ГЛАВА 14 ⚜︎ СЕВЕРЯНКА И ВТОРОЙ СЫН

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Ночь в покоях принца была густой и тяжёлой. Факелы в железных кольцах коптили низко, бросая длинные, дрожащие тени на камни, пропитанные старой копотью и запахом сырости. Очаг едва тлел — лишь красные угли подёргивались слабым жаром, не в силах разогнать холод, что полз из щелей между брёвнами и сочился из пола, где когда-то лилась кровь прежних хозяев. Джейн сидела на низком табурете у края широкой постели, спина её ныла от долгого неподвижного сидения, а плечо горело тупой, ноющей болью под свежей повязкой. Лихорадка отступила, но оставила после себя тяжёлую усталость в костях, словно тело помнило каждую минуту, проведённую в той рыбацкой хижине у Божьего Ока, где вода озёрная смешалась с кровью драконов. Она склонилась над Эймондом. Осторожно отогнула край ткани, пальцы её, холодные от ночного воздуха, коснулись горячей кожи. Рана выглядела лучше, чем вчера: края уже не так опухли, швы держались ровно, но всё ещё сочилась жидкость — жёлто-бурая, вязкая, как гной из старых ран. Она взяла чистую тряпку, смоченную в кипячёном вине, и начала промывать края, медленно, методично, вытирая каждую каплю, что могла принести новую заразу. Запах вина смешался с запахом крови — тяжёлый, металлический, пропитанный жаром, что всё ещё тлел в его венах. Эймонд лежал неподвижно, серебряные волосы разметались по подушке, прилипшие ко лбу от пота. Грудь его поднималась медленно, с едва слышным хрипом на каждом выдохе. Джейн молча накладывала повязки, сосредоточившись на движениях пальцев, на том, как ткань впитывает сукровицу, как рана под её прикосновениями слегка дёргается, словно тело принца помнило боль даже во сне. Она не думала о ненависти в этот момент — только о том, чтобы швы не разошлись, чтобы жар не вернулся с новой силой. Но внутри, глубоко, где-то под рёбрами, всё равно шевелилось то холодное, что не давало ей уснуть: видения Алис, слова о мёртвых за Стеной, письмо Кригана, что принёс Коль утром. Север идёт. И она здесь, прикованная к этому ложу, к этому человеку, которого должна была оставить в чёрной воде озера. Вдруг пальцы Эймонда дрогнули. Его рука, лежавшая безвольно на простыне, внезапно поднялась — медленно, словно сквозь густой туман бреда — и сомкнулась на её запястье. Хватка была слабой, но цепкой, кожа его — горячей, сухой, с мозолями от меча, что не исчезли даже после всех этих дней. Джейн замерла. Сердце ударило в рёбра раз, тяжко и глухо. Она не отстранилась сразу, только подняла взгляд к его лицу. Веки Эймонда дрогнули, ресницы, светлые и длинные, затрепетали, и он открыл глаз — тот единственный, фиалковый, мутный от жара и остатков бреда. — Вхагар… — прошептал он хрипло, голос его был как треск сухого полена в углях, прерывистый, далёкий. — Где… Вхагар? Она… звала… в воде… Деймон… он… Джейн почувствовала, как его пальцы сжались сильнее, словно он пытался удержаться за реальность, за её руку, как за единственную ниточку, что связывала его с миром живых. Она не ответила сразу. Только продолжала промывать рану другой рукой, движения её оставались ровными, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Бред ещё не ушёл полностью — она видела это по тому, как глаз его блуждал, не фокусируясь, по тому, как губы шевелились, повторяя обрывки валирийских слов, что звучали в этой комнате как эхо далёкого рёва драконов. — Сколько… — выдохнул он снова, голос стал чуть яснее, но всё ещё дрожал от слабости. — Сколько я… без сознания… Деймон… он мёртв? Вхагар… она… Джейн отложила тряпку. Его хватка не ослабевала. Она осторожно, но твёрдо положила ладонь поверх его пальцев, не отрывая их от своего запястья. Кожа его горела под её прикосновением, жар ещё не спал до конца. — Несколько дней, — тихо сказала она, и голос её был гладок, как озеро накануне бури. — Ты метался в бреду. Деймон… он улетел с Караксесом. Вхагар же… мне неведомо, где она теперь. Эймонд моргнул. Глаз его прояснился немного, но в нём всё ещё плескалась тьма — воспоминания о воде, о чёрной глубине Божьего Ока, о том, как чешуя и кровь смешивались в волнах. Он попытался приподняться. Плечи его напряглись, мускулы дрогнули под тонкой рубахой, пропитанной потом, и он резко сел, опираясь на локоть. Лицо его исказилось от боли — швы натянулись, рана дёрнулась, и свежая сукровица проступила сквозь повязку. Джейн почувствовала, как его пальцы сжались на её запястье ещё сильнее, почти до боли. — Нет… — прошептал