Глава 2

      Дежурная часть в этот ранний час жила своей вялой, затхлой жизнью, в которой усталость давно стала фоном. Под потолком монотонно гудели люминесцентные лампы, одна из которых едва заметно мигала, раздражая взгляд каждого заходящего сюда человека своими попытками жить. Воздух был тяжелым от застоявшегося табачного дыма, мокрых курток и вечно сырого в это время года линолеума, пропитанного десятками лет чужих шагов и нервных ночей. У стен стояли облезлые шкафы с папками, чьи корешки выцвели настолько, что надписи на них угадывались скорее по памяти, чем по буквам. Где-то в углу тихо щелкал обогреватель, без особого успеха пытаясь прогнать сырой холод, а в противовес ему из открытой форточки в тщетной попытке хоть как-то освежить помещение тянуло зимним воздухом. И поверх всего этого, почти неуловимо, будто не желая вмешиваться в происходящее, играло радио. Старенький приемник, поставленный где-то вне поля зрения, бубнил негромко и ровно, ловя волну с помехами. Музыка была спокойная, безликая, перемежающаяся с тихим голосом ведущего, который говорил о чем-то обыденном и неважном, словно за стенами участка не существовало ни чужих трагедий, ни бессонных смен.       — Так вот, — Роман коротко выдохнул и потер переносицу. — Вызов пришел ближе к трем ночи. Частный дом, окраина. «Шум, крики» – ничего нового. Семейка тамошняя проблемная, неблагополучная, пьянки через день, соседи жалуются регулярно. Тихонов тогда сказал, что, мол, опять цирк будет: синька, крики, выступления пьяные, мордобой, в худшем случае поножовщина. Приехали, — лейтенант запнулся, взгляд его на секунду остекленел, — а там уже сразу стало ясно, что это не поножовщина. И даже не близко.       — Да ладно, — хмыкнул кто-то из собравшихся, но тут же осекся, поймав взгляд Пятифанова.       — Во дворе тихо, — продолжил Роман, — калитка и дверь входная нараспашку, следы есть, но странные. Как будто толпа целая там была, и кто-то тащил что-то тяжелое. Хотя соседи говорили, что никого не видели, только слышали. Заходим внутрь, а там уже на пороге запах такой… Не просто крови, а прям железа вперемешку с трухляком, точно сдох кто-то прямо в доме недели две назад.       Лейтенант не успел развить мысль, как сбоку раздалось негромкое движение. Опер, до этого стоявший у шкафчика и лениво перелистывающий наспех заполненные Пятифановым протоколы, оттолкнулся плечом от металла и сделал пару шагов ближе к столу, возвращая лейтенанту документы, которые тот быстро пролистал, ревностно проверяя их порядок и наличие на месте на всякий случай.       — Я, когда с Викторией Сергеевной ехал, думал, что Лера твоя преувеличивает, или ты просто ей нагнал, но… Нихрена. За двадцать лет службы такого не чуял. Не припомню даже, чтобы хоть от одной консервы пасло так же, — просипел Сергей – сухощавый, жилистый мужик с вечной щетиной и недосыпом на лице, который и приехал вместе со следователем после сообщения Романа в дежурную часть о деталях происшествия. — А выглядело все… Там будто не люди работали.       Роман слушал, не двигаясь, но при упоминании Леры и этом легком, почти неощутимом сомнении в его словах, будто тень пробежала по лицу лейтенанта. Пятифанов не повернул головы, только глаза, темные и глубокие, как колодец в забытом дворе, и медленно скользнули ими в сторону Сергея. Взгляд был косой, прищуренный, и на мгновение в нем вспыхнуло что-то острое.       — Да, — согласился Роман только с последними словами коллеги и той гнетущей констатацией, которая не касалась его личного, а относилась к сути дела, — именно. Не по-человечески там все было. И что странно, никакой консервы не нашли, все трупы свежие были… — вспоминая увиденное, Роман невольно скривился, но, не давая себе остановиться, продолжил. — В зале первый. Мужик. Лежит, вывернутый весь. Позвоночник переломан, грудная клетка раздавлена так, будто на него что-то сверху навалилось и провернулось. Брюхо вспорото от горла до паха, кишки не просто наружу, а аккуратно, как венок, разложены вокруг. Ни ножевых, ни рубленых, края рваные…       — Эксперт потом сказал, — снова подал голос опер, — что это не инструментом его. Повреждения такие, словно рвали руками. А крови сколько… На потолке даже брызги были.       Роман на это лишь тяжело выдохнул и, зажав папку с документами подмышкой, провел ладонью по лицу, задержав пальцы на подбородке, словно на мгновение позволил себе усталость.       — Он потом добавил, что печени не хватает у трупа и пара ребер отсутствует. Но… Мы их потом нашли. Сказал еще, что, если по следам судить, то ребра у живого мужика вырывали, — тихо уточнил лейтенант. — Далее, в спальне женщину обнаружили. Тело находилось на кровати на животе, голова повернута почти на круг, шея аж хрустела, когда эксперт трогал. Глаза открыты, язык вырван. На стенах отпечатки ладоней, но… — мужчина чуть сконфужено помедлил, — странные такие. Как у поплавков распухшие и сморщенные еще. Даже у чинуша какого-нибудь жирного не видел таких рук толстых. Мы сначала решили, что нас просто глючит, что устали, или отпечатки просто смазанные. Потом присмотрелись и… Нет, не показалось.       Старый приемник бубнил ровно и безучастно. Кто-то отвел взгляд, кто-то ковырял носком ботинка вздутый линолеум, и в итоге первым не выдержал лейтенант из соседнего отдела – коренастый, широкоплечий мужик лет под сорок, с сизым лицом, прожженным постоянными ночными сменами, и руками, которые даже в покое казались грубыми, так как из них никогда не уходило напряжение, которого не повышали много лет за отсутствие каких-либо заслуг. Он вытащил из кармана мятую пачку, щелкнул зажигалкой и прикурил сигарету, втянув дым глубоко и жадно, словно только этим мог хоть немного разрядить воздух. Табачный запах почти сразу примешался к стойкой смеси старой бумаги, металла и перегретых ламп, и никого это не задело. Никто не одернул, не кивнул в сторону висящей между окон наклейки с перечеркнутой сигаретой, не напомнил о законе, принятом пару лет назад и запрещающем курение в общественных местах, потому что здесь, в глухом селе, на такие вещи давно смотрели сквозь пальцы. Служба без сигареты давалась тяжело, особенно после таких разговоров, и, если не было проверок или начальство не решало внезапно показать дисциплину, многие позволяли себе эту маленькую, почти привычную вольность, не выходя на лютый мороз. Дым поднимался вверх ленивыми, серыми клубами, и казалось, что даже лампы светят тусклее, пробиваясь сквозь эту завесу. Лейтенант стряхнул пепел в недавно только опустошенную пепельницу, не глядя, и снова затянулся, а остальные молчали, каждый по-своему переваривая услышанное.       Наконец дежурный, до этого сидевший за пультом с каменным лицом и делавший вид, что занят журналами, поднял голову. Он был худой, сутулый, с заостренными чертами лица и вечно перекошенными очками, которые сползали на кончик носа, когда он нервничал. Мужчина несколько секунд смотрел на Романа и Сергея, будто решаясь, стоит ли задавать беспокоящий его вопрос, а потом все же произнес, нарушая молчание:       — А ребенок-то… — он запнулся и прочистил горло. — У них ведь был сын, да? Что с ним?       — А ребенок… — повторил за дежурным Роман, помрачнев еще сильнее, от чего задавший свой вопрос мужчина стушевался, сразу поняв, что ничего хорошего ждать не стоит. — Детская пустая. Крови меньше, но следы есть, как будто его тащили. На полу Серега царапины обнаружил, а между половиц потом ноготь оторванный нашел, — мужчина поднял руку, показывая указательными и большим пальцем размер находки, — маленький такой, детский наверняка… Ну и следы вели к окну открытому. На подоконнике вмятины и такие же, как и на полу, царапины были, кто-то снаружи стоял и тянул, походу. А дальше следы уходят на поле за домом…       Лицо лейтенанта потемнело еще сильнее, скулы напряглись, а взгляд на мгновение стал жестким и отстраненным, словно он смотрел не на людей в дежурке, а куда-то далеко, туда, где прошлое умело напоминать о себе особенно некстати. В нем поднималось тяжелое чувство, и не простой усталость или профессиональная хмурость, а глухой, тщательно сдерживаемая злости, от которой внутри начинало холодеть. Это дело цепляло слишком глубоко, отзывалось личным, старым, тем, что мужчина привык держать под замком и не вытаскивать ни при каких обстоятельствах. Плечи Романа чуть напряглись, дыхание стало ровнее, но все равно было видно, что в этом спокойствии больше усилия, чем настоящего равновесия. Сергей, стоявший чуть в стороне, сразу это заметил. Он старше Пятифанова на десяток лет, и за свой срок службы хорошо научился читать такие паузы без слов. Опер кашлянул негромко, привлекая внимание, и, не глядя на Романа, продолжил вместо него, беря на себя то, что младшему коллеге сейчас было тяжело проговаривать вслух.       — Нашли мы его в снегу, метрах в ста от дома. Малой лежал на боку, — начал мужчина ровным служебным тоном, хотя по глазам было видно, что и ему это дается нелегко. — Тело изуродовано, грудная клетка раздавлена, живот вскрыт. Аналогично отцу, печени нет… — Сергей на секунду замолчал, подбирая слова. — А рядом те два ребра отцовских, только выглядели они так, как будто собакой погрызены были. Лицо паренька же… — оперуполномоченный тяжело выдохнул. — Кожа разорвана у рта, как если бы его тянули за челюсть, как рыбу. Глаза открытые, белки красные, кровь из разрывов все лицо залила, значит, не свернулась и он жив еще был, когда тянули. И самое паршивое – не было никаких следов сопротивления у ребенка. — Сергей провел ладонью по затылку и напоследок добавил, уже глухо, подводя черту. — Собаки след не брали. Вообще. Как обрезало. Я еще слышал, что соседи говорят, мол, дом этот давно «плохой», раньше там уже люди пропадали, чертовщина творилась в нем и так далее.       Слова повисли в помещении как тяжелое полотно, накрывшее всех, от чего реакция собравшихся пришла не сразу, будто каждому понадобилась лишняя секунда, чтобы осознать информацию и понять, как с этим теперь быть. Дежурный молча склонился над своим столом, ссутулившись еще сильнее, почти нависнув над ним и прикрыв лицо ладонью, делая вид, что проверяет бумаги или что-то ищет в напечатанном тексте, но всем и все равно было понятно состояние дежурного. Курящий лейтенант, сидевший чуть поодаль, затянулся особенно глубоко, до самого фильтра, в надежде, что едкий дым перебьет запахи и образы, вставшие перед внутренним взором. Мужчина потупил взгляд в пол, туда, где стертый линолеум был исполосован колесами кресел, и медленно выдохнул, не поднимая головы. Пепел осыпался на носок ботинка, но полицейский даже не заметил этого. У стены, на своих стульях, две быстро сдружившиеся сержантки, одна из которых была недавно переведена из города, сидели съежившись, будто пытались стать меньше и незаметнее. Одна сжала в пальцах кружку так сильно, что побелели кончики ее пальцев, другая прикусила губу, стараясь не выдать дрожь, пробежавшую по телу. Для них служба в поселке еще недавно казалась чем-то тихим, почти рутинным, но сейчас это представление рассыпалось, оставив после себя только холодный, первобытный страх и осознание того, что иногда зло здесь ходит совсем рядом.       — Вот именно, что это только говорят так, — отозвался, наконец, Роман, не повышая тона, но в нем так и сквозило раздражением от слухов про «плохие» дома, порчу и прочее, чем так любили местные все объяснять. — А на деле по этому адресу только один пропавший лет двадцать назад был. И то нашли его той же весной. Бухой полез черт знает куда и замерз насмерть, — лейтенант коротко усмехнулся, без тени веселья, и качнул головой. — Сейчас же у нас тройное убийство с особой жестокостью. Не байки, не деревенские страшилки и не плохая слава, а конкретные тела и конкретное место.       — Слушай, Ром… — начал опер осторожно, прочистив горло, словно сам не до конца был уверен, стоит ли озвучивать мысль, пришедшую в голову. — А это… Не те ли самые? Ну, сатанисты эти. Которые тогда на вас с Тихоновым… Может, снова объявились?       Фраза повисла в воздухе криво и неуместно, как окурок, брошенный мимо пепельницы. Роман неспеша повернул голову, и в этом движении было больше раздражения, чем усталости.       — Ты сейчас чем доки просматривал? — даже не пытаясь смягчить тон, огрызнулся лейтенант и поднял папку с материалами дела. — Я все показания зафиксировал, — Пятифанов слегка постучал указательным пальцем по обложке, под которой среди бумаг были и его протоколы опроса. — Соседи, которые слышали крики, как один говорят, что никого не видели ни до, ни после происшествия. Ни машин. Ни чужих людей. Ни света лишнего. Ничего. По уликам тоже не густо, хотя эксперты продолжают там еще работать, может, что и откопают. Следы во дворе не принадлежат толпе, как мы думали изначально, а оказались семьи, они трое там натоптали за кой то хер. Те следы от окна детской вели обратно к окну. И вокруг дома ни намека не оказалось на чужое присутствие, и осадков не было, так что занести следы не могло. Тишь да гладь, мать ее…       После этого Пятифанов с тяжелым вздохом бросил папку на стол, а сам уселся на пустующее сегодня кресло второго дежурного, будто разговор был для него закрыт. Однако внутри все было куда сложнее. Роман догадывался, что за этим могло стоять на самом деле. Не секта, не люди с ножами и символикой, не те, кого можно вписать в ориентировку и объявить в розыск. В памяти всплывали совсем другие образы – ночные силуэты, которые не отбрасывают тени, движения за гранью человеческого, ощущение взгляда из темноты, когда ты точно знаешь, что рядом кто-то есть, но никого не видишь. Звери, тени, приходящие по ночам, или что-то еще, для чего у него самого не находилось точного названия. Только сказать об этом мужчина не мог. Потому что за такие слова не дают ни новых полномочий, ни усиления по делу. За такое вручают направление, белые стены и подпись под заключением, после которого о погонах можно забыть. И Роман это понимал слишком хорошо, чтобы позволить себе хоть раз проговориться вслух, даже если внутри все уже давно сложилось в пугающе цельную картину. Ту, которая, он надеялся, не вернется. Впрочем, рано делать выводы. Может, появятся улики, и это дело не станет продолжением прошлого.       — Ни одного вменяемого объяснения… — Роман на секунду замолчал, сжал пальцы в кулак и разжал их, будто удерживая внутри что-то лишнее, мешающее говорить спокойно, после чего продолжил уже ровнее, почти по-деловому, но от этого сказанное звучало только тяжелее. — И вот с этим нам предстоит работать.       Второй лейтенант, тот самый из соседнего отдела, что отстраненно сидел, уже давно докурил свою сигарету, но привычка не отпускала его. Владислав – именно так звали этого мужчину – сидел, откинувшись на спинку стула, и держал окурок во рту, как магнитофон пленку зажевав фильтр зубами, будто не замечая ни горечи, ни мерзкого привкуса. Пепел давно осыпался, табак выгорел до конца, а он все равно перекатывал этот обугленный остаток губами, глядя куда-то в стену между шкафом и облезшей информационной доской для сотрудников полиции, словно там мог появиться ответ на вопрос, над которым он все время думал. В какой-то момент лейтенант вынул окурок, машинально смял его пальцами и только тогда поднял глаза на Романа.       — Слушай, — произнес Владислав негромко, без нажима, — а не по тому адресу брат Тихонова живет?       Вопрос прозвучал неожиданно и не к месту, отчего Роман даже не сразу понял, о чем речь. Песня на радио под бубнеж ведущего переключилась на другую. Пятифанов нахмурился, повернул голову и посмотрел на лейтенанта с явным недоумением, словно тот сейчас заговорил на другом языке.       — Какой еще брат? — переспросил он, не скрывая растерянности, а потом, будто прокручивая в голове знакомые факты, добавил, — У него же сестра. И та в городе живет, он сам говорил.       Владислав слегка прищурился, уголок рта дернулся, и в этом движении сквозило что-то странное, почти осторожное.       — Так он тебе не говорил? — уточнил старший, уже тише, внимательно следя за реакцией.       Пятифанов медленно плечами, чуть качнув головой, показывая, что разговор для него действительно внове. И на это рядом стоящий опер, что наблюдал за этой сценой молча, вдруг усмехнулся коротко и криво. Сергей шагнул ближе и хлопнул Романа по плечу не сильно, по-товарищески, но с заметным подтекстом.       — Вот как? — протянул мужчина, приподняв брови. — Значит, не все тебе он рассказывает.       Роман резко стряхнул руку Сергея с плеча и дернул им так, показывая, что тот прикоснулся не вовремя и не к месту. Лейтенант фыркнул коротко, с раздражением, не особо заботясь о тоне и тем более о служебной субординации, которая в этих стенах давно превратилась в условность, соблюдаемую разве что при гражданских.       — Да как будто ты об этом знал, — бросил Пятифанов в сторону опера, с кривой усмешкой, полной усталого, почти злого раздражения. — Нашелся тут посвященный.       Профессиональная этика в этот момент осталась где-то за дверью дежурки, приказами и формулировками «в рамках служебной необходимости». Здесь, среди своих, за годы совместной службы все давно стерлось до простой, грубой, но честной прямоты. Все знали, кто чего стоит, кто где врет, а кто просто недоговаривает, и потому подобные реплики воспринимались без обид. Хотя все равно стоило следить за тем, кому что говоришь. Сергей же, впрочем, даже не стал припираться. Он лишь пожал плечами, спокойно и почти равнодушно, признавая очевидное.       — Не знал, — ответил-таки опер. — И не слышал даже никогда такого.       — Давняя это история, — Владислав выпрямился на стуле, отправив смятый окурок пепельницу и посмотрел на Романа уже внимательнее, без прежней рассеянности. Старший провел ладонью по подбородку, на секунду задумался, собирая слова, и только потом заговорил, не спеша, с тем особым тоном, которым рассказывают не байку, а что-то личное и тяжелое. — Мало кто про это знает. Тихонов сам мне сказал про этого брата. Тогда, когда запил.       В дежурной стало еще тише, словно само помещение подалось вперед, прислушиваясь. Владислав тем временем продолжал, иногда делая паузы, будто перед глазами снова вставали те годы.       — Я только устроился тогда в милицию, еще в ту, старую, — сказал мужчина и криво усмехнулся. — И почти сразу та девочка пропала. Ксения… Или как ее там звали, уже не вспомню. Маленькая, шуму было – мама не горюй. Начальство как с цепи сорвалось, всех на уши поставили. Владимировича трепали только так. Ну он и сорвался. Ушел в запой без тормозов. А дело-то как стояло, так и стоит.       Лейтенант чуть подался вперед, упершись локтями в колени, и продолжил уже глуше:       — Вот Доронин, — Владислав перекрестился коротко и кивнул, — царствие ему небесное, меня и взял с собой. Говорит: «Поедешь со мной, молодым взглядом посмотришь, да и, может, вразумим мы его». Приезжаем. А Тихонов… — мужчина на секунду прикрыл глаза. — Как матрос зеленый на палубе, шатается, еле языком ворочает. Ни бе, ни ме, ни кукареку, ничего толком не разобрать. Мы его в чувство приводить начали, и тут он как начнет говорить.       Дежурный тихо хмыкнул, но сразу же замолчал, а молчавшие все время девушки, развесив уши, впитывали новый материал для обсуждения, куда более приятный, чем то, что было ранее. Сергей в это же время стоял, скрестив руки на груди, и слушал не перебивая. И только Пятифанов не смотрел на Влада, чувствуя, как внутри медленно, неприятно тянется узел.       — Оно и понятно, — продолжал лейтенант, — один живет, пьет тоже один. Выговориться некому. Разве что отражению в стакане. Много он говорил тогда. Половины слов мы не поняли, честно скажу. Плыл он, путался, то смеялся, то вдруг злиться начинал. Но вот эту историю я запомнил четко, — мужчина поднял палец, будто подчеркивая важность. — Про брата.       Он на секунду замолчал, оглядел собравшихся и, убедившись, что его слушают, закончил уже почти буднично, но от этого сказанное прозвучало еще тяжелее:       — Отец у Тихонова загулял. Бабу одну в районе подмял, потом слился. Та родила. Парень вырос, фамилия у него другая, но по крови то их. Так что брат, получается. Непризнанный, так сказать.       Роман, до этого молчавший, облокотился о край стола, подпер ладонью висок и чуть склонил голову, словно прикидывая услышанное на вес. Уголок рта его дернулся, и мужчина негромко, почти себе под нос, хмыкнул, не вкладывая в звук ни иронии, ни явного сомнения, одно только усталое принятие очередного факта, который ложился в общую, все более неровную картину.       — М-м… интересно выходит, — протянул Пятифанов, глядя в сторону, будто ответ искал не в лице коллеги, а в потертой поверхности стола.       — Да ничего тут такого, — сказал Владислав, махнув рукой. — У нас таких братьев и сестер по улицам толпа ходит, если покопаться. Кто от гулящих отцов, кто от матерей, кто вообще без понятной родословной. Что правда интересно, — мужчина сделал паузу и прищурился, — так это то, что мать Тихонова его папашу простила. Глаза закрыла и на измену, и на то, что сын ее с этим… — лейтенант чуть повертел кистью в воздухе, подбирая слово, — с бастардом, можно сказать, водился.       Сергей усмехнулся коротко, и этого хватило, чтобы Роман снова зыркнул на него косо, предупреждающе, хотя и без злости. Владислав же продолжил, будто этого не заметив.       — Она баба не глупая была, — сказал лейтенант уже тише. — Понимала, что дети ни в чем не виноваты. Корень зла, вон, — он криво усмехнулся, — борщи ее хлебает. А после всей этой истории она муженька своего в ежовых рукавицах держала. Шаг влево, шаг вправо – сразу по рукам.       Владислав вздохнул, будто выговорился лишь наполовину, полез во внутренний карман куртки и достал помятую пачку сигарет. Щелкнул крышкой, заглянул внутрь, пересчитал взглядом оставшиеся пару штук и хмыкнул, после чего убрал их обратно, словно решил оставить этот запас на совсем крайний случай, когда уже не до принципов и законов.       — Тихонов же, — Владислав снова вернулся к разговору, — да, поладил со своим младшим. Таскался с ним по поселку, чудил, бедокурил, только не как ты, Ром, — он коротко взглянул на Пятифанова, — с Игорем своим.       И вот тут Романа кольнуло. Не резко, а глухо, изнутри, так, как колют старые, зажившие раны, которые вроде бы давно перестали болеть, но стоит задеть, и все возвращается. Перед глазами на секунду всплыли дворы, вечера, разговоры на лавках и глупые, наивные планы, которые тогда казались важнее всего на свете. То время не смогло стать самыми беззаботными, как должно быть у детей, но оно было своими, родными, и в немалой степени благодаря его названному брату, за которого Пятифанов тогда, не раздумывая, полез бы в драку и под нож. Сейчас же Игорь с переменным успехом чалился в психушке, и даже спустя столько лет его мозги так и не встали на место. Роман навещал Игоря, конечно, не бросал, но каждая такая поездка давалась с трудом, будто лейтенант снова и снова проходил по одному и тому же кругу. Смотреть на то, что стало с тем, за кого он готов отдать жизнь, было больно до стиснутых зубов и пустоты внутри, от которой не спасали ни служба, ни злость.       — Но время идет, — уже тише проговорил Владислав, медленно покачав головой, — люди меняются. Оба пить стали. Только если Владимирович хоть какую-то меру знал, то этот… — лейтенант поморщился, подбирая выражение, — этот как не в себя нажирался. До драк с соседями доходило, белочку ловил, милицию-полицию вызывали на него не редко. Шумел, буянил, орал по ночам, как будто сам с собой воевал. И все равно же Тихонов его такого любил. По-своему, криво, но любил. Хоть они и общаться почти перестали. Разные стали совсем. А сейчас… — он оборвал фразу на полуслове, тяжело выдохнул и, буравя пол взглядом, снова перекрестился, на этот раз медленнее, набожно.       Недосказанные слова мужчины легли тяжело, ставя точку, после которой уже нечего добавлять. Роман молча кивнул, взгляд его также опустился, плечи чуть ссутулились, точно на них незаметно лег лишний груз.       — Понятно теперь, почему Тихонов был такой… Ну… Никакой. — Пятифанов неопределенно махнул рукой, словно не находя точного жеста, который смог бы передать увиденное состояние напарника. — Молчал, — лейтенант по-прежнему не поднимал взгляда, будто снова перед ним стоял тот образ участкового, — смотрел так… Дико как-то, отстраненно. Заторможенный был, ответы с запозданием давал, когда с Серегой спрашивали у него что-то, движения дерганые, неловкие были. Я тогда подумал, что он просто вымотался, — Пятифанов коротко дернул плечом, — возраст, нервы, ночь без сна, все дела. А на деле… — он замялся и с силой выдохнул сквозь нос. — Паскудно вышло.       Сергей, стоявший рядом, едва заметно кивнул, подтверждая сказанное без слов. Он тоже видел это состояние Тихонова — тот пустой, стеклянный взгляд, глухую замкнутость, которая не была обычной усталостью после тяжелого вызова. Роман медленно провел ладонью по лицу, стирая с кожи липкое ощущение чужой беды, и, посмотрев куда-то сквозь стену перед собой, тяжело выдохнул.       — Когда в участок вернулись, он даже толком ничего не сказал. Пошел сразу к себе в кабинете. Я за ним, хотел поговорить, а он… — Пятифанов усмехнулся криво. — Не дал войти. Дверью перед носом хлопнул.       — Вот те раз… — выдохнул Сергей и негромко, без насмешки. — Запьет, похоже, опять. Ты за ним смотри, Ром… Не к стати это сейчас.       Слова оперуполномоченного прозвучали без назидания, а, скорее, как просьба человека, который слишком хорошо знал, чем подобные состояния обычно заканчиваются. Сергей машинально протянул руку, собираясь по-товарищески похлопать Пятифанова по плечу, но в последний момент остановился, вспомнив, как лейтенант на такие жесты щетинится, будто загнанная собака, не принимающая поддержку. Пальцы мужчины зависли в воздухе, затем опер неловко изменил движение, сделал какой-то неопределенный жест, словно отмахнулся от собственных мыслей, и убрал руку обратно, вновь скрестив ее с другой на груди. Роман помолчал еше несколько секунд, глядя в одну точку перед собой, будто он рассматривал не пошарпанную стену дежурки, а нечто куда более далекое и неприятное, на что слова Сергея легли тяжело, но не неожиданно, скорее, как подтверждение того, о чем Пятифанов сам уже успел подумать, просто не хотел оформлять это внятно даже для себя.       — Куда я денусь? Присмотрю, конечно, — лейтенант, без особого воодушевления кивнув, провел большим пальцем по ребру картонной папки и аккуратно подхватил ее за корешок, забирая обратно себе со стола. — Только сейчас не до этого. Долг исполнять, хочешь или нет, надо.       Мужчина поджал губы от мысли, которая сложилась в голове и не пришлась по вкусу, но выглядела необходимой. Роман ничуть не хуже опера знал, во что превращает человека бутылка, если дать ей власть, насмотрелся на это еще пацаном, когда взрослые в его доме давно перестали быть таковыми, обратившись тенями самих себя. Грязные разговоры, ругань, побои, пустые обещания, вечный запах перегара и это липкое, унизительное чувство стыда, которое въедается под кожу и остается надолго. Роман не хотел снова видеть это ни в своей жизни, ни в тех, кто стоял рядом с ним теперь. Тихонов никогда не был для него каким-то абстрактным идеалом, не тянул на картинку «настоящего мужика» из журналов или разговоров во время перекура, но являлся фигурой надежной, весомой, той, на которую можно равняться без лишнего пафоса. Спокойный, молчаливый, упрямо делающий свое дело… Про равнение на собственного отца Роман давно уже не думал, так как это детское, слепое обожание он перерос еще тогда, когда понял, что перед ним не герой, а человек, медленно и методично разрушающий себя. Сейчас мужчина видел только факты, голые и неприятные: родители его были жалкими алкашами и в довесок наркоманами, и никакие оправдания вроде «тяжелой жизни» этого не меняли. И все же, как ни странно, их есть за что поблагодарить. Именно родители отбили у Романа напрочь желание прикасаться ко всей этой алко- и нарко-дряни. Исключением, правда, являются праздники, когда не выпить равносильно тому, чтобы обидеть именинника или сбить настрой собравшихся. И даже тогда Пятифанов младший знал меру. Он слишком рано понял, к чему приводит бесконтрольное пьянство, и это знание, выстраданное, неприятное, но честное, помогло ему выбиться в люди, удержаться там, где другие срывались. Потому мысль о том, что старлей может оказаться похожим на родителей, резала особенно больно. Не столько отвращение к самому участковому поднималось в Романе, сколько злая, почти обидная ярость. Как можно так легко, безвольно уподобиться той мерзости, когда ты для кого-то не пустое место, если на тебя смотрят и равняются, пусть и молча. Малодушие это было или слабость характера – Роман пока не понимал, но внутри уже зрело твердое, упрямое желание не дать этому скатиться в знакомую яму. Лейтенант еще некоторое время молчал, взвешивая внутри себя, стоит ли озвучивать то, что уже оформилось в четкую, неприятную мысль. Он медленно поднял взгляд, оторвавшись, наконец, от своих размышлений, и посмотрел сначала на Сергея, потом на Владислава, как будто искал не одобрения, а подтверждения того, что они и без слов понимают, куда все это катится.       — Если он сейчас поплывет окончательно, — сказал Пятифанов негромко, но твердо, — потом концов не соберем. Он давно с этой семьей работает, так что характеристики сто процентов составил. Еще эту хрень о приобщении к материалам уголовного дела с него нужно стрясти, — мужчина, вспомнив, сколько бумажной волокиты его ждет, поджал губы и невольно поморщился. — И рапорт о проведении опроса нужен… А как он его писать будет, если мне все скинул… — мужчина на мгновение замолк, с легкой пробуксовкой понимая, к чему все идет. — Вот сука… — сквозь зубы выдохнул прозревший лейтенант и, не успели собравшиеся в дежурной сообразить, что к чему, рывком поднялся с кресла, чертыхаясь на ходу. — Я к Тихонову. Доки все от него Виктории Сергеевне сам занесу.       Последнее Роман, бросил уже проносясь мимо опешившего от такой внезапной прыти Сергея, переложив папку в левую руку и уже ею прижимая к груди так, словно документы весили куда больше, чем обычный картон с бумагами. Пятифанов не смотрел больше ни на кого. Шаги его были быстрыми, уверенными, почти злым маршем к выходу, как будто каждую лишнюю секунду в дежурке он воспринимал как потерю времени. Мужчина уже потянулся к ручке двери, как тут путь ему вдруг перегородил Владислав, поднявшийся со своего места и вставший прямо перед лейтенантом.       — Не наседай на него, Ром, — сказал мужчина вполголоса, но настойчиво, глядя прямо в лицо Пятифанову. — Ты ж понимаешь, как ему сейчас.       Роман остановился лишь на мгновение. Взгляд его был холодным, лишенным колебаний, в нем не читалось ни сочувствия, ни готовности уступать. Мужчина резко выдохнул, будто сдерживая раздражение, и ответил так же коротко, безапелляционно:       — Он не сахарный. Не растает.       