и провёл рукой по лицу.       — Я обещал вам вопрос. Он будет единственным на сегодня. И, возможно, самым важным из всех, — Эммрик сделал паузу, собираясь с мыслями. Сквозь гул в ушах до Рук донеслось приглушённое тиканье старинных часов, которые он когда-то описал. — Если бы завтра… если бы завтра волшебным образом исчезли все преграды, все «мины» на нашем поле. Всё, что несло когда-либо страх. И вы могли бы выбрать одно — только одно! — чего бы вы хотели, Рук?       Снова пауза, разделённая тяжёлым сглатыванием и порывистым вдохом.       — Могу ли я предположить, что это будет... встреча? Возможность услышать, как я играю на рояле не в записи, а вот так? Или... Вы желаете просто продолжить, как сейчас, зная, что ничего не изменится, но и не развалится, пока мы будем беречь этот хрупкий баланс?       Рук не шевелилась вовсе. Вопрос повис в ночной тишине комнаты, огромной, неумолимой скалой на перепутье. Она боялась и ждала вопроса о прошлом, а получила… О будущем. О возможном их будущем, которое, кажется, уже не помещалось в рамки телефонных разговоров и просилось наружу, прямо в бурю. Эммрик предлагал выбор, каждый вариант которого был одновременно и спасением, и мгновенной потерей чего-то безгранично бесценного.       А за спиной всё так же стояли правила, которые она годами впитывала с чаем и тишиной. Там была Солона, чей взгляд видел слишком много и чья спина стеной скрывала от невзгод. И там же было прошлое, которое не отпускало, даже когда Рук закрывала глаза и пряталась под одеяло.       И она, казалось, не знает верного ответа. Слова застряли колючим комом, взгляд метался от шкатулки и камертона к оконной раме и лесу за ней. А вместе с ним раненой птичкой металось и сердце, зажатое в когтях сразу двух невозможных выборов.       — Я… не знаю, — наконец выдохнула она, и в этом была вся беспомощная правда. — Боюсь любого выбора. Встреча — это смерть тайны. Конец этой… этой безопасной дистанции, где мы можем быть идеальными версиями себя, не рискуя разочаровать. А продолжать вот так… это как жить в предвкушении чего-то, что никогда не сбудется. Это своего рода изощрённая пытка надеждой.       — Я знаю и чувствую ровно то же самое, поэтому осмелился спросить, — почти шёпотом сказал Эммрик. — Мне не нужен ваш готовый ответ, Рук. Мне хотелось услышать, что вы боитесь того же, чего и я. Что это не моя личная паранойя рассеянного профессора под безмолвный взгляд Манфреда. Я хочу убедиться, что наше минное поле… оно действительно общее. И стражами на нём стоим мы — вместе.       Снова его мерное тиканье часов, её стихающий гул ветра за окном и их общая тишина в телефонном разговоре. И страх ровно пополам с надеждой.       А бояться и надеяться вместе чуточку проще.       — Эммрик, — тихо произнесла Рук, глядя в чёрное зеркало окна, за которым пляска деревьев от ветра постепенно стихала. — Я не могу выбрать. Не сейчас. Но… Я хочу, чтобы было завтра. Чтобы был ещё один день, когда я получу от вас странное, мудрое или просто смешное сообщение. Фото даже простой мелочи, показавшейся вам важной. И ещё много-много всего… Чтобы наш каталог цветов не заканчивался. Пусть мы никогда не соберём букет, не решимся сорвать и маленького цветка… Но пусть каталог будет бесконечным.       На том конце провода послышался глубокий, облегчённый выдох.       — Бесконечный каталог, — медленно повторил он, смакуя слова. Тень улыбки ощущалась даже сквозь расстояние. — Это самая прекрасная и самая безумная вещь, которую я когда-либо слышал. Хорошо, Рук. Давайте так: обещайте мне завтра — всего одно завтра — а я обещаю его вам.       — Обещаю, — прошептала Рук, и в груди всё дрогнуло. — Я обещаю вам завтра.       — Тогда спокойной ночи. И… спасибо вам за то, что боитесь вместе со мной.       Эммрик положил трубку первым, а Рук ещё долго сидела, прижав холодный телефон к груди и слушая тишину, наполненную обещанием о завтрашнем дне. О ещё одном дне взаимного, бережного существования в этом хрупком, выдуманном ими мире, который оказался прочнее многих реальных. Она неторопливо поднялась, подошла к комоду, открыла шкатулку. Полоса света от ночника выхватила из мрака белую ладью, билетик в театр и крошечный кусочек шоколада. Рядом, стражем, стоял камертон. Рук тронула каждую вещь подушечками пальцев — на секунду, чтобы удостовериться в реальности каждой после столь сложного диалога. И всё действительно было реальным: голос Эммрика в трубке, их общий признанный страх и простое, детское обещание — завтра.       Она неторопливо закрыла крышку с тихим, окончательным щелчком. Завтра будет новый день в их «бесконечном каталоге», и пока это самое «завтра» наступало снова и снова, Рук могла дышать, не задыхаясь от ужаса конечности.