он. — Я должен… встать… Вхагар… она ждёт… — Лежи, — сказала Джейн резко, но тихо, и толкнула его обратно на подушки. Рука её легла ему на грудь — твёрдо, без жалости, но осторожно, чтобы не задеть рану. — Швы разойдутся. Ты ещё не оправился. Кинжал Деймона задел глубокие места. Если встанешь сейчас — кровь хлынет снова, и я не успею остановить её. Лежи. Эймонд сопротивлялся мгновение — тело его было ещё сильным, даже после всего, мускулы напряглись под её ладонью, — но потом подчинился. Он опустился обратно на постель, голова упала на подушку с тяжёлым вздохом. Глаз его не закрылся. Он смотрел на неё — долго, пристально, сквозь полумрак комнаты, где факелы потрескивали, а угли в очаге мерцали красным. Джейн почувствовала этот взгляд на себе, как прикосновение холодного клинка. Она вернулась к ране, начала заново накладывать свежую повязку, пальцы её двигались быстро, умело, но внутри всё кипело — ненависть, смешанная с тем холодным долгом, что не давал ей уйти. Он наблюдал. Глаз его следил за каждым её движением — за тем, как она смачивает ткань вином, как прижимает мазь из мирры и чеснока, как завязывает узел на повязке. Иногда этот взгляд ненадолго скользил дальше, к двери, где неподвижно, словно изваяние, стоял стражник, с рукой на рукояти меча, приставленный к принцу. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, прерываемой только его дыханием и треском огня. Потом он заговорил снова, голос его был уже спокойнее, но всё ещё слабым, с той хрипотцой, что остаётся после долгого бреда. — Почему… — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Почему ты не убежала… когда могла? Или не добила меня там, в хижине… Джейн замерла. Руки её остановились на узле повязки. Она подняла взгляд и встретила его глаз — в нём уже не было бреда, только вопрос, тяжёлый. Она не отвела глаз. Пальцы её, испачканные мазью, сжались в кулаки на мгновение, но голос остался ровным, твёрдым, как северный лёд. — Ты сам знаешь причину, — ответила она. — Мёртвые за Стеной. Я говорила тебе. И ведьма говорила. Ты знаешь. Слова повисли в полумраке покоев, тяжёлые, как цепи на ногах пленника. Джейн не отвела взгляда. Её пальцы всё ещё держали узел свежей повязки, ткань была влажной от вина и мази, и она чувствовала, как кожа Эймонда под ней слегка дрожит — не от холода, а от той ярости, что медленно поднималась в его крови, словно драконий огонь, который не мог вырваться наружу. Факелы коптили тише, угли в очаге едва мерцали, и в этой тишине каждый вдох принца звучал громче, чем должен был. Эймонд смотрел на неё одним глазом — теперь в нём плескалась не только слабость. Он усмехнулся — криво, болезненно, уголок рта дёрнулся, обнажив зубы, белые и острые, как у дракона, что почуял ложь. — Сумасшедшая, — прошептал он хрипло, голос его был ещё слабым, но в нём уже звенела та самая сталь, что когда-то заставляла целые армии склонять головы. — Как та ведьма. Ты бредишь, северянка. Мёртвые за Стеной… сказки для детей и бастардов. Ты веришь в байки старой шлюхи? Ты такая же безумная, как она. Джейн почувствовала, как внутри неё вспыхнуло что-то острое, как обсидиановое лезвие, которое она когда-то держала в руке. Она не улыбнулась. Только выпрямилась на табурете, вытерла пальцы о тряпку — ткань впитала мазь и кровь — и посмотрела на него сверху вниз, как лекарь смотрит на упрямого больного, который отказывается глотать отвар. — Безумная? — переспросила она, и в голосе её скользнула та самая язвительная нотка, которую она давно научилась прятать под северным льдом. — А ты, принц, который сжёг пол-Речных земель, чтобы доказать, что он сильнее своего дяди? Который потерял глаз и дракона, но всё равно думает, что мир крутится вокруг его валирийской крови? Кто из нас безумнее, Эймонд? Ведьма хотя бы показала мне правду. А ты… слеп ко всему, что не касается тебя. Мёртвые придут, и твои драконы не спасут тебя. Они сожрут и зелёных, и чёрных, и тебя вместе с ними. Он дёрнулся. Рука его снова схватила её запястье — сильнее теперь, пальцы впились в кожу, оставляя белые следы. Глаз его вспыхнул, как сапфир в пустой глазнице под повязкой. — Ты смеешь… — голос его сорвался на кашель, но он заставил себя продолжить, каждое слово выталкивая сквозь боль. — Ты смеешь говорить мне о безумии? Я — принц-регент. Я сжёг армии. А ты… бастард из Севера, которую я мог раздавить одним словом. Ты вытащила меня из озера, чтобы теперь читать мне проповеди о призраках? Если мёртвые придут — я