Не дожидаясь реакции, Пятифанов шагнул вперед и сдвинул свободной рукой Владислава со своей дороги. Не грубо, но достаточно жестко, чтобы тот понял – разговор окончен. После Роман без промедлений вышел в коридор, и уже через секунду дверь дежурной части захлопнулась за его спиной, оставив внутри тяжелое эхо сказанного. Коридор встретил его привычной, до тошноты знакомой картиной, но сегодня в этой обыденности вдруг проступило что-то гнетущее, давящее на виски, будто само здание решило напомнить о себе не как о рабочем месте, а как о старом, уставшем организме. Свет люминесцентных ламп был ровным, но каким-то мертвенным, и от этого стены казались серее обычного, словно с них вымыли последние следы живого цвета. Воздух стоял тяжелый, пропитанный смесью старой краски, пыли и вечной сырости, которая въедается в такие места годами и уже не убиралась никакими проветриваниями. Здесь не было ничего нового, ничего необычного, и по какой-то причине сегодня это ощущалось особенно остро, будто привычная оболочка внезапно дала трещину. Роман прошел несколько шагов и неожиданно для себя замедлился, а затем вовсе остановился. Взгляд его зацепился за мелочи, на которые раньше мужчина бы и внимания не обратил. Потрескавшаяся краска на стене у поворота облупилась неровным лоскутом, и из-под нее темнело старое основание, выглядевшее так, будто у здания вскрылся старый нарыв, оставив оголенную, болезненную рану. Ближе к самому лейтенанту, у самого пола, плинтус был украшен вмятинами и сколами. При виде этого Роман вдруг вспомнил, как очередной алкаш, допившийся до беспамятства, сцепился с сотрудниками полиции, размахивая руками и ногами, громя все, что попадается на пути, пока его не уложили лицом в холодный пол. Рядом плитка пошла тонкой трещиной, словно паутиной, и Роман вдруг отчетливо услышал глухой звук удара, как от мешка полного потрохов и костей, чей-то сдавленный мат и собственное раздражение. Лейтенант невольно заметил и другие детали: потемневшее пятно на потолке, оставшееся после протечки и так и не закрашенное толком; табличку с выцветшей надписью «Архив», которая висела чуть криво, потому что один из шурупов давно разболтался; следы грязных ладоней на стене, оставленные кем-то, кто цеплялся за нее, пытаясь удержаться на ногах. Зрение будто обострилось, вытаскивая наружу все это, складывая в одну неприятную, давящую картину. Роман поймал себя на странном ощущении, словно он смотрит не просто на коридор, а на срез всего того, с чем им приходится иметь дело каждый день, на следы чужих жизней, изломанных, оставивших после себя лишь грязь, трещины и запах. Мысль о собственной странной внимательности заставила напрячься. Обычно он не застревал на таком, не позволял себе расползаться мыслями. Роман коротко мотнул головой, отгоняя наваждение, и тихо выдохнул. Не сейчас. Не место и не время. Пятифанов крепче прижал папку к груди, сделал шаг вперед, потом еще один, и коридор снова стал самим собой – длинным, серым, служебным помещением. Шаги мужчины вновь обрели прежний ритм, и Роман пошел дальше, оставляя за спиной эту внезапно липкое чувство, не желая позволить ему задержаться в себе дольше положенного. Однако, преодолев еще несколько метров, мужчина услышал, как за спиной вдруг раздался звук, который в другое время он бы и не выделил из общего фона. Дверь дежурной части снова открылась, выпустив наружу короткий звонок служебного телефона, перебивший тихую музыку, играющую из приемника, чей-то приглушенный голос и судорожный шелест бумаг. Почти сразу дверь хлопнула обратно, уже резче, а следом по коридору застучали быстрые шаги, неуверенные, чуть сбивчивые, словно человек, идущий за ним, не до конца был уверен, стоит ли вообще спешить. Лейтенант сделал вид, что не заметил чужого присутствия, ведь маловероятно, что идут по его душу. Но он ошибся.       — Роман Петрович… — раздался осторожный женский голос, тихий, боящийся нарушить что-то хрупкое.       Пятифанов тяжело выдохнул и, помедлив лишь секунду, обернулся. Перед ним оказалась одна из тех двух сержанток, что сидели в дежурной, прижавшись тогда к стене и стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Девушка была невысокая, худощавая, в форме, которая сидела на ней чуть великовато, будто еще не успела стать второй кожей. Темные волосы были собраны в простой хвост, несколько прядей выбились и липли к щеке, а в глазах читалась явная нерешительность, смешанная с тревогой. Она остановилась в паре шагов от старшего по званию, не решаясь подойти ближе, и машинально сцепила пальцы перед собой.       — Что-то случилось? — спросил Роман ровно, без раздражения, но и без мягкости, зажимая папку подмышкой, а руки скрещивая на груди в ожидающем жесте.       Девушка кивнула слишком быстро, а потом тут же смутилась, словно пожалела о том, что вообще его окликнула. Однако она все равно сделала шаг вперед и понизила голос еще сильнее, словно боялась, что их могут услышать даже пустые стены.       — Я… Я по поводу Константина Владимировича, — сказала сержантка, осторожно подбирая слова и не глядя лейтенанту прямо в глаза.       Роман прищурился, разглядывая ее внимательнее, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то колкое.       — И какое тебе до него дело? — спросил он без лишних обиняков, прямо, как привык.       Девушка заметно растерялась, плечи ее чуть опустились, а пальцы сильнее сжались, побелев на костяшках. Она замялась, потом все же заставила себя ответить, неловко, сбивчиво, но искренне.       — Я просто… Переживаю, — тихо выдавился она, — он ведь не молодой уже. И такое горе… — сержантка на секунду замолчала, будто слово «горе» само по себе было слишком тяжелым. — Я общалась с ним пару раз, он нормальный, спокойный. Не кричит, не давит, как некоторые. И сейчас ему, наверное, совсем плохо. Я подумала… Может, вы с ним помягче будете. Хоть чуть-чуть.       Девушка выглядела так, будто каждое сказанное слово давалось ей с усилием. Она стояла неровно, чуть подавшись вперед, готовая в любой момент отступить, от чего в ее позе читалась неуверенность человека, который сам не до конца понимает, имел ли право вообще открывать рот. Пальцы ее все так же были сцеплены, но теперь она теребила край рукава своей форменной рубашки, выдавая волнение с головой. Роман смотрел на девушку пристально, почти испытующе, не подавая ни малейшего знака того, что услышанное его тронуло или, наоборот, раздражало. Взгляд лейтенанта был тяжелым, внимательным, таким, под которым люди обычно начинали сбиваться, говорить лишнее или, наоборот, замыкаться окончательно. Между ними повисла тишина. Не та неловкая пауза, которую спешат заполнить словами, а давящая, как будто и так немноголюдный в столь раннее время мир на несколько секунд вымер окончательно. Где-то вдалеке глухо щелкнуло реле, лампа над головой тихо загудела, усиливая ощущение замкнутого пространства. Воздух, и без того тяжелый, словно стал гуще. Девушка успела за эти секунды стушеваться окончательно, опустить взгляд, а потом снова поднять его, не зная при этом, куда девать руки и что делать дальше. Сердце, казалось, стучало слишком громко для этого коридора, и ей чудилось, что Роман слышит его не хуже, чем ее сбивчивую речь. Впрочем, Пятифанов, наконец, медленно выдохнул и слегка наклонил голову, принимая решение.       — Если переживаешь за него, — произнес лейтенант негромко, с нажимом, — то не распускай слухи со своей подружкой, про то, что услышала. Последнее, что Константину Владимировичу надо – это чтоб шептались про него с родней и додумывали всякую хрень. Поняла?       Он смотрел прямо на сержантку в упор, не повышая голоса, не делая резких жестов, но от этого слова легли тяжелее, чем если бы он прикрикнул. Девушка вздрогнула, будто ее окатили холодной водой, и тут же выпрямилась, словно вспомнив о форме, звании и субординации. Глаза ее расширились, стали почти по-детски круглыми, и в них мелькнул испуг.       — Так точно! — выпалила сержантка быстро, слишком громко для пустого коридора, внезапно перескочив на формальность, и тут же прикусила щеку изнутри, поняв, как это прозвучало.       Она смотрела на Романа широко распахнутыми, почти оленьими глазами, в которых смешались тревога, стыд и желание поскорее исчезнуть с его пути. Коридор снова наполнился привычными звуками участка, но это короткое напряжение еще висело между ними, не спеша рассеиваться. Роман на мгновение задержал на девушке взгляд, словно взвешивая эту чрезмерную, почти комичную исполнительность, и уголок его рта едва заметно дернулся. В этом движении мелькнула тень усталого веселья. Напряжение в его плечах чуть ослабло, и он качнул головой.       — Прекрасно, — произнес лейтенант уже мягче, без прежнего нажима, и коротко махнул рукой, давая девушке понять, что разговор окончен. — Ничего с ним не станется. Я же сказал, что присмотрю.       С этими словами Пятифанов переложил папку удобнее в руку, сжал корешок пальцами и, не удостоив коллегу прощанием, развернулся, больше не оглядываясь. Шаги его снова стали уверенными, деловыми, словно короткая пауза в коридоре и вовсе не выбивала его из колеи. Он двинулся дальше по своим делам, растворяясь в глубине коридора, среди серых стен и ровного света ламп. Сержантка еще пару секунд стояла на месте, глядя ему вслед, не сразу поняв, что напряжение действительно спало. Только после того, как старший по званию скрылся из виду, плечи ее заметно опустились и девушка тихо, почти неслышно выдохнула. Она машинально поправила выбившуюся прядь, глубже вдохнула и, собравшись, развернулась обратно к дежурной части, исчезнув в ней и оставив коридор снова пустым.       Роман свернул за угол, и коридор вытянулся перед ним новой, такой же серой и одинаковой перспективой, но мысли уже ушли далеко от ровного света ламп и скользкой плитки. Слова сержантки крутились в голове, цепляясь одно за другое, не давая просто отмахнуться. Разумеется, мужчина осознавал, каково сейчас Тихонову. Понимал слишком хорошо, чтобы позволить себе ворваться к нему в кабинет с идиотским, нарочито бодрым тоном и ляпнуть что-нибудь вроде: «Слушай, старик, знаю, у тебя там братана кокнули, ну ты мне пару бумажек черкани и не кисни». От одной только мысли о таком у Пятифанова дернулась щека. Бред. Грубый, тупой, недопустимый бред. И говорить о том, что он теперь знает про родственную связь участкового и убитого, тоже было нельзя. Ни сейчас, ни, возможно, вообще. Значит, надо было как-то иначе. Обтекаемо. По-человечески, но без лишних слов, которые тут же вызовут подозрение. Подбодрить так, чтобы это выглядело естественно, не как попытка залезть в душу, а как обычный рабочий разговор. Но как именно, Роман пока не знал. Впрочем, он и не переживал об этом слишком долго. Лейтенант не был собой, если бы не нашел, что сказать по ходу дела. Разберется. Всегда разбирался. Главное сейчас было одно – попасть в кабинет к Тихонову. Роман замедлил шаг, когда на стене показалась знакомая табличка с выцветшими буквами, висящая там уже второй десяток лет. Мужчина остановился напротив двери, прижимая папку к боку, и на секунду задумался. Может, не стоит дергать Константина прямо сейчас? Дать еще немного времени… Пусть переварит. Пусть посидит в тишине еще чуточку. С другой стороны, работа иногда спасает лучше любого молчания, отвлекает, заставляет держаться за что-то конкретное и понятное. Хотя ирония была в том, что эта самая работа сейчас требовала ворошить прошлое и разбирать по косточкам настоящее, неприятное и кровавое, не давая забыться ни на минуту. Роман тихо выругался себе под нос, злясь на собственные сомнения. Хватит. Он не любил зависать на пороге, ни в прямом, ни в переносном смысле. Мужчина выпрямился, поднял руку и, не давая себе передумать, постучал в закрытую дверь.       — Я войду? — спросил лейтенант ровно, но достаточно громко, чтобы его услышали внутри.       Ответа не последовало. Роман постоял, прислушиваясь, считая про себя секунды, пока тишина за дверью не стала слишком уж показательной. Полминуты тянулись вязко, будто время нарочно замедлилось, проверяя его терпение. Ни скрипа кресла, ни шагов, ни глухого ворчания в ответ –ничего. Только ровный, едва слышный гул здания и далекий шум с улицы, просачивающийся сквозь старые стены. Пятифанов нахмурился, но отступать не собирался. Он не постучал снова, не стал повышать голос или звать по имени. Вместо этого лейтенант молча протянул руку и дернул за потертую, до блеска залоснившуюся ручку. Дверь неожиданно поддалась. Легко, без сопротивления, будто и не была заперта вовсе. Роман на мгновение застыл, удивленный этим простым, но почему-то настораживающим фактом. Данная мелочь кольнула неприятно, но задерживаться на пороге Пятифанов не стал. Мужчина толкнул дверь, открывая, и хотел было шагнуть внутрь, как замер на месте. Вместо привычного теплого света за дверью его встретила темнота. Без освещения помещение казалось непривычно пустым, будто вымершим. Единственным источником света были пробивавшиеся сквозь вертикальные жалюзи отблески уличных фонарей да яркий свет ламп из коридора, отбрасывающий на пол тень вторгшегося в чужую обитель лейтенанта. В этом полумраке знакомые очертания выглядели иначе: шкафы чернели угловатыми силуэтами, диванчик у окна напомнил гроб с открытой крышкой, рабочий стол показался массивнее, точно темный алтарь для подношений, а за ним в глубине кабинета смутно угадывалась еще одна тень. Она сидела, сгорбившись за столом-атарем, почти сливаясь с его черной массой, и потому сначала казалась лишь продолжением мебели, еще одним неровным пятном в игре света и тьмы. Лишь спустя мгновение Роман заметил, что силуэт этот живой: он едва заметно рябил, подергивался, словно человек за столом то ли неровно дышал, то ли время от времени менял положение. Это наверняка был Тихонов, сомнений почти не оставалось, но в этой полутьме Пятифанов не мог толком разглядеть ни лица, ни даже позы, и от этого становилось только хуже. Казалось, что фигура там не просто сидит, а затаилась, и кабинет вокруг нее будто нарочно смыкался, пряча хозяина от внешнего мира. Романа медленно накрыло напряжение, вязкое и неприятное, как холодный пот под воротником. Вся обстановка производила странное, тревожное впечатление того, что кабинет не просто погрузился во тьму из-за выключенного света, а сознательно отгородился от остального участка, спрятав внутри что-то тяжелое, не предназначенное для чужих глаз. Полосы фонарного света дергались по стенам, тени дрожали, и на миг лейтенанту пришла совершенно неуместная мысль о том, что он вторгся туда, куда, возможно, сейчас не стоило входить. Однако отступать было поздно. Дверь уже открыта, он уже внутри, и давать заднюю из-за собственного дурного ощущения Пятифанов не собирался.       Сделав шаг внутрь и стараясь не смотреть прямо на темный силуэт за столом, Роман тихо выругался, больше для себя, чем для хозяина кабинета, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу привычной грубоватой интонацией.       — Твою-то… Кость, — пробормотал лейтенант, криво усмехнувшись, — че ты в темноте как крот сидишь.       Пятифанов машинально потянулся рукой к стене, не глядя, по памяти, туда, где выключатель находился уже много лет, и на секунду даже нахмурился, когда пальцы скользнули по холодной, шероховатой краске, не встретив привычного пластикового корпуса. Это мелкое несоответствие почему-то снова кольнуло тем же неприятным ощущением, будто что-то в этом кабинете сегодня сдвинулось со своих мест. Роман перевел взгляд на стену, и в косом свете из коридора, наконец, различил знакомый прямоугольник. Он дернул за пластиковый рубильник резким, почти сердитым движением, словно раздражался не на темноту, а на саму ситуацию, и лампы под потолком ожили сухим щелчком, заливая кабинет жестким, уставшим светом. На мгновение Пятифанову показалось, что свет сделал только хуже, резким контрастом ударив по глазам, от чего пришлось слегка прищуриться, опуская голову. И тут его взгляд неожиданно упал на папку в собственной руке. Внутри что-то неприятно заскреблось, будто эта папка сейчас была не просто набором бумаг, а чем-то лишним, неуместным, почти враждебным в этом помещении, впрочем, Роман тут же задавил это чувство привычным усилием. Не давая себе шанса оглядываться и раздумывать, мужчина перехватил ее обеими руками, сжал плотнее, словно находя в этом жесте опору, и тут же раскрыл, делая первые шаги вглубь помещения.       — Слушай, — начал Роман почти буднично, опустив взгляд прямо в раскрытые листы, самую малость радуясь, что за столь наглое вторжение его не послали вон прямо с порога, — я тут кое-что спросить хотел…       Дверь тихо заскрипела, закрываясь как будто доводчиком, хотя такого-го не имелось, пока сам лейтенант, не обращая на это внимания, листал папку до нужного раздела, пальцем привычно подхватывая закладки и скрепки. Бумага тихо шелестела, и этот сухой звук неожиданно показался почти спасительным, возвращающим реальность в привычное русло. Роман шел, не поднимая головы, но все-таки его взгляд постепенно начал отрываться от строк. Он медленно скользнул с края папки вниз, на пол, задержался на линолеуме с потертостями от подошв посетителей и ножек вечно елозящих по нему стульев, а затем, будто нехотя, стал подниматься выше, к массивному столу, за которым сидел человек, разговор с которым вдруг тяжко оказалось начинать издалека. Взгляд Пятифанова все продвигался вверх по задней стенке рабочего стола, и в этот момент мир будто сузился до узкого, вытянутого коридора, где существовало лишь то, на что он смотрел. Все остальное – лампы под потолком, шкафы, стены, даже собственное дыхание – ушло на второй план, растворилось, оставив после себя глухой фон. Его зрение стало почти болезненно точным, вырывая из общей картины отдельные фрагменты, как мясо выдирают из плотной, еще теплой туши, не заботясь о целостности. Столешница предстала перед ним не как привычная рабочая поверхность, а как поле брани, по которому взгляд шел медленно, с усилием, цепляясь за каждую деталь, не давая себе перескочить дальше раньше времени. Первым в глаза бросился беспорядок. Папки лежали не в стопках, а оказались сдвинуты, перекошены, некоторые раскрыты, будто их просматривали наспех, выдергивая и разбрасывая листы, не заботясь совершенно о порядке. Вся канцелярия из опрокинутого органайзера валялась поперек мокрых бумаг, одна ручка скатилась к самому краю стола, зависнув там в последний момент перед, казалось, неизбежным падением. Для Тихонова это было нехарактерно. Старлей всегда держал стол в порядке, почти педантичном. Затем взгляд двинулся дальше, скользя по фотографиям с места сегодняшнего преступления, рассыпанным веером, и тут он наткнулся на пятна. Сначала они показались просто неровными следами, будто кто-то пролил кофе или чернила, но уже в следующую секунду мозг услужливо, с пугающей ясностью, дорисовал недостающее. Темное, густое, въевшееся в бумагу, оно не просто лежало поверх, а расплывалось, впитывалось, меняло оттенок на глубокий красный, становясь тревожно знакомым. Роману вдруг стало холодно, несмотря на работающие батпреи и теплый воздух кабинета. Мысль о том, что это может быть, пришла сама, без приглашения, и от нее внутри неприятно сжалось, словно что-то скользкое коснулось позвоночника изнутри. И тогда взгляд лейтенанта, будто сорвавшись с цепи, рванул дальше, уже не медленно, не осторожно, а резко, ошарашенно, как у человека, который понял, что опоздал. Он буквально врезался в то, что лежало дальше, за краем бумаг, на самой столешнице. Это было нечто бесформенное, чужеродное, слишком живое и одновременно лишенное всякого порядка. Темные, влажные комки, в которых угадывалось нечто плотное, мясистое, выглядели так, словно стол стал продолжением какого-то дикого, недопустимого пира, который здесь не должен был происходить.       В этот миг даже воздух в кабинете показался густым и тяжелым, и нагнанная уверенность, с которой мужчина еще минуту назад входил сюда, треснула. Мясистыми комками оказались два ошметка печени с явными следами человеческих зубов. Поверхность органов влажно поблескивала под лампой, и казалось, что они до сих пор фильтруют кровь, исторгая ее из тех мест, где оболочку терзали и рвали, стараясь откусить кусок побольше. Это было настолько неуместно, настолько противоестественно в привычной канцелярской обстановке, что у Романа внутри все перекосило от омерзения. То внутреннее напряжение, что он ощутил еще в дежурной части, вдруг натянулось до предела, заставив дыхание на секунду сбиться. А потом лейтенант почувствовал запах. Не резкий и не удушающий, а плотный, насыщенный, в котором к металлической нотке и едва уловимой горечи, заставившей язык прилипнуть к небу, примешивался отчетливый дух спирта. В этот миг что-то внутри мужчины не выдержало. Стянутое усилием воли, сдерживаемое раздражением и усталостью, оно не ослабло и не расползлось – оно просто исчезло, лопнув беззвучно, оставив после себя пустоту. Холодную, неожиданно объемную, такую, которую невозможно было игнорировать. И эта пустота требовала наполнения. Не смысла, не слов и не действий, а чего-то простого и первичного. В животе неприятно, тянуще кольнуло, и Роман с запоздалым ужасом понял, что это не тошнота. То было другое. Голод, возникший внезапно, неуместно и пугающе, направленный не вовне, а точно в ту точку пространства, где лежала чья-то плоть. Данная мысль была настолько чуждой, что сначала даже не оформилась в слова, а существовала лишь как тянущее ощущение, как импульс, от которого хотелось отвести взгляд, но невозможно было этого сделать. Куски печени на столе словно притягивали внимание, звали, обещая заполнить пустоту чем-то весомым, сладким. Желанным. Отношение к происходящему изменилось почти мгновенно, за считанные секунды, без переходов и полутонов, словно в голове щелкнул тумблер. Омерзение не ушло. Оно, скорее, просто отступило. Смятое, придавленное другим, куда более настойчивым чувством. Голодом. Это ощущение оказалось сильнее, убедительнее, и от этого становилось по-настоящему страшно. Взгляд Романа заметался, перестал быть собранным и цельным, дробясь на короткие, жадные рывки. Глаза шарили по столу, то и дело срывались обратно к этим влажным, неровным кускам, задерживались на них дольше допустимого, точно разум опаздывал за телом и не успевал вовремя дернуть поводья. В горле пересохло, дыхание стало глубже и тяжелее, а мысли путались, скользя по одной и той же запретной траектории. И именно в этот момент, почти спасительно случайно, в поле зрения попал край формы. Серо-голубая ткань со складками у пояса и расчерчивающая все это на две половины линия галстука – то, что было правильным, обыденным, слишком настоящим, чтобы принадлежать кошмарному наваждению. Этого оказалось достаточно.       Обзор Романа расширился резко, и то было не мягкое возвращение в себя, а грубый толчок, словно его вышвырнули обратно в реальность, не дав времени подготовиться. Кабинет участкового обрушился на лейтенанта целиком. Пространство, еще секунду назад распадавшееся на обрывки света, тени и вязкое, чуждое ощущение, внезапно собралась в цельную картину кабинета, где все было на своих местах: шкафы с папками, как обычно, стояли у стены, между ними на стене висели часы, только-только начавшие отсчитывать застывшие секунды с равнодушной точностью, ниже в рамке покоился портрет президента на фоне триколора, слева зияло окно с вертикальными жалюзи, карта пестрила на противоположной стене, стол неизменно располагался посередине со все тем же беспорядком, приправленным сверху опрокинутым пузырем водки и… Ошметками печени на столешнице, никуда не исчезнувшими, издевательски подтверждающими этим, что они не были галлюцинацией… На месте был и хозяин кабинета. Роман увидел участкового сразу и полностью, и от этого зрелища у мужчины перехватило дыхание. Без того распахнутые глаза раскрылись еще сильнее, от чего в висках неприятно дернуло, а сердце, пропуская удар, ухнуло куда-то вниз. Константин сидел в своем кресле так же, как сидел всегда, откинувшись назад, будто просто устал и решил на минуту закрыть глаза. Лицо старшего было невозмутимым, почти отрешенным, слишком чуждым для происходящего. Эта спокойная поза делала картину особенно невыносимой. Только теперь Роман заметил то, что раньше ускользнуло от взгляда, утонув в общей сумятице образов. Рот и подбородок участкового были испачканы темной, еще поблескивающей кровью, на пальцах левой руки, сжавших подлокотник, размазались такие же контрастные с бледной кожей следы, а правая была поднята на уровень головы, держа табельный пистолет Макарова, прижимая его дулом к виску. Вид этого резанул сознание, словно кто-то провел по нервам шилом, а затем воткнулся в них острием. Вся сцена вдруг сложилась в единую, страшную логику, от которой внутри похолодело.       Роман дернулся вперед чисто машинально, не успев ни осмыслить, ни взвесить расстояние, ни понять, что времени уже нет. Горло сжалось, и из него вырвалось только хриплый, надломленный зов, больше похожий на выдох, чем на слово:       — Кость…       Чужое имя еще не успело до конца раствориться в воздухе кабинета, как произошел резкий хлопок, оглушительный в замкнутом пространстве, ударивший по ушам и по сознанию одновременно. Пятифанов на мгновение ослеп от вспышки и оглох от собственного пульса, который, казалось, забился где-то прямо в ушах. Мир дернулся вместе с телом Константина, словно пленка в старом проекторе, и на долю секунды все вокруг потеряло четкость, расплылось, став чужим и нереальным. Мужчина даже не сразу понял, что произошло, лишь ощутил, как что-то внутри обрывается и проваливается в пустоту, тяжелую и ледяную, оставляя после себя оглушающую тишину. Роман стоял недвижимо, словно его прибили к полу невидимыми гвоздями. Тело отказывалось слушаться, сознание цеплялось за обрывки звука и света, не желая складывать их в единое целое. Несколько секунд он просто смотрел в одну точку, не моргая, не дыша в полную силу, будто если задержаться в этом подвешенном состоянии еще чуть-чуть, случившееся можно будет отменить, открутить назад, как неудачный кадр на пленке. В ушах стоял глухой звон, перекрывающий все остальные шумы, а перед глазами плавали мутные пятна, не давая картине окончательно сфокусироваться. Однако зрение упрямо возвращалось, медленно, болезненно. Правая половина лица Тихонова была искажена выстрелом в упор: там, где еще мгновение назад была знакомая линия седого виска и скулы, теперь из-под кожи выступали бугры, ломая, смещая, уничтожая привычную форму. Кость оказалась раздроблена, контуры лица утратили прежнюю цельность. Все выглядело страшно не столько из-за деталей, сколько из-за абсолютной, непоправимой конечности происходящего. Константин больше не сидел устало. Теперь это было мертвое тело, застывшее в последнем, оборванном движении. Глаза, прежде закрытые, остались полуоткрытыми и смотрели в пустоту, но по странной игре углов и света казалось, будто этот стеклянный, лишенный всякого выражения взгляд упирается прямо в Романа. В нем не было ни узнавания, ни боли, ни мысли, только неподвижная, холодная пустота, в которой больше ничего не происходило. Рука с пистолетом безвольно опустилась, пальцы уже не держали оружие с прежним напряжением, и вся фигура участкового выглядела неестественно тяжелой, как предмет, утративший свое назначение.       Реальность, которую не хотелось принимать, догнала лейтенанта, навалилась всей своей жесткой, беспощадной массой. Воздух в кабинете внезапно стал плотным, почти осязаемым, будто пространство между стенами сжалось и наполнилось вязкой массой. Роман попытался вдохнуть, но вместо ожидаемого облегчения ощутил лишь сопротивление. Легкие судорожно пытались раскрыться, расправиться, втянуть в себя хоть немного спасительного кислорода, однако каждый новый вдох оказывался пустым, обрывался на полпути, оставляя внутри неприятное, давящее ощущение нехватки. Грудная клетка поднималась с усилием, мышцы напрягались, а воздуха все равно не становилось больше, и от этого нарастало паническое, почти животное чувство беспомощности. Перед глазами постепенно темнело. Края поля зрения наливались густой, чернильной тенью. Тьма собиралась по углам кабинета, сгущалась там, где раньше прятались тени мебели и полосы жалюзи, и медленно, неотвратимо ползла вперед, к неподвижной фигуре Тихонова, к столу, по полу к самому Роману. Свет казался тусклым и чужим, будто его вот-вот окончательно вытеснят эти вязкие сумерки, и комната перестанет быть привычным помещением, превратившись в тесную, давящую коробку без выхода. Тело Пятифанова, еще цеплявшееся за хрупкую иллюзию того, что происходящее можно не принять, стало вдруг вялым и тяжелым. Ноги налились свинцом, как после долгого, изнуряющего бега, когда каждый шаг дается через усилие и боль, и кажется, что мышцы больше не принадлежат тебе. Колени неприятно подрагивали, равновесие стало зыбким, ненадежным, создалось ощущение, что пол под ногами утратил твердость и начал медленно уходить из-под ступней. Мужчина все еще не хотел верить в случившееся, цеплялся за остатки внутреннего сопротивления, но собственное тело уже не подчинялось этому упрямству. И все же ноги, словно действуя отдельно от сознания, смогли отклеиться от пола. Роман не сделал осмысленного шага, лейтенанта просто мягко, неуверенно потянуло назад, как если бы кто-то осторожно, но настойчиво отодвигал его от страшной точки в пространстве. Под колени врезалось что-то твердое, и в следующий миг подкосившиеся ноги не удержали веса, и Роман почти без сопротивления опустился на стоящий позади стул, тяжело, неловко, будто его посадили туда извне. Мир при этом слегка качнулся, но не распался окончательно, оставив оглушенного, задыхающегося и все еще не до конца способного принять то, что реальность уже бесповоротно изменилась, Романа сидеть и смотреть на накренившуюся фигуру старлея в кресле. Пятифанов не отводил взгляда, даже когда внутри все протестовало, требовало отвернуться, зажмуриться, спрятаться хотя бы в собственных веках, но глаза оставались открытыми, цепкими против воли. Из огнестрельной раны на виске Константина медленно вытекала густым потоком кровь, в тусклом свете ламп она казалась почти черной, словно впитывала в себя остатки света. Роману даже чудилось, что и противоположная сторона чужого лица тоже кровоточила, точно давно поблекшие шрамы вдруг раскрылись, показывая все то, что скрывали рубцы. И это было не иллюзией. Выстрел прошел насквозь, раздробив кости черепа с левой стороны, от чего те прорезались как зубы через кожу, пара из которых вылетела на пол вместе с кусочками мозгов.       Грудь Романа сжалась еще сильнее. К уже давящей нехватке воздуха добавилось острое, щемящее чувство, похожее на внезапный, неуместный стыд за собственную беспомощность и за то, что он все еще жив, дышит и смотрит. В глазах неожиданно защипало, и в следующую секунду зрение дрогнуло, расплылось тонкой, прозрачной пеленой. Слезы подступили сами собой, без разрешения и без предупреждения, как естественная, запоздалая реакция на то, что разум все еще пытался не впускать внутрь. Тихонов был последним человеком, которого Роман по-настоящему считал близким, почти родным, тем, чье присутствие давало ощущение опоры в мире, где слишком многое давно потеряло устойчивость. И теперь эта опора исчезла, обрушилась в одно короткое, оглушительное мгновение, оставив после себя пустоту. Темнота тем временем продолжала наступать, не торопясь, но уверенно, как живая, разумная сущность. Она поглощала остатки света, стирала контуры предметов, вытягивала из пространства тепло и объем, и начинало казаться, что у нее есть длинные, холодные, настойчивые руки. Ее невидимые пальцы тянулись отовсюду, оплетали неподвижное тело Тихонова, который больше никогда не отвесил подзатыльник разошедшемуся напарнику и не приободрит, скользили по трупу целиком, проверяя, действительно ли участковый уже принадлежит им целиком. Затем тьма коснулась и самого Пятифанова, едва ощутимо, но от этого не менее жутко, пробираясь вверх по берцам с заправленными в них брюками, по спине, рукавам, будто ища путь под кожу, к костям и к самому нутру, принося с собой липкий, пронизывающий холод, от которого внутренности неприятно сжимались. Однако в следующий миг все происходящее перестало быть таким медленным и тягучим. Тело Тихонова дернуло так, словно за него внезапно ухватились изнутри самой тьмы, и в одно короткое, рваное движение его вырвали из пространства, утянув куда-то вниз и вглубь, не оставив ни силуэта, ни тени, ни даже ощущения того, что здесь еще секунду назад был человек. Пустота сомкнулась на этом месте мгновенно, как если бы реальность захлопнула за участковым тяжелую, мрачную дверь. Роман не успел ни вдохнуть, ни осознать исчезновение, ни даже испугаться по-настоящему, лишь ощутил внутри резкий, обрывающийся толчок, будто что-то важное вырвали и из него самого. Тьма, лишившись своей прежней цели, тут же нашла новую. Она скользнула под воротник рубашки Пятифанова, холодной, липкой волной пробралась по коже шеи и ключиц, залезла под рукава, цепляясь за предплечья, будто пальцы, не желающие отпускать добычу. Ощущение было таким, словно в кожу впивались когти и зубы, проникая глубже, под мышцы, в кости, оставляя за собой тягучее онемение. Затем эта же вязкая, настойчивая темнота сомкнулась на горле, сдавила его изнутри и снаружи одновременно, лишая возможности даже попытаться выдавить звук. Тьма наползла на лицо, закрывая глаза, губы, нос, заволакивая сознание. Кричать хотелось отчаянно, до боли в груди, до судорожного спазма в горле, но тело не слушалось, словно голос был отрезан вместе с воздухом, оставляя лишь немой, беспомощный ужас.       