Часть 1

*** Баки просыпается поздно: табло электронных часов, что служат ночником, зеленоватым светом цифр рассеивая бархатную, непроницаемую темноту спальни, показывает начало восьмого. Но прошлая неделя была наполнена суетой рутины — тренировки, тестирование кое-какой новой техники, то-сё-всякое-разное, — и оттого, едва ко вчерашнему вечеру с делами разгреблось, они сбежали. Сегодня можно лениться, сегодня целый день выходной. Баки всерьёз собирается, поднявшись всего на минутку, вернуться обратно в нагретое, пропитанное сладковато-солоноватым ароматом двух тел гнездо постели. Десять шагов от спальни до ванной, и сразу же назад. ...Их основное «место жительства», конечно, Башня. Это удобно: там тебе и штаб, и тренировочные залы, и арсенал, и площадка для взлёта джетов, вертолётов и «Марков» на крыше, и гостиная для общих посиделок, и электронный дворецкий, круглые сутки готовый к любым услугам. И там не пара комнат на перекантоваться ночь между делами: у каждого из команды целый этаж, на котором устраивай что угодно, отделывай и обживай по собственному вкусу. Но они двое решили, что им таки нужно своё, собственное, отдельное обиталище в городе. И обзавелись — вот этим. Ясное дело, квартира не та, что Стив показывал Баки в первый его день рождения по возвращении: не в переделанном, облагороженном «доходном доме» из тех, в каких доводилось снимать жильё в тридцатых. Да даже и не в Бруклине это место вообще. Манхэттен, Аппер-Вестсайд, в районе Коламбус Авеню. Впрочем, здание немного напоминает те, что стояли на Бруклин-Хайтс или у Проспект-Парка и во времена оны у таких, как Роджерс и Барнс, считались «шикарными». Длинный многоквартирник-«браунстоун» из потемневшего от времени кирпича, с рядом отдельных крылечек-входов, к которым ведут высокие ступеньки с литыми узорными опорами перил. На уличных дверях крючочки, чтоб на День независимости вешать на них трёхцветные розетки, на Хэллоуин мягко светящиеся пластиковые тыковки, а под Рождество — обвитые красными ленточками венки из ели и остролиста. По тёмному фасаду бежевые карнизы, выступы шестиугольных эркеров, а на каждом нечётном этаже, начиная с третьего, эркеры соединяют балкончики с фигурными, как во дворце,  балясинами. Балкончики на деле чисто декоративные, узенькие — ни парашютисту не приземлиться, ни с винтовкой незаметно не залечь, и пожарные лестницы проходят не по ним, а с задней стороны здания — но дом благодаря этим «архитектурным изыскам» выглядит необычным и нарядным. Перед домом не очень оживлённая улица, обрамлённая рядом невысоких тонких деревец, по другую сторону расстилается небольшой парк. Никак нельзя было противиться искушению заселиться сюда. Пускай это ужасно нерационально: проводят-то они там от силы сутки-другие в месяц, а то и меньше. Всё равно. Оно того стоит. ...Баки встаёт, неслышно шагает по толсто-упругому, шершаво щекочущему стопы ковру, по лаково-стеклянному паркету... Следуя въевшемуся, ставшему второй натурой рефлексу, подходит сбоку к окну, отодвигает краешек тяжёлой многослойной шторы-«блэкаута», чтоб оглядеть окрестности. И навстречу ему совершенно неожиданно открывается море белого света. Свет неяркий, перламутровый, рассеянный, как сквозь вуаль, — но всё равно он так нехарактерен для этого города, часа и времени года, для нью-йоркского утра в первой половине декабря. Вчера в тот же самый час было значительно темнее. Баки бросает взгляд на улицу и на парк напротив и понимает: перед рассветом выпал снег. Тонким, как бумажное конфетти, слоем снег покрывает аллеи, газоны и деревья парка, улицу под окнами, проезжающие машины. Белизна земли отражается в небе, и оно тоже становится удивительно светлым, серовато-белым, будто разлившееся густое молоко, подкрашенное капелькой черничного сока. Баки дурак, правда. Но, увидев такое, он не может уже вернуться снова спать. Он выходит в гостиную, отодвигает тройные песочного цвета шторы и распахивает высокую дверь на тот самый декоративный