встречу их огнём. А ты… ты просто боишься. Боишься, что твой брат Криган придёт и найдёт тебя здесь, в моей постели, с руками в моей крови. Боитесь все вы, северяне. Сказки о холоде — это ваша трусость, завёрнутая в легенды. Джейн вырвала руку. Не резко — спокойно, но так, что его пальцы разжались сами. Она встала, подошла к столу, где на подносе стояла глиняная кружка с отваром — крепким, горьким, из коры ивы, ромашки и мяты, который служанка принесла час назад. Пар ещё поднимался тонкой струйкой, запах был тяжёлым, лекарственным, с той самой горечью, что спасала раненых и убивала лихорадку. — Ты прав в одном, — сказала она, не оборачиваясь, голос её был ровным, но в нём звенела та же язвительная сталь. — Я боюсь. Боюсь, что когда мёртвые придут, ты будешь лежать здесь, в своих шёлковых простынях, и кричать про Вхагар, пока они будут рвать твою плоть. А я… я буду стоять рядом и думать: стоило ли спасать тебя. Но я спасла. Потому что Алис показала мне. Потому что кинжал обсидиановый, который ты отнял у меня, — это не игрушка. Это оружие против того, что придёт. А ты… ты всё ещё думаешь, что Танец — это конец света. Глупец. Она вернулась к постели, держа кружку обеими руками. Пар обжигал пальцы, но она не дрогнула. Эймонд смотрел на неё, глаз его был прищурен, челюсть сжата так, что под кожей проступили жилы. Он кипел — она видела это. Внутри него бурлила ярость, та самая, что когда-то сожгла деревни и заставила Вхагар реветь над озером. Но тело его было слабее ярости. Он лежал, придавленный повязками и швами, и это бесило его больше всего. — Пей, — сказала Джейн тихо, но твёрдо. Она приподняла его голову одной рукой и поднесла кружку к его губам. — Не трать силы впустую. Эймонд не ответил. Он взял кружку сам — пальцы его дрожали, но хватка была крепкой. Горечь отвара исказила его лицо, но он не поморщился. Выпил всё до дна, медленно, молча, каждый глоток был как удар по его гордости. Когда кружка опустела, он отдал её ей обратно — не глядя в глаза. Потом закрыл глаз. Голова упала на подушку. Дыхание стало ровнее, но Джейн знала — он не спит. Он кипит внутри. Молча. Как дракон, запертый в клетке из собственных ран. Она отвернулась. Поставила пустую кружку на стол. Шаги её по каменному полу были тихими — платье шуршало, но звук тонул в тишине покоев. Она подошла к узкой бойнице, что служила окном. Камень был холодным под ладонями. За бойницей расстилались Речные земли — тёмные, размытые в ночном тумане. Лес тянулся чёрной стеной, где-то вдалеке мерцали редкие огни — то ли костры беженцев, то ли лагеря зелёных, то ли просто иллюзия. Божье Око было не видно, но она чувствовала его — чёрную воду, где всё ещё плавали клочья чешуи и крови. Ветер шевелил камыш, принося запах тины и гари. Где-то там, за горизонтом, шёл Север. Двадцать тысяч мечей. Её брат. С прядью её волос в письме и яростью в сердце. Джейн стояла и смотрела. Внутри она тоже горела. Не огонь драконов — холодный, северный огонь, что не сжигает, а замораживает до костей. Она ненавидела Эймонда. Ненавидела за каждую деревню, сожжённую Вхагар. За казни в Харренхолле. За то, как он смотрел на неё, когда заставлял писать письмо. За то, как его рука только что сжала её запястье — не как у больного, а как у хозяина. Но она спасла его. Дважды. Из озера. Из гноящейся раны. Потому что Алис показала ей правду. Криган придёт — и найдёт сестру в цепях, или мёртвой у постели принца. Или… живой, но запятнанной. Она прижалась лбом к холодному камню бойницы. Плечо ныло. Лихорадка снова начала подниматься слабой волной — жар в висках, сухость в горле. Но она не двигалась. Смотрела на тьму Речных земель и думала. За спиной раздался тихий вздох Эймонда. Он не шевельнулся, но она знала — он не спит. Он слушает. Он кипит. И это было почти приятно — знать, что даже в слабости он не сломлен. Что они оба — в одной клетке. Джейн закрыла глаза на мгновение. Ветер за бойницей усилился, принёс запах дыма от далёких костров. Она не обернулась. Просто стояла и смотрела в ночь. Речные земли молчали. Но внутри неё всё горело. Холодным, северным пламенем, которое не погасить ни одному дракону.

⟡ · ⊹ · ⟡

