Глава 4: Симфония в мажоре

…Молва — лучший союзник. Она работала на него быстрее и тоньше любого дзюцу. Истории о «глиняном призраке» и пропавшем шиноби, бросившем напарника, сплелись в единый, удушающий миф. В трактирах шептались, что в Конохе завёлся не маньяк, а дух, карающий за ложь и предательство. Некоторые даже начинали копаться в собственных грехах, нервно оглядываясь по ночам. Страх стал диффузным, он витал в воздухе, как запах грозы перед ураганом. Наруто наблюдал за этим с прохладным интересом учёного, регистрирующего побочные эффекты эксперимента. Но его собственный голод рос. Разобравшись со страхом и лицемерием, он обратил взгляд на следующую фундаментальную иллюзию — на надежду. Яркую, громкую, глупую надежду, которая заставляла людей подниматься после падений и верить в завтрашний день. Самую ядовитую из масок. Её идеальным воплощением был молодой тюнин-нин по имени Гэнма. Неудачник по всем статьям — провалил экзамены в正式ное подразделение АНБУ, был отчислен из исследовательского отдела за «недостаток таланта», работал низкооплачиваемым курьером. Но при этом он был улыбчив, болтлив и неизменно излучал идиотский оптимизм. «В следующий раз получится!», «Всё к лучшему!», «Главное — не сдаваться!» — его девизы раздражали Наруто сильнее любого оскорбления. Эта надежда была таким же враньём, как и ненависть деревни. Просто другой полярности. Наруто решил не просто уничтожить надежду Гэнмы. Он решил её превратить. Сделать из неё нечто полезное. Свой самый сложный проект на сегодня. Он выследил Гэнму до его убогой каморки на окраине. Вломился днём, когда тот, вернувшись с работы, напевал себе под нос какую-то бодрящую песенку. Увидев мальчика, Гэнма лишь удивлённо поднял брови. — Эй, парень, ты как сюда… — он не успел договорить. Наруто, не тратя времени на разговоры, выбросил вперёд горсть предварительно приготовленного порошка из сонных трав и перца — примитивная, но эффективная смесь, рецепт которой он нашёл в старых свитках по нетрадиционной медицине. Гэнма закашлялся, глаза наполнились слезами, он пошатнулся. Достаточно. Наруто оглушил его ударом чурбака по затылку, не слишком сильным, чтобы не убить, но достаточным, чтобы вырубить. Когда Гэнма очнулся, он обнаружил себя привязанным к единственному стулу в своей комнате. Не верёвками. Мягкими, но неразрывными полосами прочной ткани, вырванными из его же собственного одеяла. Узел был сложным, элегантным — Наруто потратил неделю, чтобы освоить его по украденному мануалу по морским узлам. — Проснулся, — констатировал Наруто. Он сидел на краю единственного стола, свесив ноги. На коленях у него лежал небольшой, но тяжёлый молоток и долото — инструменты, «одолженные» у каменщиков, ремонтировавших стену Академии. — Что… что происходит? Кто ты? — Гэнма попытался дёрнуться, но узлы лишь плотнее впились в тело. — Я — твой учитель, — просто сказал Наруто. — Ты веришь в лучшее. В «следующий раз». Я здесь, чтобы показать тебе, что «следующий раз» настал. И он требует жертв. Он подошёл и, не говоря больше ни слова, приставил долото к коленной чашечке Гэнмы. Тот замер, не понимая. — В чём смысл надежды? — спросил Наруто, глядя ему прямо в глаза. — Она двигает тебя вперёд. К цели. Но ты бежишь по кругу. Потому что твоя надежда слепа. Она не видит цены. Сегодня мы её проясним. Он ударил молотком по рукояти долота. Раздался тупой, влажный хруст, негромкий, но отвратительно чёткий. Гэнма взвыл. Не крик страха или гнева, а крик абсолютного, физического непонимания. Его реальность, построенная на том, что «всё будет хорошо», дала первую трещину. — Это — цена твоего следующего шанса попасть в АНБУ, — объяснил Наруто, как терпеливый репетитор. — Ты больше не сможешь бежать так же быстро. Тебе придётся быть умнее. Надежда должна эволюционировать. Он дал Гэнме несколько минут на осознание, на рыдания, на попытки вырваться. Потом перешёл к левой руке. Долото — на локтевой сустав. — А это — цена твоей надежды стать великим исследователем. Твои руки теперь будут дрожать. Ты не сможешь проводить тонкие опыты. Тебе придётся больше думать головой. Второй удар. Второй хруст. На этот раз Гэнма не закричал. Он заглотил крик, и из его горла вырвался лишь сдавленный стон. Его глаза, полные слёз, смотрели на Наруто с немым вопросом: «За что?». — Не «за что», — ответил Наруто, будто прочитав его мысли. Он отложил инструменты и сел на корточки перед пленником. — «Для чего». Я даю твоей надежде форму. Без жертвы она ничего не стоит. Ты верил, что всё получится само. Это была ложь. Теперь у тебя есть шанс верить во что-то реальное. В свою способность выжить несмотря ни на что. Это и есть истинная сила. Он провёл с ним ещё час. Не причиняя новой физической боли. Он говорил. Объяснял. Он рассказывал Гэнме о его собственной жизни, о закономерностях его неудач, которые тот предпочитал не замечать. Он разбирал его оптимизм на составляющие — страх признать поражение, лень что-то менять по-настоящему, желание казаться сильным. С каждым словом Гэнма сжимался, но в его глазах, помимо ужаса и боли, начинало проступать нечто иное — ошеломление, почти шок от осознания. Кто-то видел его. По-настоящему видел. И этот кто-то был монстром. Перед уходом Наруто перевязал ему раны грубыми, но эффективными бинтами из той же ткани, оставил на полу флягу с водой и немного еды. Он не хотел, чтобы Гэнма умер. Он хотел, чтобы он помнил. — Твоя старая надежда умерла сегодня, — сказал Наруто у двери. — Посмотрим, что вырастет из пепла. Может быть, нечто стоящее. На следующее утро Гэнму нашли соседи. Он был в сознании. На вопросы АНБУ он не отвечал. Он лишь смотрел в стену, а по его лицу, искажённому болью, время от времени пробегала странная судорога — нечто среднее между гримасой ужаса и… понимания. Он выжил. Ценой двух суставов и всей своей прежней картины мира. Он стал ходячим памятником новой истине Наруто: надежда, не подкреплённая готовностью к боли, — это самообман. Слух об «Учителе», который не убивает, а «исправляет», пронзил Коноху ледяной иглой. Это было страшнее смерти. Это означало, что тобой могут не просто завладеть, но и переделать. Оптимизм в деревне стал тише, осторожнее. Люди начинали бояться не только темноты и предательства, но и собственных, слишком громких мечтаний. Наруто, слушая эти разговоры, впервые за долгое время почувствовал не просто удовлетворение, а нечто вроде… творческого подъёма. Он нашёл свой жанр. Он был уже не просто мясником или скульптором. Он был инженером душ. И впереди был целый мир хрупких человеческих конструкций, ждущих его внимательного, безжалостного взгляда