***

      Завтра наступило, и вслед за ним ещё одно. Их «бесконечный каталог» пополнялся оттенками серого, синего и тёплого янтаря — цветами сумерек, ночного неба, мягкого света настольной лампы. Они неустанно делились состояниями и погодой за окном и внутри себя.       Эммрик: «Уже так поздно, а я только что закончил сверку отчётов. Глаза слипаются, в висках стучит навязчивый ритм, а мир сузился до клеточек таблицы и смутного чувства, что всё это бессмысленно. Решился на настоящий бунт и выключил свет, сижу в кромешной темноте. Манфред пока не жалуется, хотя темнота — хоть глаз выколи».       Рук: «Я сегодня до поздней ночи читала старые чужие письма. Нашла их в тайнике за отставшим плинтусом в гостиной. Любовные, скучные, гневные — целая жизнь в обрывках от людей, которых, наверное, уже нет в живых. И теперь мне кажется, что этот дом наполнен гулом чужих, давно утихших голосов. Я рада этому шёпоту. Он не даёт забыть, что эти стены помнят больше моего молчания».       На это Эммрик отвечал находками из своего личного каталога отголосков, делающих их непохожие жизни созвучными.       Эммрик: «У нас в подвальном архиве есть отдельная картонная коробка с личными вещами неопознанных. Очки в поцарапанной оправе, потёртый портсигар, записные книжки с выцветшими карандашными пометками — материальные свидетельства исчезнувших жизней. Иногда, в минуты особого настроя на философский лад, я спускаюсь туда. Знаете, даже без Манфреда. И просто сижу рядом с вещами, которые не успели отслужить своего срока, исполнить предназначения. И становится даже сложно дышать от тяжести оставленного позади, недоговорённого, непрожитого кем-то. А порой и своего личного».       Они делились новым, пугающим уровнем близости — грузом одиночества, профессиональной усталости и страхом не успеть прожить смысл. И в этом была странная, необъяснимая лёгкость. Ноша не становилась невесомой, но переставала тянуть плечи к земле. Как-то раз, после трёх дней подряд тошнотворного ничего, Рук не выдержала и позвонила. Было два часа ночи, глухое время, а Эммрик взял трубку на втором гудке. Голос был сонный, немного хриплый.       — Рук? Что-то случилось?       — Нет, — её собственный голос прозвучал хрипло. — Всё то же самое. И в этом вся проблема… Я, кажется, схожу с ума от этого вечного «ничего». Оно давит и пугает меня.       Эммрик помолчал, и в тишине послышалось их общее ровное дыхание.       — Подождите секунду. Не вешайте трубку.       Раздалась возня, шорох, приглушённое чертыханье и чёткий звон — что-то упало. Рук невольно улыбнулась, представив, как Эммрик в темноте натыкается на мебель.       — Простите, ради бога, это Манфред, — донёсся сдавленный шёпот. — Он решил, что два часа ночи — это идеальное время для ревизии книжной полки. Ещё и в шутку спрятал куда-то мои очки. Сейчас я…       Рук сдержанно хихикнула. Он ведь явно сам его там оставил и теперь споткнулся, разыгрывая эту сценку. Рассеянный гений, спасающий её от тишины своими, только ему ведомыми способами. Снова шорох, потом тихий скрип, и вдруг в трубке раздался монотонный, ритмичный звук.       Тик-так, тик-так, тик-так.       — Это… — не сразу узнала она.       — Метроном, — голос Эммрика звучал теперь ближе, будто он прилёг рядом с телефоном.       — Эммрик, это не тот, который был у Манфреда? — она тоже откинулась на подушку, устремив взгляд на высокий потолок. — Неужели вы ограбили нашего бедного друга?       — Боже правый, Рук! Конечно же, нет, — он и сам начал веселиться, прежний сонливый тон сменился яркой искрой. — Взял из личной коллекции. Я иногда включаю его, когда не могу уснуть. Глупо, да, слушать механическое сердце вместо настоящего, но ритм есть ритм. Помогает расслабиться и вытесняет всё лишнее.       Рук молчала, слушая эти ровные, безжалостные и одновременно успокаивающие щелчки.       