Утро проникло в покои Эймонда серым, тяжёлым светом, что сочился сквозь узкую бойницу, словно нехотя, не желая освещать чёрные стены, пропитанные копотью и памятью о старых пожарах. Джейн открыла глаза первой. Сон пришёл к ней наконец — глубокий, без видений, без крови и криков, что преследовали её последние ночи. Она лежала на низком диване у стены, тело отяжелело от долгого отдыха, но плечу всё ещё отдавалась тупая боль ожога, кожа под повязкой натянулась и пульсировала в такт сердцебиению. Лихорадка ушла почти полностью, оставив лишь лёгкую слабость в мышцах и сухость во рту, будто весь жар, что раньше сжигал её изнутри, теперь перешёл к тому, кто лежал напротив. Она медленно села, волосы, заплетённые в тугую косу, упали на плечо тяжёлым грузом. Комната была той же — каменный мешок с высоким потолком, где тени от факелов ночью казались живыми, а теперь, при дневном свете, просто серыми пятнами на стенах. Очаг давно погас, угли остыли до чёрного, и воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом старой крови, и лекарственных трав, что не выветривались даже после проветривания. Джейн повернула голову к широкой постели. Эймонд спал. Грудь его поднималась ровно, серебряные пряди разметались по подушке, лицо было бледным, но без той смертельной синевы, что была вчера. Повязка на боку не промокла свежей кровью, и только лёгкий запах сукровицы витал в воздухе — напоминание о том, как близко он был к краю. Она встала тихо, ноги коснулись холодного камня пола, и по телу пробежала дрожь. Плечо заныло сильнее, когда она потянулась за кувшином с водой. Жидкость была тёплой, вчерашней, но она сделала несколько глотков, чувствуя, как влага разливается по горлу, смывая горечь ночи. Внутри неё всё ещё кипело — ненависть к этому человеку, к его крови, к тому, как он держал её запястье вчера, словно имел право. Но тело требовало отдыха, и она дала ему этот отдых. Впервые за много дней сон не принёс кошмаров, и это пугало её больше, чем любой бред. Джейн замерла, прислушиваясь. Стражник у двери стоял неподвижно, как всегда — глаза в пол, рука на рукояти меча, дыхание ровное и тяжёлое. Эймонд лежал на широкой кровати в нескольких шагах от неё: грудь поднималась едва заметно, единственный глаз закрыт, лицо всё ещё бледное, но уже не такое восковое, как вчера. Он спал. Глубоко. Плечо пульсировало настойчиво, кожа под повязкой горела, будто кто-то снова прижал к ней раскалённый металл. Она знала, что нельзя тянуть — ожог мог загноиться, а лихорадка вернуться. Служанки вчера оставили на столе чистые тряпки и глиняную баночку с мазью: жирной, тёмной, пахнущей миррой и мёдом. Джейн бросила быстрый взгляд на стражника — тот даже не шелохнулся — и, прихватив всё необходимое, тихо отошла в дальний угол покоев, за высокую деревянную ширму, которая когда-то служила для переодевания дам. Здесь, за резными створками, стражник её точно не видел. Никто не видел. Кроме, возможно, Эймонда. Пальцы дрожали, когда она расстегнула верхние пуговицы серого платья. Ткань соскользнула с правого плеча, обнажив кожу до самой ключицы. Холодный воздух покоев сразу обжёг открытое место, и Джейн невольно стиснула зубы. Ожог выглядел всё так же отвратительно: красная, натянутая полоса от шеи до лопатки, местами лопнувшая, с жёлтыми корками, которые уже начали подсыхать. Она осторожно отлепила старую повязку — ткань прилипла к ране, и когда отдирала, боль вспыхнула остро, заставив мир на миг потемнеть. Джейн то и дело осторожно выглядывала из-за края ширмы, бросая быстрый взгляд на Эймонда. Если он сейчас откроет глаз… если этот фиолетовый взгляд скользнёт по ней, полураздетой, уязвимой, словно она не пленница, а… Она не додумала. Сердце заколотилось чаще. Быстро, почти украдкой, она зачерпнула пальцами мазь из баночки — густую, прохладную — и начала наносить её тонким слоем прямо на обожжённую кожу. Каждый мазок отзывался жжением, но она знала: это спасёт от гниения. Мазь впитывалась медленно, оставляя жирный блеск. Она не спешила, но и не медлила, пальцы двигались привычно, как когда-то в Винтерфелле, когда она лечила собственные ран после тренировок с Криганом. Повязка легла плотно — чистый лён, обмотанный вокруг плеча и завязанный подмышкой. Джейн уже тянулась, чтобы застегнуть платье обратно, когда Эймонд вдруг тихо вздохнул во сне — глубокий, хриплый звук, почти стон. Она замерла. Сердце подскочило к горлу. Рука инстинктивно дёрнулась вверх, натягивая ткань на плечо так резко, что пуговицы едва не отлетели. Платье вернулось на место за мгновение — скромно, плотно, как будто ничего и не было. Она стояла за ширмой, прижав ладонь к груди, и смотрела на него сквозь щель: нет, он не проснулся. Просто повернул голову чуть вбок, серебряные пряди упали на щёку. Джейн выдохнула сквозь стиснутые зубы. Ненависть вспыхнула