узкий балкончик. Комнату враз, водопадом затопляет уличный воздух — холодный, остро контрастный с теплом квартиры: когда они заезжают сюда, сразу выкручивают батареи на полную, часы-метеостанция на стене показывают внутри квартиры тропические двадцать четыре. А снаружи сейчас, как и предыдущие три дня, нетипичный для восточного побережья в это время года ноль. Вот только вчера это был ноль лёгкий, прозрачно-студёный, чистый и ясный, бодрящей свежестью пощипывающий щёки, сегодня же стал влажным, полным испарений, почти осязаемо плотным, обволакивающе-сырым. Но картина снаружи так хороша, что Баки не в силах сдержаться. Он беззвучно смеётся, и стягивает с кушетки красно-коричневый толстый плед, и кутается в него от плеч до пят, как в безразмерный шерстяной плащ, оставляя снаружи только кисть правой руки, и, вопреки всему, чему обучен, что въелось в ум и тело, открыто вышагивает на балкон. Белизна становится ярче и шире, она обнимает отовсюду, со всех сторон. Баки вскидывает голову — прянично-коричневые стены дома будто дотягиваются до неба, кровля уходит в самое его молоко. А снег на земле вовсе не глубок, нападало его меньше чем на палец. Трава на газонах виднеется сквозь него, как зелёная ткань бального платья проступает сквозь нашитый сверху тонкий, причудливого рисунка белокипенный гипюр. Проезжая часть улицы почти черна по контрасту с покровом бордюрных камней, тротуары тоже были заметены, но тонкий влажный покров уже почти везде стоптан вовсе, его испятнали дорожками следов, превратили в кашицу сотни подошв... На небольших деревьях под окнами и великанах, что растут в парке, — вчера тёмных, неприятно и неприветливо голых, — сегодня верхняя часть каждой, даже самой небольшой веточки будто покрыта слоем свежей извёстки. Запорошены карнизы и наружные подоконники, ступени и боковины лестниц, широкие, хоть обед сервируй, перила балконов и их витые бетонные столбики. Даже вертикальные железные прутья в низеньком ограждении парка выглядят так, будто по ним с одной стороны наскоро, небрежно прошлись сверху донизу толстыми мазками белой краски. Снежной мантии в почти плюсовую температуру не продержаться долго, она, на самом деле, уже вовсю тает, потихоньку испаряясь в атмосферу. Оттого и воздух настолько пронзительно-сырой. Но в этот час снег царствует, окутывает землю, цепко удерживается за любую поверхность, на которую попадает. Влажная прохладца забирается под плед, сквозит по ногам и корпусу, только это ни капельки не портит настроения. У Баки в глазах свет, ему вкусно, хорошо дышать, кровь будто наполняют безотчётно радостные, щекочущие пузырьки. Он захлёбывается очередным вернувшимся воспоминанием. Нет, после того, как на его память перестали влиять извне, она восстановилась полностью, она сейчас не хуже, чем эйдетическая память Стива. Если надо, Барнс в состоянии до мелочей рассказать о любом дне своей первой, второй или нынешней, третьей жизни. Но это скорее как будто перечень того, что было, какой-то библиотечный каталог. А когда что-то прорывается само, непредсказуемо и вдруг, и это что-то не запятнанное тьмой, такие вспышки восхитительно-прекрасны, от них восторг, как от вспархивания бабочки из кустов, или как будто из толстого строгого академического тома вылетел яркий цветной фантик, который ты для сохранности спрятал там втайне ещё ребёнком. Баки видит и чувствует всем собой другое очень похожее утро. Они были тогда на северо-западе Франции, ближе к границам Швейцарии. Осень, скорее преддверие зимы, какой-то городок, скорее большая деревня, оставленная противником недели назад, но серьёзно пострадавшая от прокатившихся сквозь неё боёв. Жителей осталось от силы треть, остальные рассеялись кто куда. Сады за домами стояли изломанные осколками бомб и артиллерийских снарядов, — ствол да одна-две самых крупных ветви с желтоватой размочаленной сердцевиной наружу, в лохмотьях посеченной коры; центральная площадь с церковью и домом мэра обратились в щебень, многим жилищам