Глава 1: Первый Разрез

…Шум праздника в честь дня рождения Наруто грохотал где-то далеко, за стенами его маленькой квартирки. Он не пошёл. Запах перегара и жареного мяса, доносившийся из главных улиц, смешивался с кисловатым ароматом испорченного молока из его мусорного ведра. Он сидел на полу, спиной к двери, и смотрел на трещину в стене. Каждый год одно и то же: деревня пьяно радуется тому дню, когда в него, четырёхлетнего, запечатали Девятихвостого демона. Их улыбки были фальшивыми, а глаза, бросаемые в его сторону, — пустыми или полными ненависти. Он это чувствовал кожей. Первая мысль пришла не как озарение, а как естественное продолжение этого чувства. Они празднуют мою боль. Значит, боль — это то, что их объединяет. Может, это то, что объединяет всех? Эксперимент начался на следующий день. Объектом стал котёнок, часто греющийся на его подоконнике — тощий, с гноящимися глазами. Наруто поймал его, принёс внутрь. Его движения были лишены жестокости, лишь любопытством исследователя. Он погладил кота, тот заурчал. Потом Наруто, не меняя выражения лица, сильно сжал его лапу. Раздался жалобный визг. Наруто замер, прислушиваясь. В визге был тот же отзвук, что и в пьяном хохоте на празднике — что-то разбитое, настоящее. Он отпустил, кот вырвался и убежал. На ладони остались царапины. Боль была острой, яркой. Более реальной, чем вся еда, которую ему оставляли у двери. В школе Академии всё стало яснее. Его дразнили, отворачивались, «случайно» толкали. Однажды, Хината Хьюга, тоже тихоня, уронила свою коробку с завтраком. Еда разлетелась по грязному полу. Ребята засмеялись. Наруто видел, как её плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Он подошёл, не чтобы помочь, а чтобы рассмотреть. Её боль была тихой, влажной, она втягивалась внутрь, в фиолетовые глаза. Это было красиво. Гораздо красивее, чем глупые улыбки учителя Ируки, пытавшегося всех помирить. Инструментарий он начал собирать понемногу. Выброшенное лезвие от кухонного ножа, отточенное о бетон до остроты бритвы. Обломок оконного стекла, идеально ложившийся в кулак. Моток прочной бечёвки, найденный на помойке за портняжной мастерской. Он прятал это под половицей. Это были не орудия мести. Это были кисти. А мир — холст, на котором была изображена одна сплошная, кричащая фальшь. Первая настоящая работа случилась, когда ему было восемь. Его «клиентом» стал старый, вечно пьяный шиноби низшего ранга, который, проходя мимо, всегда плевал в его сторону и бормотал что-то про «демонское отродье». Наруто проследил за ним до убогой квартирки на окраине. Выждал, пока тот, как обычно, отключится в пьяном угаре. Залез через форточку. Он стоял и смотрел на спящее, сопящее тело. Сердце билось ровно, без страха или гнева. Был только вопрос: какую истину можно извлечь отсюда? Он достал бечёвку и лезвие. Действовал методично, как видел в медицинских свитках в библиотеке (раздел по анатомии был единственным, что его по-настоящему интересовало). Сначала обездвижил. Проснувшись, старик увидел широко раскрытые, синие глаза Наруто, холодные, как глубокое озеро. — Почему ты плюёшь на меня? — спросил Наруто своим обычным, чуть хрипловатым голосом. — Ты… ты чудовище! Отпусти! — Но ты же сам это говорил, — Наруто наклонил голову. — Я просто хочу понять. Что ты чувствуешь, когда говоришь это? Он приложил лезвие к щеке старика. Тот завизжал. Тот же звук. Тот же, что и у котёнка. Тот же, что слышен в толпе на его «дне рождения». Боль — это универсальный язык. Наруто начал аккуратно, почти нежно, вести лезвием. Он не пытался убивать. Он спрашивал. Каждый надрез был вопросом. Каждый стон — ответом. Он изучал, как меняется выражение глаз от ярости к страху, от страха к мольбе, от мольбы к пустоте. Это было бесконечно увлекательнее, чем любое дзюцу в Академии. Когда ответы стали невнятными, а на холсте тела не осталось чистого места для новых вопросов, он остановился. Помыл лезвие в раковине. Прибрался, насколько это было возможно. Перед уходом оглядел свою работу. Фальшивая маска пьяной злобы была сорвана. Осталось лишь самое настоящее, что было в этом человеке — raw, мокрый, алый ужас. Наруто почувствовал прилив странного, ледяного удовлетворения. Он понял этого человека. Понял лучше, чем кто-либо за всю его жалкую жизнь. На следующее утро об убийстве заговорила вся деревня. Говорили о жестокости, о маньяке. Наруто шёл в Академию, слушая эти разговоры. В их голосах теперь слышался тот самый страх, который он извлек из старика. Это была уже не фальшивая ненависть к «демону», а настоящая, живая боязнь неизвестной угрозы. Мир стал на каплю искреннее. Это было прекрасно. Он посмотрел на свои руки. Под ногтями не было крови, он был тщателен. Но он чувствовал её — тёплую, липкую, говорящую. Это был его первый настоящий диалог с миром шиноби. И Наруто, стоя на пороге класса, где его снова ждали насмешки, тихо улыбнулся. У него появилось хобби. Более того — у него появилось призвание. Он был художником, а боль — его краской. И холстов в Конохе было так много