ярче — за то, что даже в беспамятстве он мог заставить её чувствовать себя голой. За то, что она здесь, в его покоях, лечит его раны и свои собственные, как будто они связаны одной цепью. Она застегнула последние пуговицы дрожащими пальцами, поправила косу и вышла из-за ширмы, вернувшись на табурет у постели. Плечо теперь ныло приглушённо, мазь уже начала действовать, принося холодное облегчение. Дверь скрипнула. В комнату вошла служанка — та самая пожилая женщина с морщинистым лицом и седыми прядями, что помогала ей с купанием после возвращения из хижины. В руках она несла деревянный поднос: глиняные миски с горячей овсяной кашей, сваренной на воде с солью, ломти чёрствого хлеба, кусок твёрдого сыра и две кружки с травяным отваром, от которого поднимался пар. Запах еды — простой, грубой — смешался с воздухом покоев, и желудок Джейн сжался от голода. Служанка поставила поднос на стол у постели, не поднимая глаз, но Джейн заметила, как её руки слегка дрожат — следы той же усталости, что и у всех в Харренхолле. Эймонд шевельнулся. Веки его дрогнули, и он открыл глаз — ясный теперь, без остатков бреда. Взгляд скользнул по комнате, остановился на служанке. Голос его был хриплым, но твёрдым, как всегда: — Позови Кристона Коля. Немедленно. Служанка кивнула, не задавая вопросов. Она оставила поднос и быстро вышла, дверь закрылась за ней с тяжёлым стуком. В комнате снова стало тихо — только дыхание принца и лёгкий треск остывающих углей в очаге. Джейн сидела на табурете у постели, чувствуя, как голод нарастает, но даже не смотрела в сторону еды. Сердце всё ещё колотилось сильно и неровно, никак не желая успокаиваться. Она не могла перестать гадать: видел ли он её за ширмой? Успел ли Эймонд в тот миг приоткрыть глаз и заметить, как она стояла там полураздетая, с платьем, спущенным с плеча, пока наносила мазь на ожог? От одной этой мысли по коже пробегал неприятный жар стыда, смешанный с ненавистью. Она смотрела на Эймонда, на то, как он медленно приподнимается на локте, морщась от боли в боку. Рана тянула его назад, но он не сдавался — тело ещё помнило силу, даже после пару дней без сознания. Он кивнул на поднос. — Ешь. Нам обоим нужны силы. Джейн села напротив. Она взяла миску с кашей, ложка была грубой, деревянной, и каша обжигала язык — горячая, солёная, с комками, что застревали в горле. Эймонд взял свою порцию сам, движения его были медленными, но уверенными. Он ел молча сначала, жуя хлеб, запивая отваром, и только когда миски опустели наполовину, поднял глаз и усмехнулся — той самой кривой усмешкой, что всегда предвещала удар. — Не претит ли тебе, северянка, есть за одним столом с врагом? — спросил он тихо, но в голосе скользнула сарказм, острый, как кинжал. — Ты лечишь меня, кормишь, сидишь здесь, словно верная жена. А ведь я сжёг твои земли, убивал твоих союзников. Или бастарды с Севера так легко забывают кровь? Джейн не подняла взгляд сразу. Она отломила кусок хлеба, макнула в кашу и медленно прожевала, чувствуя, как вкус соли и зерна заполняет рот. Внутри неё поднялась волна — не ярость, а холодная, тяжёлая усталость, смешанная с тем, что она не могла назвать. — Претит, — ответила она ровно, голос её был низким, как ветер над Речными землями. — Каждый глоток напоминает мне, кто ты. Но голод не спрашивает о крови. Разве тебе не претит сидеть здесь, слабым, и зависеть от рук бастарда, которую ты держал в цепях? Эймонд усмехнулся шире, но боль в боку заставила его поморщиться. Он отставил миску, пальцы сжались на краю постели. — Зависеть? Я приказал тебе лечить меня. Ты здесь по моей воле. Или по воле Коля. Север идёт, твои люди маршируют, а ты сидишь у моей постели и кормишь меня кашей. Скажи честно, Джейн Сноу — что тебя держит? Страх за брата? Или страх, что без меня твои северяне просто сгорят в первом же бою? Джейн отложила ложку. Она посмотрела ему прямо в глаз — фиалковый, холодный, полный той же надменности, что была в нём всегда. — Страх держит всех, принц. Тебя — страх потерять дракона и трон. Меня — страх потерять всё, что осталось от дома. Но я ем, потому что тело требует. А ты… ты говоришь, потому что язык у тебя всё ещё острый, даже когда тело слабее. Разве не странно, что мы оба здесь, живые, после всего? Он наклонился ближе, насколько позволяла рана. Голос его стал ниже, почти шёпотом, но в нём не было слабости — только та сталь, что ковалась в Валирии. — Странно? Нет. Это война. Ты вытащила меня из воды, потому что иначе твои чёрные