И вдруг все это оборвалось. Роман резко раскрыл глаза. Взгляд уперся в темный расползающийся потолок собственного зала, на знакомый, смутно угадывающийся через пелену перед глазами силуэт люстры. Мужчина сделал такой жадный, глубокий вдох, будто только что вынырнул с большой глубины, и легкие, внутри которых по ощущениям начался пожар, болезненно расправились, наполняясь воздухом до предела. Вокруг было тихо и темно, но эта темнота уже была иной – обыденной, лишенной того давящего, живого присутствия, что только что сжимало его со всех сторон. Сердце колотилось глухо и тяжело, отдаваясь в висках, груди и даже в пальцах, сейчас сжатых в кулаки. Тело, однако, упрямо не спешило приходить в себя. Оно лежало неподвижно, напряженное и тяжелое, как будто все мышцы разом окаменели, и даже привычного резкого дерганья, которое обычно сопровождает пробуждение после кошмара, не произошло. Роман глубоко дышал, стараясь вернуть ощущение контроля, чувствуя, как холодный пот пропитал одежду, от чего свитер липнет к коже, неприятно охлаждая спину и грудь. В тишине комнаты мужчина настороженно прислушивался к своим ощущениям, позволяя им выровняться, собирая себя по кускам, как после долгого и изматывающего бега, и лишь когда внутреннее напряжение чуть ослабло, он решился проверить, подчинится ли тело. Пятифанов совершил первое движение, начав неуклюже поворачиваться на бок, опасаясь снова потерять равновесие даже в горизонтальном положении. Пространство вокруг еще плыло и плохо поддавалось ориентации, знакомые очертания комнаты угадывались с трудом, как после хорошей попойки в честь какого-нибудь праздника. Романа даже мутило, точно с похмелья, когда желудок пытается вспомнить, на чьей он вообще стороне. Только причиной этому, увы, была не шумная гулянка, а образы, вырванные из сна, липкие, навязчивые, цепляющиеся за память, как грязь за подошвы. Стоило одному из них всплыть отчетливее – холодный блеск глаз, перекошенная линия лица, темная, живая тень, – как Романа передернуло всем телом, будто по спине прошелся разряд, заставив плечи непроизвольно дернуться и сжаться. Пятифанов, вытерев мокрые глаза рукавом, тяжело выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает неприятная волна, и, чтобы не лежать дальше в этой полусонной каше, медленно сел на диване, опустив ноги на пол. Пытаясь хоть как-то стряхнуть с себя остатки наваждения, Роман потянулся в сторону, нащупал рукой холодную ножку торшера и, не глядя, поднял кисть вверх, где по памяти нашел цепочку, за которую потянул до щелчка, и в комнате разлился теплый, желтоватый свет, разрезавший темноту и вернувший предметам привычный вид. Стены, шкаф, край стола, висящие на спинке стула вещи – все это выглядело до смешного мирно и просто по сравнению с тем, что еще пару минут назад творилось в голове. Роман сгорбился, опершись локтями о колени, и спрятал лицо в ладонях, чувствуя то, какая их кожа прохладная и влажная от пота. Мысли, вопреки желанию, снова и снова прокручивали обрывки сна, точно заевшая пластинка, возвращаясь к самым неприятным моментам, будто проверяя его на прочность.       Чем дольше мужчина сидел, тем отчетливее в сознании всплывали детали, которые в бодрствующем состоянии начинали выглядеть особенно абсурдно. Тот самый дом, вокруг которого во сне закрутилось столько разговоров и тревоги, стоял заброшенным уже лет двадцать, с тех самых пор, как хозяина нашли замерзшим в сугробе где-то неподалеку. В эту развалюху лазила местная шпана, ища приключений на свою голову и острых ощущений на пустом месте. Ромка с Бяшей пару раз туда тоже совались, когда были еще пацанами, ржали, точно ненормальные, вызывали духа алкаша и потом долго друг друга пугали выдуманными шорохами. И никакого брата Тихонова, живущего в этом доме, соответственно, нет. Или все-таки есть, но где-то в другом месте? Роман поймал себя на этой мысли и недовольно поморщился, убирая руки от лица. Он ведь толком никогда и не расспрашивал Константина о семье, о прошлом, о том, что у того было до службы. Прошлое участкового вообще оставалось для Пятифанова чем-то смутным и неясным, как закрытая дверь, в которую вроде бы и никто не запрещал заглянуть, но как-то руки не доходили. А ведь они уже столько лет не просто какие-то знакомые, работали бок о бок, делили смены, перекуры и редкие спокойные вечера, даже жили некоторое время вместе, пока мать Романа не преставилась, освободив квартиру. Полтора года – вроде бы и не так много, а по ощущениям целая жизнь, прожитая на изломе, на чужом пороге, между вчера и непонятным завтра. Тогда, после армии, Рома умудрился разругаться с матерью так, что слова летели уже не просто обидные, а откровенно ядовитые, режущие по больному, не оставляющие места для отступления. В один момент хлопнула дверь квартиры, последовали несколько глухих, злых фраз на прощание, и парень оказался на улице с сумкой и злостью, которая быстро сменилась растерянностью. Именно тогда Тихонов, не задавая лишних вопросов и не читая нотаций, просто махнул рукой, мол, поживешь пока у меня, там разберемся. Разобрались, конечно, по-своему. Первое время Константин гонял парня в огород с такой настойчивостью, будто решил переквалифицировать бывшего хулигана в образцового дачника. Участковый тогда говорил, что раз уж взял пожить его, значит, и польза должна быть, а не только дым на кухне и раскиданные вещи по дому. Роман поначалу ворчал, где-то филонил, но постепенно втянулся, и эти простые, почти механические работы неожиданно начали выравнивать внутри что-то давно перекошенное. Трудотерапия, видимо, правда помогает. А потом Тихонов, не особенно афишируя, поручился за него на службе. «Балбес Ромка, но ответственный», – бросил старший лейтенант тогда между делом, и этого оказалось достаточно, чтобы Пятифанова взяли патрульно-постовым, в них всегда была нужна у села. Правда парня держали под особым надзором, но тот был не шибко против. С этого момента началась совсем другая школа жизни. Константин буквально нянчился с Ромой, объясняя нюансы службы, проговаривая вслух то, что для опытного сотрудника давно рутина: как читать людей по походке и взгляду, где лучше перекрыть двор, как не лезть в драку первым, когда надо давить. Иногда Тихонов раздражался, иногда ехидно подкалывал, но за этим всегда чувствовалась твердая, спокойная уверенность в том, что из бывшего школьного задиры может выйти толк, если не дать ему свернуть обратно в привычную кривую колею. Роман, что удивительно, старался соответствовать ожиданиям того, кто поверил в него, хоть и получалось это через ошибки и синяки. Где-то спустя год Тихонов, как бы между прочим, подкинул идею о вузе МВД, о заочном отделении, о том, что если уж цепляться за службу всерьез, то без высшего образования дальше определенного потолка не прыгнешь. Он даже с начальником успел переговорить, так что не заставивший себя долго ждать рапорт Пятифанова приняли без лишней волокиты и кривых взглядов, оформив все по целевой программе. К тому моменту Роман уже успел наработать себе репутацию, даже будучи простым пэпээсником, так что не отправить на учебу его не могли. Он ловил всякий местный сброд играючи, зная хорошо, где кто прячется, какие тропы выбирает, какие нычки считает «железными». Чтобы поймать преступника, надо мыслить как преступник, и это правило тогдашний сержант знал не понаслышке: его собственное, хоть и давнее, малолетнее преступное прошлое давало ему сомнительное, но крайне полезное преимущество. Тихонов это понимал лучше многих и не осуждал, а просто направлял, помогая перевести старые навыки в нужное, правильное русло. От этих воспоминаний внутри у Романа что-то тихо сжималось и одновременно разжималось, оставляя после себя теплую, щемящую тяжесть, в которой было слишком много благодарности, чтобы выразить ее обычными словами. Тепло от этих мыслей, однако, продержалось недолго.       Где-то на самом дне сознания шевельнулось что-то липкое и назойливое, как заноза, о которой сначала забываешь, а потом она вдруг напоминает о себе зудом под кожей. Мужчина поймал себя на том, что взгляд его то и дело ускользает в темные углы комнаты, туда, куда не доставал желтоватый свет торшера. Там тени лежали гуще, плотнее, и воображение, подогретое ночным кошмаром, упрямо дорисовывало в них движение и чужое присутствие, как будто та самая тьма из сна не исчезла окончательно, а просто затаилась, скребясь где-то на границе видимости, терпеливо ожидая, когда ослабнет внимание. От этого внутри снова поднялась тревога, тихая, но настойчивая. Мысли вновь и вновь возвращались к Тихонову, к его лицу из сна, к той страшной, невозможной картине, и Роман вдруг с отчетливой ясностью понял, что не успокоится, пока не убедится лично, что с Константином все в порядке, что тот живой, ворчливый, вполне реальный, а не как застывший образ из ночного кошмара. Решение пришло быстро и без раздумий. Время сейчас не имело никакого значения, да и Пятифанов, по правде говоря, даже не представлял, сколько сейчас на самом деле. День, глубокая ночь или уже утро – это казалось второстепенным и несущественным по сравнению с тем зудящим беспокойством, которое не давало усидеть на месте. Лейтенант машинально нащупал в кармане джинсов телефон с уже слегка потертым до серости корпусом и трещинкой на углу экрана, вытащил его и разблокировал, щурясь от внезапной яркости. Пальцы двигались сами, по выученной траектории, прокручивая список контактов вниз, пока взгляд не зацепился за нужную строчку. «Старпер» – подпись, появившаяся когда-то, из-за глупой оговорки, сорвавшейся якобы случайно с языка Пятифанова при очередной встрече со старлеем после армии. Мужчина без промедления нажал на вызов и поднес телефон к уху, чувствуя, как внутри все непроизвольно напряглось, словно перед важным, решающим шагом. В динамике раздались длинные, обрывистые гудки, отдающиеся в тишине комнаты слишком громко. Роман считал их, затаив дыхание, прислушиваясь не только к звуку, но и к собственным ощущениям, к тому, как сердце отстукивает неровный ритм где-то под ребрами. Начало казаться, что каждый новый гудок тянулся чуть дольше, чем должен был, а в паузах между ними снова пыталась просочиться тревога, подсовывая ненужные, мрачные варианты возможного настоящего. Но тут внезапно связь щелкнула и, наконец, раздался знакомый, чуть хрипловатый голос Константина.       — Ром, ты чего? — проговорил Тихонов негромко без лишних вступлений и раскачки. — Что случилось?       Этот простой вопрос вдруг поставил Пятифанова в тупик сильнее любого кошмара. Мужчина открыл было рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то на полпути между мыслью и языком. В голове на мгновение стало пусто и неловко, будто его поймали врасплох на чем-то слишком личном, не предназначенном для озвучивания. Роман и сам только сейчас понял, что, набирая номер, он вовсе не подумал о том, что именно будет говорить. Опять. Нельзя же всерьез выдать: «Приснилось, что ты себе башку прострелил, вот я и хотел узнать, жив ли ты еще». Сказать просто, что беспокоился, тоже выходило как-то… Не по-пятифановски. Слишком откровенно. Так что придется импровизировать.       — Да я это… — протянул Роман, неуверенно почесав затылок и отводя взгляд куда-то в сторону, словно Тихонов мог его видеть. — Ничего… Просто…       Фраза повисла в воздухе, недосказанная и жалкая, и Роман сам поморщился от собственной беспомощности. В трубке на секунду воцарилась выжидающая пауза, в которой отчетливо ощущалось чужое внимание, и это только сильнее подстегивало внутреннее смущение. Мозг лихорадочно перебирал варианты, цепляясь за любую нейтральную тему, за любой предлог, который не выглядел бы совсем уж идиотским.       — Слушай, — на выдохе вновь подал голос Пятифанов, стараясь придать голосу привычную небрежность, — короче, про рыбалку хотел спросить…       На том конце раздался тихий, почти неслышный вздох, но не раздраженный или укоризненный, а скорее принимающий, как у человека, который слишком хорошо знает своего собеседника, чтобы требовать от него прямоты и ясных формулировок. Тихонов без лишних комментариев отпустил скользкую тему, не стал выспрашивать и давить, будто интуитивно почувствовал, что сейчас это ни к чему. В голосе участкового появилась знакомая, чуть насмешливая нотка легкого бахвальства, та самая, что неизменно просыпалась в нем, стоило разговору коснуться удочек, льда и запаха рыбы.       — Ну, спрашивай, — протянул старший уже бодрее, словно окончательно переключился на более приятный и понятный ему предмет.       Роман повторил едва слышный выдох, внутренне благодарный за это негласное принятие, и, на секунду прикусив губу, чтобы собраться с мыслями.       — Да я вот думаю… Куда вообще поедем? Я ж в зимней рыбалке ни бум-бум, если честно. Даже не знаю, что брать, что не брать, чтобы потом, как дурак, на льду не стоять с пустыми руками.       — На озеро рванем, — без промедления отозвался Тихонов, и в его интонации сразу зазвучала уверенность. — Там как раз перволедье сейчас. В это время рыба шевелится будь здоров, самый активный клев за всю зиму, если погода не подведет. — старлей на мгновение замолчал, словно мысленно прокладывая путь, а потом добавил, уже чуть тише, но с тем же деловым азартом. — Я там одно местечко знаю хорошее, правда, ехать до него прилично. Так что подниматься придется пораньше, чтобы успеть нормально расположиться, пока рыба еще не поняла, что к чему.       — Ну, ранние подъемы меня после службы не особо пугают, — хмыкнул Роман, чувствуя, как разговор постепенно выравнивает внутреннее напряжение. — Меня больше волнует, что я с удочкой своей делать буду. У меня дома только обычная, а она, как понимаю, не пойдет.       — Да не волнуйся ты, — отмахнулся Тихонов с такой уверенностью, будто Роман стоял сейчас прямо перед ним. — У меня есть запасная с кивком для зимней рыбалки. Дам тебе, разберешься на месте, там ничего сложного.       И, будто это разрешение окончательно развязало ему язык, участковый незаметно для самого себя ушел в свои привычные рыбацкие мечты и рассуждения. Голос его стал чуть живее, в нем появилось то увлеченное тепло, которое Роман не раз слышал раньше, когда Константин рассказывал о своих выездах, уловах и удачных днях. Пятифанов слушал, не перебивая, даже с некоторым удовольствием позволяя собеседнику говорить, заполняя паузы и вытесняя остатки тревоги.       — Там, знаешь, окунь сейчас должен хорошо брать, — начал Тихонов, будто уже мысленно стоял над лункой. — Он в конце ноября в стаи сбивается, жадный становится, на любые блесны и балансиры кидается, главное руку набить и глубину поймать. Если повезет, можно уже за утро приличный улов собрать. — Константин слегка усмехнулся и продолжил, уже с легким оттенком азартного предвкушения. — Щука там тоже попадается. У нее осенний жор еще не отпустил, особенно на мелководье, возле камышей и коряг. Если жерлицы поставить грамотно, может такой экземпляр клюнуть, что потом долго вспоминать будешь.       — Ничего себе, — тихо протянул Роман, представляя себе холодный рассвет, скрипучий лед и темную воду под ногами.       — Плотва, или чебак, тоже не подводит, — не унимался старлей. — Весь световой день на мормышку идет, особенно пока лед еще свежий. А если совсем повезет, то и ротан попадется. На небольших озерах он сейчас вообще активный, как черт, клюет жадно, будто последний раз в жизни.                  Роман слушал этот неспешный, увлеченный монолог и ловил себя на том, что в голове постепенно отступают тяжелые образы сна, уступая место вполне реальным, земным картинкам – морозному воздуху, запаху чая из термоса, хрусту снега под сапогами, а если повезет, то и солнцу.       — И вообще, — продолжал Тихонов уже спокойнее, ведь разговор окончательно вошел в привычное русло, — на перволедье главное не суетиться. Лунки часто менять не надо, лучше одну-две нормально проработать, приманкой поиграть, посмотреть, как рыба реагирует. Ты, если что, смотри на меня, я подскажу, где что и как.       — Ну, буду у тебя на хвосте сидеть, — усмехнулся Роман, невольно улыбаясь в трубку. — Только смотри, потом не жалуйся, что я тебе всю рыбу распугаю.       — Да ты ее, наоборот, привлечешь, — хмыкнул Константин. — У тебя с этим делом всегда как-то… Везуче выходит. Помнишь, как ты тогда на реке с первого заброса тайменя дернул, а я полдня вокруг бегал, как дурак?       — Это случайно было, — фыркнул Пятифанов, хотя воспоминание действительно грело. — Я вообще тогда не понял, что сделал правильно.       — Вот потому и поймал, — уже смеясь, ответил Тихонов. — Меньше думаешь – больше клюет. Ну и, конечно…       Тут вдруг в середине очередной фразы голос старшего неожиданно оборвался, словно его резко отвлекло что-то постороннее. Наступила странная пауза, в которой отчетливо слышалось лишь приглушенное дыхание. Затем Роман уловил легкое шуршание, будто Константин медленно повернул голову, и в следующий миг раздалось характерное, настороженное принюхивание, точь-в-точь как у пса, который внезапно уловил чужой след в воздухе.       — Погоди… — пробормотал Тихонов где-то в стороне от трубки, и в голосе его мелькнула тень тревожной сосредоточенности.       Пятифанов уже собирался было переспросить, что там такое, как в динамике резко и отчетливо прозвучало:       — Твою-то, Ромка!       Послышались торопливые шаги, какие-то глухие удары, будто участковый задел мебель, и звук его дыхания стал тяжелее, рванее, как у человека, который сорвался с места и понесся, не разбирая дороги. Связь при этом не оборвалась, и Пятифанов невольно напрягся, пытаясь уловить, что происходит по ту сторону. Тихонов, влетев на кухню, на ходу швырнул телефон на столешницу, и тот глухо стукнулся о дерево. Старший подскочил к плите, где вовсю под сковородкой пылал огонь, и резко провернул ручку конфорки, перекрывая подачу газа, после чего тут же откинул крышку, из-под которой вырвался плотный, едкий дым с характерным запахом подгоревшего жира. Константин поморщился, тихо выругался сквозь зубы и, не найдя под рукой ничего лучше, начал разгонять этот дым той же крышкой, размахивая ею в воздухе, как импровизированным веером. Постепенно дым начал редеть, расползаясь по кухне тонкой, сизой пеленой и растворяясь в холодном воздухе, тянущемся из приоткрытой форточки. Очертания плиты вновь проступили отчетливее, и Тихонов, наконец, смог разглядеть содержимое сковородки. Котлеты выглядели не так катастрофично, как показалось в первую секунду: они не превратились в угольные комки и не рассыпались в пепел от одного взгляда, но с одной стороны все равно успели прихватиться плотной, темной корочкой. От них все еще тянуло подгоревшим жиром, неприятным, но уже не таким удушающим, как минуту назад. Константин скривился, разглядывая результат собственной забывчивости, и тихо чертыхнулся себе под нос, одновременно с тем испытывая облегчение от того, что не устроил на кухне полноценный пожар.       Со столешницы, где лежал забытый кнопочный телефон, сквозь остаточный шум и шорохи едва слышно донесся приглушенный голос Романа:       — Кость, все нормально?       Тихонов вздохнул, устало и немного виновато, оплошав перед этими несчастными котлетами, и потянулся за телефоном, подхватывая его рукой. Другой свободной участковый уже нащупал лопатку и осторожно ею поддел одну котлету, проверяя, насколько все плохо.       — Да нормально, — отозвался старший, прижимая трубку к уху. — Котлеты, чтоб их, чуть не сгорели.       Мужчина перевернул одну, затем вторую котлету, наблюдая, как подгоревшая сторона нехотя отрывается от раскаленной поверхности и открывает более светлую, еще вполне съедобную середину. Лопатка тихо скребнула по сковороде, и Константин прищурился, оценивая масштаб ущерба.       — Ну, с одной стороны, конечно, поджарились капитально, — пробормотал Тихонов скорее себе, чем в трубку, — но есть можно. Не ресторан, чай.       — Я уж думал, у тебя там что-то серьезное случилось, — с облегчением выдохнул Роман.       — Серьезное – это если б я не учуял вовремя, и пожар проморгал из-за этого, — хмыкнул Тихонов. — А так отделался легким испугом и подкопченным ужином. Бывает.       Роман невольно усмехнулся, слушая знакомые, чуть ворчливые интонации, в которых, как ни странно, сейчас было куда больше жизни и спокойствия, чем во всех его недавних тревожных картинах из воображения. Напряжение, сидевшее ране где-то под ребрами тугим, неприятным комком, отпустило окончательно, растворяясь в этой бытовой суете, где максимум беды заключался в подпаленных котлетах, а не в чем-то по-настоящему страшном и необратимом. Вместе с этим, неожиданно для самого себя, Роман вдруг поймал отчетливое ощущение голода. После пережитого напряжения есть хотелось внезапно и по-настоящему, будто тело, убедившись, что опасность миновала, решило срочно восполнить все потраченные ресурсы. Пятифанов машинально скользнул взглядом в сторону часов, висящих на стене. Циферблат в неярком желтоватом свете торшера читался с трудом, стрелки сливались с тенью, и Роману пришлось чуть прищуриться, прежде чем он смог разобрать время – примерно без пятнадцати шесть вечера.       В трубке тем временем вновь раздался голос Тихонова, уже спокойный, с легкой ноткой недоумения, будто он все еще прокручивал в голове произошедшее.       — И главное, я такой огонь точно не делал… Случайно, что ли, выкрутил, пока возился?       Роман тихо хмыкнул, и в этом звуке сквозило беззлобное, почти дружеское поддразнивание, привычное уже для их общения.       — Ну да, конечно, — усмехнулся младший. — Может, склероз старческий тебя обуял? Вот и забыл, что врубил газ на полную.       — Тьфу на тебя, — фыркнул Тихонов, не обидевшись ни капли. — Это ты меня заговорил. Своей рыбалкой и окунями голову мне заморочил, вот и результат.       — Я-то? — отозвался Пятифанов, уже откровенно улыбаясь. — Ты сам себя заговорил. Я всего-то про место и удочку спросил, а дальше ты уже сам понесся, как на лекции для начинающих рыболовов.       Тихонов на том конце на секунду притих, будто прикидывая, стоит ли продолжать спор, а потом все-таки с тихим, почти примирительным выдохом сдался, нехотя признавая очевидное.       — Ну… Может, и занесло чутка, — буркнул он, уже без прежней задиристости.       Роман невольно улыбнулся шире. Он слишком хорошо знал эту особенность старшего: стоило разговору зайти о рыбалке, как Константина словно подменяли. Обычная сдержанность куда-то испарялась, и на ее место приходил живой, увлеченный, почти мальчишеский азарт. Рыбалка была для Тихонова не просто хобби или способом убить выходной – это его настоящая страсть, та редкая отдушина, где мужчина позволял себе говорить много, с удовольствием, увлекаясь деталями, запахами, ожиданием поклевки и тем особым, трудно объяснимым покоем, который приходит только на льду или у воды. Остановить его в такие моменты было практически невозможно, да и не особенно хотелось.       — Ладно, — произнес Пятифанов уже мягче, с улыбкой в голосе. — Тогда давай по делу. Во сколько мне завтра собираться и к тебе подходить?       — Да я сам за тобой заеду, — отозвался участковый без раздумий. — Часов в шесть утра, чтобы сразу выдвинуться. Обычно до туда я за минут сорок добирался, а сейчас… Если повезет, то за час. — старлей на мгновение замолчал, будто недовольный чем-то, но потом вновь заговорил. — Видел, что на улице творится?       — М-м… — Роман на секунду замялся, не имея ни малейшего понятия, какая на улице погода, и, не прерывая разговор, тут же поднялся с дивана, чувствуя, как пол слегка холодит ступни даже через носки. — Я только проснулся, если честно       Мужчина подошел к окну и, перехватив телефон удобнее в ладони, свободной рукой раздвинул плотные шторы. Ткань с мягким шелестом разошлась в стороны, впуская в комнату холодный, рассеянный свет зимнего вечера. За стеклом открылся сумеречный двор, утопающий в мягком и, казалось, бесконечно падающем снеге. Белые хлопья щедро сыпались с темного неба, оседали на крышах, карнизах и подоконниках соседних домов, быстро стирая привычные контуры. Фонарь у подъезда Пятифанова размывал темноту мутным желтым ореолом, и в этом свете снежинки казались особенно крупными и тяжелыми. Напротив, в таком же двухэтажном бараке, окна горели теплым, желтоватым светом, и этот уютный прямоугольный блеск резко контрастировал с холодной тишиной улицы. Сам же двор выглядел притихшим и немного оторванным от времени, будто весь мир согласился замедлиться и замереть под этим ровным, убаюкивающим снегопадом.       Пока Роман молча разглядывал улицу, в трубке снова раздался голос Тихонова, уже с привычной деловой ноткой и легким недовольством.       — Снег уже который час валит не переставая, — заметил Константин. — Если дороги к утру не расчистят, то хрен куда мы поедем, как ни крути.       Пятифанов чуть уныло мыкнул в ответ, соглашаясь скорее на уровне интонации, чем слов, и невольно представил себе заваленные снегом проселки и сугробы по колено, в которых любая машина будет вязнуть, как в тесте.       — Ну да… — тихо отозвался лейтенант, все еще глядя на медленно тонущий в снегу двор.       В жинамике на мгновение повисла короткая пауза, видимо, Тихонов о чем-то задумался, переключаясь с дорог и сугробов на что-то более приземленное и личное. Когда участковый заговорил вновь, интонация неожиданно смягчилась и приобрела почти домашнюю, заботливую окраску, от которой у Романа внутри что-то едва заметно дрогнуло.       — Поздновато ты что-то поднялся, — произнес Константин без резкости. — Ты ел сегодня вообще?       Роман невольно дернул краешком губ, заранее понимая, к чему клонит старший, и даже мысленно приготовился к последующему ворчанию. Он чуть переступил с ноги на ногу, все еще не отходя от окна, и, не отводя взгляда от тихо падающего снега, ответил коротко:       — Да нет… Сразу вырубился, как домой зашел.       На том конце последовал характерный, тяжелый вздох, в котором смешались и укор, и привычная усталость от чужой небрежности к самому себе.       — Ну вот как всегда, — проворчал Тихонов, не зло, а скорее обреченно. — Ты ж так желудок себе угробишь. Нельзя так, хоть что-то надо было закинуть.       Эта интонация была до боли знакомой. Пока Роман жил у участкового, Константин следил за его питанием с такой настойчивостью, будто действительно отвечал за него как за собственного сына. Напоминал поесть, когда сам задерживался в участке, ворчал, если тот пропускал ужин, мог даже поставить перед парнем тарелку с горячим и не отставать, пока Пятифанов не съест хотя бы половину. Детей у Тихонова не было, и эта нерастраченная отцовская забота каким-то образом сама собой выплеснулась на взрослого, упрямого и местами совершенно безалаберного Ромку, которому на тот момент уже стукнуло двадцать три. И как ни странно, парень вовсе не сопротивлялся этому. В глубине души ему было приятно осознавать, что кому-то не все равно, поел он сегодня или нет, лег ли спать голодным, не перегрузил ли себя работой. Особенно на фоне того, как в то же самое время родной дом медленно, но неотвратимо разваливался вместе с матерью, окончательно уходящей в запой и перестающей замечать что-либо, кроме бутылки. На этом контрасте простая, чуть ворчливая забота чужого по крови человека ощущалась почти спасительной, как тихий островок стабильности в мире, где слишком многое уже трещало по швам. Пятифанов на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями и подыскивая слова, которые могли бы хоть немного сгладить назревающее нравоучение. Ему совсем не хотелось сейчас снова слушать длинную тираду о правильном питании, режиме и том, как он сам себя медленно загоняет, пусть даже Тихонов говорил это из самых лучших побуждений.       Лейтенант чуть сдвинул телефон в ладони, перехватывая поудобнее, и произнес спокойнее, нарочно мягче, чем собирался вначале, стараясь успокоить старшего:       — Да я котлеты в холодильнике оставил размораживаться еще перед дежурством, — пояснил он, наконец отрывая взгляд от окна и переводя его в полумрак комнаты. — Сейчас их приготовлю с макаронами и нормально поем.       Снова наступила короткая, но теперь более настороженная пауза, за которой последовал недовольный, узнаваемо скептический хмык.       — Опять эти полуфабрикаты? — с легким упреком отозвался Тихонов. — В них от мяса одно название…       Роман едва заметно поморщился, и в его взгляде мелькнула тень усталого раздражения, перемешанного с каким-то глухим, почти физическим отторжением. Он прекрасно понимал, что Константин прав, и спорить с этим было бессмысленно, но сама мысль о том, чтобы возиться с настоящим сырым мясом, вызывала внутри неприятный холодок, от которого сводило где-то под ложечкой. Он тихо выдохнул и ответил не сразу, будто подбирая слова, чтобы не сказать лишнего.       — Я знаю, — проговорил мужчина наконец, чуть приглушенно и с заметной неохотой. — Просто… Так спокойнее. Не могу смотреть на сырое… — фраза оборвалась сама собой, и продолжать ее Роман не стал.       Не нужно было объяснять дальше. Тихонов и так понимал, о чем идет речь, слишком хорошо знал эти его зацепки и внутренние перекосы, которые его напарник редко произносил вслух. В трубке послышался лишь тихий вздох, в котором не было упреков или давления, только молчаливое принятие неизбежности происходящего. Небольшая пауза после этого вздоха оказалась почти уютной. Где-то на фоне у Тихонова, должно быть, негромко бубнил включенный приемник или старенький телевизор, упрямо ловящий сквозь помехи очередные новости или заунывную документалку про охоту, рыбалку и вечную возню с природой. До самого Романа же через динамик доходили лишь обрывки глухого гудения, кажется, холодильника и едва различимые интонации ведущего, создавая впечатление, что чужая жизнь существовала где-то совсем рядом, но за плотной стеной. Можно было легко представить эту привычную обстановку: слегка захламленный кухонный угол с потемневшим от времени столом, на котором вперемешку лежат газета, пачка сигарет и забытые очки; тусклый свет лампы под потолком, создающий мягкие тени на полу и стенах; приоткрытая форточка, тянущая в комнату холодный воздух и редкие снежинки; и сковородка на плите, от которой все еще тянет поджаренным жиром. В этой простой, немного неуклюжей, но по-своему уютной картине Тихонов чувствовался не каким-то там участковым при исполнении, не суровым старшим напарником, а просто человеком, который вечером возится на кухне, слушает фоном телевизор и ругается на подгоревшие котлеты, как и тысячи других таких же уставших людей.       — Ром, — Константин вдруг сменил интонацию, протягивая слова с ленивой усмешкой, — а ты рыбу-то хоть не для домашнего аквариума ловить завтра поедешь?       — Да нет, с рыбой как-то проще, — ответил Роман чуть неловко, но дальше уже стал увереннее. — Если много наловлю, то тебе часть оставлю. Будет повод лишний раз заскочить на уху или еще что-нибудь.       В трубке тут же раздался довольный, почти торжествующий смешок.       — Да чтоб я против был! За тобой, обалдуем, хоть присмотрю. — в голосе старшего так и сквозила теплая, чуть грубоватая забота, которая давно стала для Романа привычной и почти родной. Старший помолчал секунду, словно прикидывая в голове завтрашние хлопоты, и уже более деловито добавил. — Ладно, Ром, давай, иди есть готовь уже и собираться, чтобы с утра не суетиться. Завтра вставать рано, сам понимаешь.       Роман тихо усмехнулся и, отталкиваясь от подоконника, неторопливо направился в обратно вглубь комнаты, на ходу перехватывая телефон удобнее.       — Иду-иду, — отозвался он с легкой улыбкой в голосе.       — Давай тогда, — подытожил Тихонов. — Не затягивай там.       — Хорошо. До завтра.       — Давай, Ром. Созвонимся утром.       Связь оборвалась коротким гудком, и в квартире снова воцарилась вечерняя тишина, в которой особенно отчетливо слышалось собственное дыхание и приглушенный гул ветра за окном. Роман еще пару секунд держал телефон в руке, словно по инерции, прокручивая в голове последние фразы разговора, а потом аккуратно положил его на тумбу у стены. На этой же тумбе ютилась небольшая, все еще непривычная для глаза плазма, которую мужчина купил совсем недавно на премию, оказавшейся неожиданно щедрой для их участка. Старый телевизор сломался внезапно и на этот раз без возможности починить, оставив после себя лишь запах перегоревшей проводки и мертвый черный экран, и тогда Роман, не особенно раздумывая, позволил себе эту маленькую, почти детскую радость – новую технику, ровную картинку, нормальный звук, что-то современное вместо вечного ремонта на коленке доживающей свои последние дни древности. Однако эта внезапная щедрость начальства почему-то настораживала сильнее, чем радовала. Слишком уж непривычно было, когда так балуют, да еще под конец года, когда обычно каждый рубль считают и режут без сожалений. В голове сами собой всплывали разговоры во время перекура, брошенные полушепотом фразы про показатели, отчеты и вечную зависимость премий от красивых цифр на бумагах. Если вдруг что-то пойдет не так или всплывет серьезное дело и зависнет мертвым грузом, то весь участок может легко пролететь с годовой выплатой, особенно сейчас, когда на календаре уже конец ноября, а на горизонте маячит это проклятое, мутное дело, в котором то ли волки действительно напали на местного, то ли кто-то куда более опасный приложил руку, то ли это все простое совпадение… Слишком много в этой истории было странного и не стыкующегося. От одной мысли, что дело может обернуться глухарем, об истине появления которого лишь единицы в этом проклятом могли догадываться, у Романа неприятно тянуло где-то под ребрами. В дополнение к этому лейтенант хорошо понимал, как легко в таких случаях коллективы остаются крайними. Формулировки в приказах всегда находились обтекаемые и удобные – «ненадлежащее исполнение», «низкие показатели», «недостаточная эффективность», – и никого уже не волновало, что люди пахали до изнеможения и делали все, что могли. Годовые выплаты формировались быстро, решения принимались без долгих разбирательств, и, если участок вдруг начинал портить статистику, премиальный фонд без лишних сантиментов утекал в более «успешные» подразделения. Мысль о том, что из-за одного нераскрытого дела под конец года можно остаться без этих денег в самый неподходящий момент, неприятно царапала сознание.       Роман неторопливо подошел к стоящему у дивана стулу, который давно выполнял роль импровизированной тумбочки и вешалки одновременно. На его спинке и сиденье неизменно ютились сваленные вперемешку свитера, водолазки, джинсы, ремни, какие-то бумаги и мелочь из карманов, и весь этот хаос выглядел таким же привычным и немного небрежным, как и сама жизнь в этой квартире. Мужчина, наклонившись слегка, начал разбирать эту кучку вещей, перекладывая одно на другое, доставая свои домашние штаны с футболкой, только мысль о возможной потере годовой премии, увы, никуда не уходила, продолжая тлеть где-то на задворках сознания, как плохо потушенный окурок. Это было бы сейчас особенно не кстати, потому что в последние месяцы Роман все чаще и серьезнее ловил себя на том, что присматривает варианты небольших квартир в пятиэтажках поселка, поближе к участку и подальше от того места, которое он до сих пор по инерции называл домом. Из поселка люди чаще уезжали, чем приезжали, и потому объявления о продаже квартир и домов здесь не были редкостью. Можно спокойно подобрать что-то простое, поближе к работе, без вечной сырости с плесенью в углах, сквозняков из всех щелей и живности, которая в открытую шастает перед жильцами, уже не боясь ничего. Из этого, правда, вытекала и другая, не самая приятная сторона вопроса. Его собственная квартира никому не была нужна ни для покупки, ни для аренды, потому она останется висеть мертвым грузом, сжирающим даже при условии отключенных всех человеческих благ деньги как гнилая пасть. Такие дома считались имуществом откровенно незавидным: проблемные коммуникации, изношенные перекрытия, промерзающие стены, сомнительное будущее и вечные разговоры о том, что «вот-вот расселят и снесут». Эти слухи ходили уже не первый год, и в теории это даже радовало, если, конечно, они когда-нибудь воплотятся во что-то реальное, а не останутся очередной красивой байкой для успокоения жильцов. Само по себе расселение ветхого фонда давно перестало быть чем-то новым, но в их поселке любые перемены всегда происходили с запозданием, будто жизнь здесь двигалась по отдельному календарю, отстающего от всего мира. То, что в других местах решалось за пару лет, у них могло тянуться десятилетиями, обрастая бумагами, отговорками и бесконечными «потом». И даже если когда-нибудь до их барака действительно дойдут руки, ждать этого Роман не собирался. Пятифанову давно хотелось выбраться из того клоповника, где прошла большая часть его жизни, из этой тесной комнатенки, чьи стены хоть и проветрились от застоявшегося запаха алкоголя, но эта вонь все еще фантомно всплывает в воспоминаниях о проведенном в данной квартирке детстве, ведь каждый угол щедро напоминал крики, бесконечные ссоры, пьяные разборки, хлопанье дверей и тяжелую, вязкую атмосферу, в которой даже воздух казался уставшим и злым. Там не было ощущения безопасности или уюта, только привычка терпеть и ждать, когда очередная буря схлынет сама собой, оставив после разбитую посуду с бутылками, глухую обиду и стыдливое молчание. Даже сейчас, спустя годы, образы и прошлого невольно поднимались из глубины памяти, стоило только мыслям на мгновение остаться без дела. Как только замолкал внешний шум, исчезали разговоры и суета, память тут же подсовывала обрывки воспоминаний – резкий голос матери с чуть истерическими нотками, если та выпьет, запах перегара от отца, когда тот еще был жив, напряженную тишину перед очередным скандалом, и ощущение, что стены давят со всех сторон. Роману не хотелось к этому возвращаться ни ребенком, ни тем более взрослым человеком. И именно поэтому идея пусть маленькой, но новой квартиры – для дома с участком он был еще молод и не понимал всю его прелесть – казалась Роману не просто удобством или шагом к самостоятельности, а чем-то куда более важным – возможностью наконец закрыть за собой тяжелую дверь прошлого и оставить его по ту сторону, не оглядываясь каждый раз через плечо.       Эти мысли, тяжелые и вместе с тем по-своему обнадеживающие, еще какое-то время крутились в голове, но постепенно они все равно начали растворяться в простой рутине. Роман, найдя среди вороха одежды нужную, небрежно бросил домашний комплект на диван и сразу же принялся переодеваться. Сначала он стянул через голову свитер, обнажив тонкий слой термобелья, которое уже давно перестало греть так, как в первые недели носки. Ткань была теплой от тела, но воздух в комнате оказался ощутимо холоднее, и от того по коже пробежала короткая, неприятная дрожь. Лейтенант сел на край дивана, чуть пружинящего под его весом, и, наклонившись, неторопливо стянул с себя джинсы. Движения были привычными, отточенными до автоматизма, словно он делал это не в собственной квартире, а где-то между сменами, в тесной раздевалке участка, где времени на лишние мысли просто не оставалось. После этого он взялся за термобелье, аккуратно, не торопясь снимая плотную ткань, и в тот же миг ощутил, как холод комнаты цепко прилипает к коже, вызывая неприятный, почти щекочущий озноб, что зимой, в этих неспособных удержать тепло стенах дома, никогда не проходил, если стоять без дела. Снятые вещи мужчина привычно скинул на тот же самый стул у дивана, добавив к уже лежащей там куче еще один слой беспорядка, после чего тут же потянулся к домашней одежде: стареньким спортивным штанам, что были мягкими, чуть растянутыми на коленях, но от этого только более удобными, и скомканной поверх них форменной футболке полиции, давно перешедшей в разряд домашних вещей после истечений положенного срока носки по бумагам. Пятифанов быстро натянул на себя одежду, но холод, впитавшийся в стены и пол, все равно пробивался сквозь тряпки, цеплялся за кожу, напоминая о себе неприятным, тянущим ощущением, потому, чтобы не мерзнуть лишний раз, Роман машинально подхватил со спинки стула спортивную кофту от какого-то другого, давно разрозненного комплекта, накинул ее поверх и тут же сунул ноги в растоптанные домашние тапки, ощущая даже так легкий озноб, но понимая, что пройдет время, и он отступит. Теперь для полного «уюта» оставалось сделать лишь малое. Ему не хотелось оставаться наедине с тишиной и собственными мыслями и по этой причине мужчина потянулся к углу дивана, где зажатым между подушкой и спинкой валялся пульт, который Роман взял и, точно пистолет направив его в черный экран, включил телевизор. Тот вспыхнул мягким светом, и по комнате тут же разлилась музыка из какой-то программы, в суть которой лейтенант даже не стал вникать, лишь сделал чуть-чуть потише, иначе одна скандальная старуха из соседней квартиры непременно начнет долбить по тонким стенам с требованиями уменьшить громкость.       Оставив телевизор работать, Пятифанов, чуть шаркая по полу, направился в сторону небольшой кухоньки-прихожей – тесного, вытянутого пространства, типичного для старых сталинских бараков, где все было впихнуто максимально плотно с какой-то особой логикой, что, увы, с реальной жизни никак не состыковывалась. Впрочем, можно сказать, что его квартира не была самой худшей в этом плане. Эта клетушка находилась в торцевой части дома, потому в кухне имелось узкое, вытянутое вверх окно, пропускавшее в помещение хоть немного живого света и воздуха. В большинстве других квартирах барака, насколько Роман знал, окна в кухне не было вовсе, от чего люди там существовали в вечном полумраке, довольствуясь лишь лампочкой под потолком и тусклым отсветом из основной и единственной комнаты. Только по ночам все становились равны не зависимо от того, сколько у кого окон в квартире. Нашарив рукой на стене переключатель, Пятифанов включил-таки свет на кухне и по привычке бегло осмотрел помещение, проверяя то, ничего ли не изменилось и не сломалось. Узкий подоконник у окна давно превратился в дополнительную полку, на которой теснились пустые банки из-под кофе, старая кружка с отколотой ручкой, что мужчина использовал вместо пепельницы, да пара забытых пачек чая. За стеклом угадывался тот же самый заснеженный двор, только теперь он виделся под другим углом. Крыши соседних бараков так же припорошенные ровным слоем снега, редкие огоньки по-прежнему играли в чужих окнах, а затянутое облаками небо окончательно окрасилось в черный, отдавшись на волю ночи. Прямо под этим узким окном, почти вплотную к холодной стене, стоял небольшой стол с задвинутыми вплотную к нему шаткими стульями и накрытый выцветшей клеенкой с когда-то ярким, а теперь расплывшимся узором, на которой местами проступали потертости, мелкие порезы и темные пятна, оставшиеся от бесчисленных кружек с горячим чаем и неаккуратно стряхнутого пепла. Прямо напротив двери, ведущей в единственную комнату, где и спал Роман, стоял пожелтевший от времени холодильник, покрытый мелкими царапинами и потертостями, храня на себе следы всех прошедших здесь лет. Плиту от него отделяла небольшая тумба с горизонтальными выдвижными ящиками, в которых вперемешку хранились столовые приборы, открывашки, старые зажигалки, мотки скотча, целлофановых пакетов, забытые батарейки и прочая мелочевка, давно утратившая какой-либо порядок, но при этом всегда находившаяся под рукой. К самой же газовой плите Роман относился с почти суеверной настороженностью. Ее ручки могли отвалиться в самый неподходящий момент, сколько бы Пятифанов ни пытался их подкручивать, укреплять и чинить, каждый лишний поворот или даже случайное прикосновение могло заставить их отлететь в другой конец помещения, так что приходилось каждый раз приспосабливаться и находить общий язык с этой древней техникой, будто мужчина имел дело с капризным и непредсказуемым зверем. После плиты дальше тянулась еще пара кухонных тумб, набитых всем подряд от кастрюль, сковородок и круп в банках до инструментов и случайно осевшими там хламом. Каким-то еще чудом в это узкое пространство оказалась втиснута и стиральная машина, слив которой Роман, протянув под кухонным гарнитуром, в свое время варварски, но надежно вкрутил прямо в сифон раковины, не особо заботясь о правильности такого решения, зато добившись, чтобы техника хотя бы работала без потопов и сюрпризов. Всю эту рабочую поверхностью, словно нависая низким, слегка давящим потолком второго уровня, завершала полоса навесных шкафчиков, что давно потеряли былую белизну из-за осевшего на них жира и прилипшей к нему пыли. Дверцы их местами перекосились, скрипучие петли давно разболтались и держались на честном слове, так что одна из них слегка провисала и закрывалась не до конца, оставляя узкую щель. Внутри этих шкафчиков царил тот же беспорядок, что и во всей квартире: стопки разномастных тарелок и сколотые по краям чашки ютились с запасными лампочки на одной полке, забытые пакетики с приправами и какие-то мелочи, что Роман когда-то убрал, а потом так и не вспомнил о них, валялись в одной кучке и, кажется, где-то среди этого хаоса спрятались кухонная техника и ненужная утварь, которой мужчина уже забыл, когда в последний раз пользовался, так как ничего сложнее макарон или риса готовить не было желания.       