Тик-так, тик-так, тик-так.       — У меня здесь тихо, — наконец сказала она. — Так тихо, что я слышу, как в стене шевелятся мыши. Или, может, мне просто кажется.       — А вы посчитайте этих мышей, — вдруг предложил Эммрик. — В перерывах между ударами за десять тактов. Как ответственный преподаватель заверю вас — это хорошо отвлекает. Проверено на студентах во время особенно скучных лекций.       — Вы предлагаете считать моих мышей под ваш метроном? — фыркнула Рук.       — А вы, моя дорогая, предлагаете лучший вариант времяпрепровождения в два часа ночи? — В его голосе определённо была улыбка. — Я, например, только что успешно отразил атаку Манфреда на собрание сочинений Диккенса. И... О! Я нашёл свои очки. Манфред решил спрятать их под подушку. Считайте это нашей маленькой победой над хаосом.       Метроном всё щёлкал, рвал прежнюю тишину своим умеренным тактом. Рук прикрыла глаза, поудобнее устраиваясь в постели.       — Он правда помогает?       — Честно? — Эммрик помолчал, звук тиканья смешался с шелестом ткани и глубоким вдохом. — Не знаю, но когда я его слушаю, кажется, что время не застыло в бесконечной скуке, а неустанно движется вперёд. Это, в свою очередь, значит, что наступит утро и будет новый день. А в новом дне… Будет вопрос или ответ. Или просто фото Манфреда в несуразном колпаке, если я его снова где-нибудь отыщу.       — У вас есть несуразный колпак?       — С кисточкой, — торжественно сообщил Эммрик. Рук почему-то была уверена, что он вздёрнул подбородок, а глаза горели весельем. — Остался ещё с моих студенческих лет. Манфред его недолюбливает, поэтому я позволяю себе бунт и надеваю колпак на черепушку примерно раз в месяц. Это наша забавная традиция.       Она тихо, со всхлипами засмеялась, представляя эту нелепую, до безобразия милую сцену.       — Вы невыносимо забавны, Эммрик.       — Вы разбиваете мне сердце этой оценкой, Рук, — он ответил тем же чистым смехом. — Вас подговорил Манфред? Потому что примерно то же самое я слышу от него регулярно. Но он, к сожалению, кость, с него — как говорят мои студенты — взятки гладки. А вы… Вы живая. И теперь тоже знаете. И... Вы всё ещё здесь.       Метроном щёлкал непрерывно.       — Да. Здесь, — повторила Рук. — Говорите, помогает? Запомню и постараюсь воспользоваться.       — Если хотите, я могу записать и прислать вам аудио, — предложил Эммрик.       Рук на миг вновь прикрыла глаза. В темноте, под этот размеренный, механический, удивительно живой звук, ей вдруг показалось, что стены особняка отодвинулись ровно на ширину телефонной линии. «Я ведь могу найти его и сама», — подумала Рук, но промолчала. Дело было не в самом звуке, причина всегда глубже. Именно он — Эммрик сидел там, в этой тишине и тьме, и включил метроном специально для неё.       — Присылайте, — с дрожащей, тёплой улыбкой сказала она. — Метроном и Манфреда в колпаке. Присылайте всё, что вам придёт в голову, Эммрик.       — Договорились. А теперь попробуйте посчитать мышей или удары. Я заглушу ваш звук, но метроном оставлю включённым, так что у вас есть исключительная возможность послушать. Если, конечно же, вы, Рук, хотите.       — Хочу, — она сжала простыню пальцами.       — Тогда слушайте на здоровье. Спокойной ночи, Рук.       — Спокойной ночи, Эммрик.       Он, как и обещал, не положил трубку. Ещё несколько минут — или, может, даже час, Рук попросту потеряла счёт времени — в трубке слышались ровные, успокаивающие щелчки. То самое механическое сердце профессора, бьющееся где-то в засыпающем городе для практика из особняка-стража. Для неё одной.       Когда связь прервалась, она уже спала, обнимая прихваченную в постель шкатулку со своими сокровищами. Улыбка смягчила лицо, разум знал: время идёт с этими щелчками, с его смехом и безрассудными, но гениальными идеями. А значит, наступит утро — то самое «завтра».