сожгли бы тебя вместе со мной. Я держу тебя здесь, потому что без тебя Коль не смог бы меня вытащить. Мы оба выживаем. Но когда я встану — а я встану, северянка, — вспомни этот момент. Когда ты кормила меня с ложки, как ребёнка. И когда я снова буду на Вхагар, а твой брат будет лежать в грязи. Джейн почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Она взяла кружку с отваром, сделала глоток — горький, тёплый, обжигающий горло. Запах трав смешался с запахом крови от повязки. — Когда ты встанешь, принц, я буду помнить не это. Я буду помнить, как ты лежал без сил и просил Коля. Как твои пальцы дрожали, когда брал кружку. И как ты всё равно пытаешься угрожать, хотя швы едва держат тебя. Война учит выживать. А выживание учит молчать, когда слова ничего не меняют. Эймонд откинулся на подушки. Глаз его не закрылся. Он смотрел на неё, и в комнате повисла тишина — тяжёлая, пропитанная запахом еды и старой раны. Служанка ещё не вернулась, Коль был где-то в коридорах, и они остались вдвоём. Джейн доела кашу медленно, чувствуя каждый комок в горле. Эймонд тоже жевал, но медленнее, боль в боку напоминала о себе при каждом движении. Они не говорили больше — только ели, и в этом молчании было больше слов, чем в любом споре. Ненависть висела между ними, как дым от очага, но голод и необходимость заставляли их сидеть за одним столом. За бойницей светлело. Речные земли просыпались — где-то вдалеке слышались голоса стражи, лязг железа, но здесь, в покоях, время тянулось медленно, как кровь из плохо зашитой раны. Джейн вытерла руки об тряпку, которая лежала рядом с ней. Эймонд отставил пустую миску. Они смотрели друг на друга — не как враги, не как союзники, а как двое, кого война связала крепче, чем цепи. Дверь в покои принца открылась с тяжёлым, протяжным скрипом, словно сам камень не хотел впускать в эту комнату ещё больше тяжести и дурных вестей. В проёме появился Кристон Коль. Коль остановился на пороге. Его жёсткое лицо было непроницаемым, как всегда. Взгляд скользнул сначала по Эймонду, лежавшему на постели, затем по Джейн, которая сидела у стола с пустой миской в руках. Он коротко кивнул ей — не как женщине, а как полезной вещи, без которой принц не выживет. — Отойди и отдохни пока что, — произнёс он низким, ровным голосом, не допускающим возражений. — Принцу нужно поговорить со мной. Джейн молча поднялась. Она отошла к узкой щели в стене, прижалась спиной к холодному камню и сложила руки на груди. Отсюда она видела всё: как Коль приблизился к постели, как Эймонд медленно приподнялся на локте, морщась от боли в боку, как свежая повязка слегка натянулась под рубахой. Эймонд заговорил сразу. Голос его был хриплым после долгого сна и отвара, но в нём уже звучала та сталь, которая когда-то заставляла целые армии склонять головы. — Где Вхагар? — спросил он жёстко. — Её видели? Она вернулась к берегу или всё ещё прячется в лесах? Кристон Коль стоял прямо, руки за спиной, белый плащ слегка колыхнулся. — Следы есть, ваше высочество. Чешуя, обожжённая земля, кровь дракона в воде. Но самой Вхагар пока не нашли. Мы обыскали весь западный берег Божьего Ока и камыши на востоке. Я отправил ещё три отряда сегодня на рассвете. Продолжаем поиски каждый день. Эймонд сжал челюсть. Пальцы его впились в край простыни, костяшки побелели. — А Деймон? — спросил он, и в голосе его прозвучала напряжённая нотка. — Хоть что-нибудь о нём? Кристон Коль ответил не сразу. Его лицо осталось каменным, но в глазах мелькнула осторожность. — Ничего, ваше высочество. Караксес был замечен на рассвете после битвы — раненый, но живой. Деймон улетел на нём. С тех пор о них нет ни слуху ни духу. Он притаился где-то в лесах или за озером. Я отправил людей на поиски, но пока — ничего. В комнате повисла тяжёлая тишина. Джейн чувствовала, как воздух сгущается, пропитанный запахом старой крови, лекарств и усталости. Она видела, как Эймонд дышит чаще, как рана под повязкой снова начала тянуть — лёгкая гримаса боли пробежала по его бледному лицу. — Дальше, — велел он. — Что ещё? Какие ещё вести? Коль помолчал секунду. Его лицо осталось каменным, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое. — Гвейн Хайтауэр покинул нас, ваше высочество. Три ночи назад. Сбежал с небольшим отрядом верных людей в Старый Город. Сказал, что после падения Королевской Гавани и вашей тяжёлой раны зелёные обречены. Он забрал часть золота и припасов. Мы не смогли остановить его — слишком многие в лагере начали колебаться. Эймонд