досталось не меньше. Не уцелело ни единого оконного стекла, проёмы были забиты щитами из щелястых досок. Коммандос устроились в одном из таких домов, все вместе. Комната со стенами из плохо обработанного камня, с плиточно-земляным полом была больше похожа на пещеру: сквозняк в спины из окон и из-под скрипучей двери, плотная чернильная темнота в углах, запах прели и каменной пыли, влажной одежды, железа и пороха и один только источник света и тепла — рыжий огонь, пляшущий в грубом камине, к которому Коммандос льнули, точно племя первобытных людей. Тем, кому не выпало сразу отправиться часовыми, поели разваренной в котелке смеси из найденной крупы и своих консервов и залегли спать там же, у камина. Настоящая роскошь, хлеще нью-йоркской «Уолдорф-Астории» или парижского «Рица», — крыша над головой, очаг, отсутствие врага вблизи; не всегда им везло обрести такой ночлег. Но притом же и нельзя было сказать, будто им было уютно хоть сколько-нибудь. Сержант отстоял своё в карауле в середине ночи и пробудился ближе к утру, когда в щели между досок на окнах сквозили лучики сумеречного рассвета. Встряхиваясь и ёжась, зевая, поправляя ремень винтовки на плече, — за линией фронта он без неё шагу не делал вообще никуда, — он открыл дверь, готовый к тому, чтоб из нутряной, надышанной теплоты домишки окунуться во вчерашнюю серо-бурую слякотную стынь... И был поражён, как там, снаружи, оказалось светло, чисто и просторно. За ночь выпал первый снег — для разведчиков и диверсантов предатель, худший из врагов, но в те мгновения Барнс думать о том забыл. Сырой воздух лез в рукава и под ворот синей куртки, просачивался даже сквозь плотный брезент брюк, холодя колени и нижнюю часть бёдер, но и на это было наплевать. Слишком уж было кругом... иначе, чем накануне. Белый муар накрыл раны искалеченных деревьев, складками напрестольных накидок лёг поверх руин, осветлил безобразные тёмные стены домов, превратил грязь немощёной улицы в свежевытканный холст, тронутый вышивкой из отпечатков птичьих лапок. Следы войны виднелись по-прежнему везде, но были отретушированы, замаскированы, милосердно затенены от глаз причудливым плетением снежного кружева. Барнс как прирос подошвами к каменной плите перед входом. В груди будто запело, сердце быстрей погнало кровь, духота дома выветривалась из лёгких и уходила из головы, оставляя душу и мысли живыми, весёлыми... как если бы не было вообще ни нынешнего задания, ни врагов, ничего. Он стоял у двери хижины, выдыхал сигаретный дым, смотрел на снег, и ему было так хорошо, словно мальчишке на каникулах. Даже его проклятие, лазурная отрава, растворённая в крови, и то забылось в этот миг. Забылось так, что он начал представлять, как он и Стив однажды вернутся в Нью-Йорк. И тут же эта мысль сменилась откатом к картине Бруклина в снегу. Но не как в тридцать восьмом, когда снегу навалило, точно на Аляске, так что даже уличное движение застопорилось, на обочинах дорог и в парках лежали настоящие сугробы, а Баки и Стив те несколько дней, пока не сменилась погода, отчаянно мёрзли, стучали зубами по дороге на работу и назад и даже в квартире накидывали пальто для тепла. Нет, воспоминание яркой вспышкой вернуло Барнса на десять лет раньше — когда в середине декабря почти неделю с неба рушились проливные дожди и Баки со Стивом отчаянно хотели, чтобы ненастье прекратилось уже наконец, а лучше всего, чтоб в рождественский Сочельник хотя бы ненадолго пошёл снег. И он пошёл тогда, правда! Пошёл с самого утра. Стив и Баки выскочили на улицу и помчались, хохоча, скользя по ставшему скользким тротуару подошвами башмаков, а потом побежали смотреть на рождественскую ель, которую поставили на площади за счёт мэрии и украсили гирляндами из тысячи разноцветных электрических свечей. Теперь, когда вокруг побелело, ёлка наконец выглядела как и полагается в такой праздник. Хотя ноздреватый снег уже подтаивал на пышных тёмно-зелёных лапах. Его комки скатывались вниз, с глухим шлепком