Одна из нижних тумб отозвалась протяжным, неприятно сухим скрипом, когда Роман потянул на себя ее дверцу. Дерево, рассохшееся от времени и постоянных перепадов температуры, будто сопротивлялось каждому движению, и мужчине пришлось приложить чуть больше усилий, чем он рассчитывал, чтобы распахнуть створку до конца. Внутри стояли тесно прижатые друг к другу кастрюли разного размера, несколько перекошенных крышек, старая сковорода с толстым слоем нагара на днище и металлический дуршлаг с погнутыми краями, выглядевший так, словно его не раз роняли на пол. Пятифанов на мгновение задержал взгляд на этом нехитром хозяйстве, словно машинально проверяя, все ли на своих местах, после чего, наклонившись, вытащил среднюю по размеру кастрюлю, ледяную на ощупь и чуть шероховатую от мелких царапин, накопленных за долгие годы использования. Поставив ее в раковину, Роман повернул вентиль, и слабая струя воды из крана ударилась о металлическое дно, начав медленно наполнять емкость. Ждать, пока вода наберется до нужного уровня, придется не одну минуту, потому Роман не стал топтаться на месте, прислушиваясь к монотонному плеску и глухому эху воды в пустом металле. Этот размеренный звук быстро начинал тянуть нервы, и мужчина скоро развернулся, чуть шаркнув по дощатому полу, направившись в сторону холодильника, который открыл, взявшись за его массивную, слегка липкую ручку. Свет внутри холодильника тускло осветил полки, обнажив их скромное, почти аскетичное содержимое. На верхней полке сиротливо стояла початая банка с чем-то неопределенным по цвету и консистенции, накрытая кривой крышкой, а рядом пристроилась еще пара схожих тар с мутным рассолом и плавающими неопознаваемыми остатками внутри, которые Роман, кажется, и сам не помнил, откуда взялись и зачем были убраны именно сюда. Ниже приткнулся пластиковый контейнер с подсохшими остатками, вероятно, забытого ужина, подле ютились несколько консервов без этикеток или с выцветшими, местами стершимися надписями и как раз на них сверху мужчина перед уходом на службу кинул размораживаться котлеты в пластиковой упаковке. На нижней же полке в углу притулилась палка колбасы и упаковка с засохшим хлебом, чье место явно было не в холоде, но он все равно перекочевал в холодильник по какой-то бытовой привычке вместе с одинокой кружкой, накрытой блюдцем, и пластиковым пакетом с чем-то мелким и рассыпающимся, происхождение которого давно стерлось из памяти. И, наконец, на дверце, в узких кармашках, лежали смятые и перекрученные пачки майонеза и кетчупа с застывшими у горлышка темным следом соусов да открытая консервным ножом сгущенка. Роман, не задерживаясь, протянул руку к средней полке, беря скользкую на ощупь упаковку с котлетами и тут же вытаскивая ее наружу, одарив ту лишь коротким взглядом, пробежавшим по запотевшей пленке, под которой угадывались светлые силуэты размороженных полуфабрикатов в панировке. На вид эти котлеты не вызывали ни малейшего доверия. Бледные, рыхлые, с неравномерной, местами отсыревшей панировкой, они скорее напоминали слепленные наспех комки неизвестной массы, чем что-то, в чем действительно должно было чувствоваться мясо. Лейтенант прекрасно знал по прошлому опыту, что ни вкуса, ни запаха в этих котлетах толком не будет, лишь пресная, пустая жевкость с отдаленным привкусом соли и специй, призванных скрыть отсутствие хоть сколько-нибудь выраженной сути. Впрочем, мужчину это мало волновало.       Захлопнув дверцу холодильника, от чего внутри звонко задребезжали стеклянные банки, Пятифанов небрежно бросил упаковку на столешницу у раковины, в которой кастрюля все еще терпеливо принимала в себя тонкую, почти жалкую струйку воды. Уровень едва заметно поднялся за все это время, будто кран насмехался над его ожиданиями, лениво отмеряя капли, и Роман без труда догадался, что трубы снова где-то прихватило морозом, как случалось много зим до этого. Недовольно цыкнув, мужчина бросил короткий взгляд на медленно набирающуюся кастрюлю, но ждать снова не стал, присаживаясь на корточки перед кухонным шкафчиком, из которого ранее достал кастрюлю, а теперь полез в него в поисках сковородки. Погремев немного кухонной утварью, поднимая ту да передвигая, чтобы удобнее было достать нужную, Роман с тихими чертыханиями вытащил-таки старую чугунную сковородку с приличным слоем нагара из-за которого, поговаривали, пожаренная на такой посуде еда становилась вкуснее. Мужчина как-то не проверял, правда это или нет, так как он давно отучился ждать от еды удовольствия или утешения, воспринимая ее как необходимое топливо, способное заглушить голод и дать силы дотянуть до следующего дня, а все остальное казалось излишней роскошью, на которую не оставалось ни желания, ни внутреннего ресурса. Выпрямившись с тяжелой, приятно тянущей руку сковородкой, Пятифанов застыл на пару мгновений, а затем, перехватив поудобнее ручку, без всякой на то причины провернул посудину в ладони. После этого он аккуратно, но без особой церемонии водрузил сковороду на край плиты, так, чтобы она не свалилась на пол, и потянулся влево, к узкому выдвижному ящичку, который за годы пользования стал чем-то вроде личного тайника для мелочей первой необходимости. Дернув за потертую ручку, Роман открыл его и, не заглядывая особо внутрь, нащупал сначала коробок спичек, привычно перекатив его в ладони, а затем, помедлив секунду, все-таки вытащил и смятую пачку сигарет, дежурно валявшуюся там на всякий случай. Пальцами, огрубевшими от холода и постоянной работы, мужчина раздвинул картонные створки пачки и мельком заглянул внутрь, проверяя, осталось ли там хоть что-то там. Внутри лежала одна-единственная сигарета, потому Роман, сделав себе мысленно пометку о том, что пора бы уже сходить в магазин за новым запасом, вытянул ее, зажал между губ, привычно подправив, чтобы та удобно легла в угол рта, после чего с коротким, почти раздраженным движением смял пустую коробку и не глядя швырнул ее на столешницу рядом с упаковкой котлет. Повернув ручки плиты, отвечающие за две средние — а по совместительству и единственные рабочие — конфорки, Роман тут же достал из коробка спичку. Чиркнув ею о шероховатую боковину, и дрожащий огонек тут же осветил его пальцы теплым светом, отозвавшись едким запахом серы. Роман поднес зажженную спичку по очереди к шипящим конфоркам, и вырывающийся из них газ послушно вспыхнул ровным, устойчивым огнем. Убедившись, что пламя держится, лейтенант только поднял руку, чтобы прикурить от дрожащего огонька спички, как тот предательски погас прямо перед кончиком сигареты, оставив после себя лишь тонкую струйку дымка.       — Да чтоб тебя… — пробормотал вслух Роман, зло выдохнув сквозь зубы, уже не сдерживаясь.       Сломав пополам потухшую спичку пальцами и бросив ее в раковину, где кастрюля едва заполнилась водой до середины, Пятифанов, решив не тратить еще спички, наклонился ближе к плите, осторожно перехватил сигарету средним и указательным пальцем и поднес ее к синеватому язычку пламени конфорки. Кончик с чуть торчащими листками табака быстро занялся, потянуло характерной горечью дыма, и Роман сделал первую глубокую затяжку, выпрямляясь и на мгновение задерживая дыхание, давая дыму поплескаться подольше в своих легких. С этого момента дело будто действительно сдвинулось с мертвой точки, и готовка, до этого обещавшая тянуться вечность, пошла бодрее. Роман, выдохнув облако дыма, вернулся к раковине и, перекрыв вентиль, обрывая надоедливое гудение крана, едва выдавливающего из себя воду, подхватил кастрюлю, перенеся ее на плиту и рядом придвинув тяжелую сковороду, на которую вылил немного масла из стоящей рядом бутылки. Сигарета дымилась в уголке рта, оставляя во рту терпкий привкус, пока Роман, не выпуская ее, вскрывал взятую из верхнего шкафа пачку макарон, сразу высыпая в воду почти половину сухих рогаликов и принимаясь после за котлеты, шурша пластиковой пленкой их упаковки, а затем по одной штуке выкладывая на нагревшуюся сковороду. Масло зашипело, встретившись с размокшей панировкой, и по тесной кухне быстро пополз тяжелый, жирноватый запах, смешавшийся с табачным дымом и холодной сыростью старых стен. Пятифанов время от времени подносил руку ко рту, беря сигарету пальцами и, выдыхая дым, стряхивая пепел в раковину коротким постукиванием, затем переворачивал котлеты и лениво помешивал макароны вилкой, прислушиваясь к ровному бульканью воды и негромкому шкворчанию сковороды. Прошло не так уж много времени, прежде чем он, не утруждая себя лишней аккуратностью, слил воду и начал вылавливать шумовкой макароны, выкладывая их в первую попавшуюся под руку тарелку. Туда же, чуть погодя, отправились и подрумянившиеся котлеты, шлепнувшись с чуть влажным звуком на подложку из макарон. Вид у получившегося «блюда» с натяжкой можно было назвать удовлетворительным, но мужчина на большее и не претендовал, не поваром же работает в конце концов. Докурив сигарету почти до фильтра, Роман прижал окурок к холодному краю раковины, заставив его тихо зашипеть и погаснуть, после чего небрежно бросил остаток мусорку и, взяв из холодильника практически пустую пачку кетчупа, подхватил тарелку с макаронами, направившись ужинать в зал под шум телевизора.       Устроившись на краю дивана, Пятифанов поставил тарелку на колени, чуть сдвинув в сторону старый плед, и уставился в мерцающий экран, где шло что-то малосодержательное и однообразное из тех передач, что легко превращаются в фоновый шум и не требуют ни внимания, ни участия. Мужчина ел неторопливо, механически, почти не различая ни вкуса макарон, утонувших в кислой сладости кетчупа, ни плотной котлет, которые на вид и на вкус одинаково напоминали что угодно, только не индейку, но это его нисколько не заботило. Важнее было само ощущение тепла в желудке и простое, телесное чувство насыщения, позволяющее немного сбросить накопившееся за день напряжение. Временами Роман переводил взгляд с экрана на темное окно, где отражался бледный свет телевизора с размытыми образами, а потом снова возвращался к тарелке. Когда мужчина не без труда проглотил последний кусок котлеты, а вилка с глухим звоном легла на пустое дно, Роман еще несколько секунд посидел неподвижно, прислушиваясь к бубнежу телевизора и тяжести в теле, после чего нехотя поднялся и отнес посуду обратно на кухню. Под все той же слабой, ленивой струйкой он сполоснул тарелку и вилку, оттирая пальцами приставший соус и жир, кастрюлю со сковородой и поставил все это на край раковины сохнуть, не утруждая себя полотенцем. Щелкнув выключателем, Пятифанов погасил свет и вернулся в зал, где стояла привычная вечерняя полутьма, что не особо мешала видеть. Порывшись в углу возле шкафа, лейтенант вытащил из-под сваленных там коробок с хламом чуть выцветший пластиковый контейнер с защелками, в котором хранил все свои снасти и таскал их на рыбалку летом. Контейнер мягко опустился на диван, внутри что-то зазвенело, перекатываясь, и Роман, усевшись под недовольный скрип пружин, отщелкнул крышку и откинул ее назад, впуская в комнату характерный запах пластика, металла и чего-то водянистого. Пятифанов на мгновение замер, разглядывая рассыпавшееся перед ним пестрое, холодно поблескивающее хозяйство. Изнутри на мужчину уставились своими выпученными глазами несколько приманок в виде мелких рыбешек для хищника, играя при этом на тусклом свету торшера своей ярко нарисованной чешуей. Рядом теснились аккуратно разложенные по отдельным прозрачным коробочкам мормышки самых разных форм и оттенков, начиная с простых свинцовых капелек, заканчивая вычурными, с цветными бусинами и тонкими, почти невесомыми подвесами. Где-то на дне всем этим добром вперемешку лежали расфасованные по пластиковым пакетиками вертлюжки, застежки, обрывки старой лески и мелкие грузила, давно потерявшие первоначальный блеск. Все это напоминало не столько снасти, сколько какую-то странную коллекцию мелких, лишенных жизни существ, терпеливо ждущих своего часа. Роман медленно провел ладонью по краю контейнера и принялся разбирать содержимое, аккуратно перекладывая коробочки, перебирая мотки лески, вынимая то одно, то другое, прикидывая в уме, что из этого вообще имеет смысл брать с собой под зимнюю удочку Тихонова. Большая часть летнего добра отпадала почти сразу: толстая, жесткая леска, рассчитанная на теплую воду и активную рыбу, на морозе быстро дубела и могла подвести в самый неподходящий момент; крупные поплавки, сделанные для того, чтобы держаться вертикально и торчать над поверхностью, тоже были бесполезны, так как в лунке им просто нечего было делать. Лейтенант откладывал неподходящее в сторону, оставляя лишь то, что хотя бы теоретически могло сойтись с осторожной, тихой зимней ловлей.       Где-то за тонкой стеной неожиданно хлопнула входная дверь, отозвавшись глухим, чуть дребезжащим эхом по всей квартире, а следом послышались приглушенные голоса вернувшихся соседей, перемешанные с какой-то возней и скрипом половиц. Этот шум на мгновение выдернул Романа из сосредоточенного перебора мелочей, и мужчина, машинально подняв голову, скользнул взглядом к часам над телевизором. Стрелки неторопливо подбирались к семи вечера, напоминая, что впереди оставалось не так уж много времени до сна и завтрашнего подъема. Вернувшись к своим рыболовным цацкам, Пятифанов еще немного покопался в недрах контейнера и неожиданно нащупал сбоку второй, куда более компактный пластиковый коробок, размером чуть больше ладони, с также откидывающейся крышкой и тугой защелкой. Лейтенант повертел его в руках, прикинул вес и объем, и почти сразу решил, что именно с ним и поедет на рыбалку, подходящих под зиму снастей у горе-рыболова все равно найтется не так много, чтобы тащить с собой весь громоздкий ящик, набитый летним хламом. Потому, вспоминая слова Тихонова из недавнего разговора, Роман быстро и без лишних сомнений отобрал нужное, аккуратно переложил выбранные мормышки, леску, купленную по ошибке, но, если он переусердствует с подсечкой, пригодящуюся потом, и наживки в маленький контейнер, а остальное убрал обратно, защелкнув большой ящик и унеся его на прежнее место. После этого Пятифанов полез в шкаф, вытягивая с верхних полок все, что могло сойти за достаточно теплую экипировку для завтрашней вылазки: старую, но служащую верой и правдой который год куртку для особо сильных морозов, плотные штаны цвета хаки, оставшиеся еще со службы в армии, и теплый шерстяной свитер крупной вязки. Разложив добытое на спинке стула и бегло осмотрев каждую вещь, проверяя на ощупь плотность ткани, целостность швов и застежек, Роман, удовлетворенно хмыкнув, и затем аккуратно переложил все на низенький комод, стоящий рядом со шкафом, чтобы утром не метаться по комнате в поисках нужного. Пройдясь затем по квартире в поисках недостающего, Роман наткнулся на складной походный стул, вытащил его, осмотрел и, пожав плечами, решив, что на таком будет удобнее, тем на сборной табуретке, унес в прихожую, ставя на видное место, чтобы утром не забыть в спешке. Покрутившись еще немного по комнате, Пятифанов все-таки наткнулся на свой старый, закинутый под телевизионную тумбу рюкзак, чья черная ткань посерела, молнии ходили туговато, а на лямках все еще держались следы старых штопок, сделанных когда-то наспех. Именно с этим рюкзаком Роман в свое время мотался в техникум, набивая его тетрадями и инструментами, а после выпуска без особых раздумий приспособил под рыбалку, таская в нем все самое нужное, и этот раз исключением становиться не собирался. Достав рюкзак и расстегнув его, мужчина заглянул внутрь и с облегчением увидел, что там все еще лежит пара складных ведерок для рыбы да разная мелочевка, оставшаяся с прошлых вылазок: нож с деревянной рукоятью, маленький фонарик, моток изоленты, нейлоновые перчатки и несколько пакетов, смятых до неопределимого вида, но все еще вполне пригодных. Перехватив рюкзак за лямки, Пятифанов вернулся к дивану, с которого аккуратно поднял маленький контейнер со снастями и положил его внутрь, утрамбовывая так, чтобы ничего не болталось и не билось при ходьбе. На этом с приготовлениями можно было закончить. Завтра он поднимется заранее, спокойно позавтракает, приготовит еду с собой, чтобы потом не стоять голодным посреди озера и не пускать слюни на рыбу. А вот на сегодня у мужчины больше не оставалось никаких занятий, ни дел, ни отвлекающих мелочей, и от этого осознания Роман недовольно поджал губы. Не нравилось ему сидеть просто так, но, как на зло, от него более ничего не требовалось. Роман поставил рюкзак у низенького комода, машинально запихнул обратно в шкаф свалившиеся на пол во время поисков одежды вещи, не особенно вникая, куда именно что уходит, и, тяжело выдохнув, вернулся на диван. Монотонно работающий фоном телевизор остался последним развлечением, и Пятифанов, взяв пульт, принялся лениво щелкать каналы, скользя взглядом по мелькающим картинкам. С какого-то канала до него долетело бодрое: «…по прогнозам синоптиков температура опустится…», следом обрывки рекламы с натужным весельем диктора про очередные скидки и «уникальное предложение», затем чьи-то повышенные голоса из дешевого сериала, где кто-то выяснял отношения на кухне, размахивая руками. Роман задерживался на каждом канале на пару секунд, будто надеясь, что из этого разрозненного шума вдруг вынырнет хоть что-то, за что можно будет зацепиться взглядом и мыслью, но ничего по-настоящему не привлекало внимания. Он снова щелкал пультом, чувствуя, как скука медленно расползается внутри, и от этого становилось только еще тише и пустее в комнате, несмотря на говорящий без умолку экран.