тихо выругался по-валирийски — коротко, резко, как удар клинка. Рука его сжалась в кулак на простыне. — Дядя всегда был слабым, — процедил он. — Хайтауэры бегут, когда чувствуют, что огонь гаснет. Кристон продолжил, голос его оставался ровным, но в нём сквозила усталость человека, который уже много ночей не спал. — Ланнистеры тоже слабеют. Джейсон пишет, что у них закончились деньги на содержание войск. Без новых поступлений из столицы они не могут долго держать запад. Они просят золота или хотя бы гарантий. — У нас нет золота, — холодно ответил Эймонд. — Столица пала. А Боррос? — Баратеон колеблется. Пока не отказывается открыто, но письма становятся всё холоднее. Эймонд усмехнулся — болезненно, горько. — Значит, мы одни, — произнёс он тихо. — Без Гвейна. Без столицы. Без Ланнистерского золота. С Вхагар, которую не могут найти. И с Рейнирой, у которой теперь целая стая драконов. Коль кивнул. — Не совсем одни. Есть ещё одна возможность. Железнорождённые. Дагон Грейджой прислал ворона. Он готов говорить. Обещает мечи и корабли, если мы дадим ему право грабить побережье Рейниры. Это не надёжный союз, но в нашем положении… Он не договорил. Эймонд поднял руку, останавливая его. — А что с Севером? — спросил он, и голос его стал ещё тише. — Есть ли вести от Кригана Старка? Кристон Коль достал из-за пояса свиток с сломанной красной печатью — волчьей головой дома Старков. — Вчера пришло новое письмо от Кригана Старка, ваше высочество. Он пишет, что ведёт двадцать тысяч мечей. Он уже в пути. И требует вернуть его сестру Джейн живой и невредимой. Иначе он здесь всё сотрёт с лица земли. Джейн, стоявшая у бойницы, почувствовала, как сердце пропустило удар. Она прижалась спиной сильнее к холодному камню, пытаясь удержать лицо неподвижным. Эймонд долго молчал. Его единственный глаз был устремлён в пустоту. Рука медленно сжалась в кулак на простыне, костяшки побелели. Боль в боку, казалось, только усилилась от напряжения, но он не позволил себе застонать. — Значит, Волк уже в пути, — произнёс он наконец. — И хочет свою сестру обратно. Он повернул голову и посмотрел прямо на Джейн — долго, пристально, словно видел её насквозь. — Что ж… теперь у нас есть ещё один козырь. Коль кивнул. — Все силы на поиски Вхагар, — произнёс он резко, каждое слово падало как удар. — Каждый человек, которого можно снять с постов. Каждый разъезд. Каждый крестьянин в окрестностях. Пусть прочешут каждый лес, каждое болото, каждый камыш у озера. Я хочу знать, где она. Живая или мёртвая. Найдите её. — Будет исполнено, ваше высочество. — И разведка по Деймону, — продолжил Эймонд, голос стал ниже, опаснее. — Усилить втрое. Шептуны, лазутчики, все, кого можно купить или запугать. Я хочу знать, где он прячется. Где его люди. Даже если он просто дышит где-то в лесу — я должен это знать раньше, чем он сделает следующий шаг. Коль снова кивнул. В его глазах не было вопросов — только холодный расчёт воина, который уже много лет исполняет такие приказы. — Будет сделано. Я удвою число лазутчиков на южном берегу. Если он притаился — мы его найдём. Эймонд помолчал секунду. Дыхание его стало чуть ровнее, но в единственном глазу всё ещё горела та же ярость, что не давала ему покоя. — И ещё одно, — добавил он, и голос его стал тише, но от этого ещё тяжелее. — Отправь ворона Дагону Грейджою. Сегодня же. Немедленно. Скажи ему: полная свобода грабежа на всём побережье Рейниры. Любые земли, которые он сможет взять. Любые корабли, которые он сможет захватить. В обмен — его флот и все воины, которых он сможет привести. Скажи, что я обещаю ему это от имени короны. И что если он откажется — я найду другого, кто согласится. Кристон молчал несколько мгновений. Потом коротко склонил голову. — Будет исполнено, ваше высочество. Эймонд откинулся обратно на подушки. Лицо его было бледным, но в глазах уже не было прежней беспомощности — только холодный, расчётливый огонь человека, который решил сражаться до конца, даже если для этого придётся сжечь всё вокруг. — Иди, — сказал он тихо. — И возвращайся только с хорошими вестями. Кристон развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тяжёлым стуком. В покоях снова стало тихо — только треск углей и дыхание двух людей, которые остались одни. Джейн стояла у бойницы, прижавшись спиной к холодному камню. Она слышала каждое слово. Чувствовала, как воздух в комнате стал ещё тяжелее. Эймонд не смотрел на неё. Он смотрел в потолок, и в его единственном глазу отражался