разбивались оземь. Мальчишки и даже девчонки похрабрей вились у самого подножия дерева, ожидая, когда начнёт валиться очередная порция снега, и рискуя получить её прямо на голову или за шиворот, если не повезёт. Ребятня подхватывала из-под ног мокрое белое месиво и кидалась друг в друга снежками, пока руки без перчаток не становились негнущимися, озябшими и красными, как гусиные лапы, так что их нужно было греть в карманах и под мышками. К началу вечерней церковной службы снежное покрывало успело растаять совсем, но кого это вообще расстроило! Да, то было настоящее Рождество. *** Баки заглядывает назад в комнату, забирает зажигалку и пачку сигарет, прикуривает и затягивается дымом, прислонившись плечом к косяку балконной двери и вспоминая себя на пороге той хижины во французской деревне... даже больше, чувствуя почти то же. Он безотчётно улыбается, ему сейчас, ровно так же как и тогда, хорошо. В эти минуты он воспринимает только свою необыкновенную, всеобъемлющую искристую радость, не догадываясь, отчего она так переполняет его. Пока ещё не догадываясь. Но позже — завтра или, может быть, послезавтра, — он поймёт. Баки Барнс думал, будто после пережитого навсегда возненавидел холод и снег. Что он вырвался из их плена, осознал происшедшую перемену и счастлив от неё, однако всякий намёк на зиму снова заставит внутренние шрамы приглушённо ныть. Но прошедшее с его освобождения время, оказывается, постепенно, незаметно, тихо-тихо лечило его. И к нынешнему дню то, что было с ним тяжкого, скверного, кошмарного, — ледяное ущелье в Альпах, где он замерзал после падения, потеряв руку, враждебный беспросветный Оймякон, криокамера, в которой он умирал заживо столько десятков раз, — всё это перестаёт довлеть над ним. Минус, который щиплет ему щёки, малосилен и не страшен. Снег, который он видит сейчас, совсем другой. Это холодок и снег в его родном городе, в месте, где он вырос, которое он любит, которое в прошлом и в настоящем готов защищать. А ещё этот снег очень красив, он одевает окружающее светлым сиянием. Но тепло сознавать, что он, по счастью, неглубок и непрочен, он всего только короткоживущее белое кружево, и сквозь него отчётливо, ярко проступает не убитая морозом, а лишь временно засыпающая земля. Баки знает прекрасно, что мир не останавливается в своём движении, что сейчас, когда он стоит вот так, где-то начинается или продолжается какая-нибудь новая сегодняшняя война. Может быть, совсем скоро зазвонит телефон и его, и Стива, и Наташу, и всю команду Мстителей дёрнут тушить очередной пожар. Ну, пускай. Этим летом они сделали самое главное, ради чего такие, как он, были однажды созданы, ради чего он и другие вообще существуют: они спасли свою планету, свой дом, они остановили Таноса. Баки думать не желает, на что сделались бы похожи Манхэттен и Бруклин, Вашингтон и Майами, да и вообще любое место на глобусе, если б безумному титану удался его Щелчок. Но нет, подобного точно уже не будет. И Баки Барнс оставляет все посторонние мысли, он просто смотрит на снег и улыбается, и вдыхает холодный влажный воздух всей грудью, впитывая, насколько чудесно кругом, и ощущая, насколько он свободен. Прошлое отпечаталось в нём, но оно осталось позади, — а впереди другая, новая, интересная и желанная дорога. Баки слышит приближающиеся шаги, в неосвещённой гостиной со стороны спальни появляется знакомая до последней чёрточки фигура, только сейчас ноги одеты в тёплые шерстяные носки, а от самых ушей и ниже колен всё обёрнуто в громадный, толстый, как шуба, махровый спальный халат. — Ну что это? Что? — слышит притворное негодование он. — Просыпаюсь, по полу мороз, а тебя нет. Чего ради ты такой холодильник тут устроил? Баки тихо смеётся, затушивая сигарету о титановую ладонь, и широко раскрывает руки, с которых крыльями свисает плед, в обещании обнять, укутать, согреть и никогда не отпускать. — Иди сюда, Ташенька, — зовёт он с нежностью. — Постой минутку со мной рядом. Погляди, какая там красота.