тусклый свет факела. Рука его лежала на краю постели, пальцы слегка дрожали — не от слабости, а от той ярости, которую он едва сдерживал. Она видела, как он пытается удержать контроль. Как он цепляется за последние остатки власти, отдавая приказы, которые могли ничего не изменить. Вхагар. Деймон. Железнорождённые. Всё это было отчаянием человека, который потерял почти всё, но ещё не готов был сдаться. Джейн отвернулась к бойнице. За узкой щелью тянулись серые Речные земли — тёмные, размытые в утреннем тумане. Где-то там, за горизонтом, шёл её брат. А здесь, в этой комнате, раненый принц пытался удержать то, что уже ускользало из рук. — Слышала? — спросил он тихо. — Твой брат требует тебя обратно. А у меня почти не осталось союзников. Она не сказала ни слова. Просто стояла и смотрела в туман. А внутри неё всё сжималось от понимания: война ещё не кончилась. Она только начинала принимать новые, ещё более жестокие формы. Эймонд закрыл глаз. Дыхание его стало ровнее, но Джейн знала — он не спит. Он думает. Планирует. И в этой тишине, полной запаха лекарств, крови и копоти, утро продолжало тянуться, серое и тяжёлое, как вся их судьба. Тишина длилась недолго. Дверь скрипнула — тихо, почти виновато. В комнату вошла та самая пожилая служанка, что приносила еду раньше. Лицо её было усталым, морщины глубокими, седые пряди выбивались из-под чепца. Она не поднимала глаз, только молча подошла к столу и начала собирать пустые миски и кружки. Глиняный поднос звякнул, когда она поставила на него остатки каши и хлеба. Запах остывшей еды смешался с тяжёлым воздухом покоев, и Джейн почувствовала, как желудок снова сжался — не от голода, а от той гнетущей пустоты, которая поселилась внутри после разговора с Колем. Служанка уже собиралась уходить, когда Джейн тихо, но твёрдо произнесла: — Подожди. Женщина замерла, не оборачиваясь. Джейн сделала шаг вперёд, чувствуя, как ноет ожог на плече и как тяжесть внизу живота становится всё настойчивее. Она не спала нормально уже много ночей, и тело требовало своего. — Принеси ещё отвар, — сказала Джейн. Голос её был хриплым, но спокойным. — И… отведи меня в другую комнату. Мне нужно… сделать свои дела. И привести себя в порядок. С кровати раздался низкий, хриплый, но всё ещё властный голос Эймонда: — Стражник. Пойдёшь с ней. — Он слегка приподнялся на локте, морщась от боли в боку, и его единственный фиолетовый глаз холодно остановился на Джейн. — Если она попытается сбежать или выкинуть какую-нибудь глупость… проследи, чтобы ей потом было очень плохо. Эймонд откинулся обратно на подушки, не отводя от неё взгляда. В его тоне не было ни злости, ни эмоций — только тяжёлая, железная уверенность, что она уже не принадлежит себе. Стражник молча шагнул вперёд, рука легла на рукоять меча. Джейн стиснула зубы, но ничего не сказала. Лицо стражника было бесстрастным, но в глазах мелькнуло лёгкое напряжение. Он не сказал ни слова. Просто кивнул Джейн и отступил в сторону, пропуская её вперёд. Джейн бросила последний взгляд на Эймонда. Он лежал с закрытым глазом, но она видела, как слегка напряглись мышцы на его шее. Она вышла в коридор. Стражник шёл следом — близко, но не касаясь. Его сапоги тяжело стучали по каменным плитам. Они прошли несколько поворотов, спустились по узкой винтовой лестнице, где воздух стал ещё холоднее и сырее. В конце коридора была небольшая дверь — низкая, потемневшая от времени. Стражник открыл её и отступил в сторону. Комната была крошечной — просто каменный закуток с дырой в полу, деревянным ведром и кувшином воды на полке. На стене висело маленькое тусклое зеркало и кусок грубого полотна. Здесь не было окон, только узкая щель-бойница высоко под потолком. Свет едва пробивался. Джейн вошла. Стражник остался снаружи, но дверь не закрыл полностью — просто стоял так, чтобы видеть только силуэт. Она знала: он не отвернётся. Приказ Коля был ясен — глаз не спускать. Она быстро сделала свои дела, чувствуя, как тело наконец расслабляется после долгих часов напряжения. Потом подошла к кувшину, налила холодной воды в ладони и умылась. Вода была ледяной, обжигала кожу, но это было приятно — словно смывало часть той тяжести, что накопилась за ночь. Она вытерлась грубым полотном, пригладила волосы, заправила выбившиеся пряди за уши. Плечо всё ещё ныло, но ожог уже не горел так остро. Когда она вышла, стражник молча кивнул и повёл её обратно. Обратный путь показался короче. Дверь в покои принца была уже приоткрыта. Внутри пахло свежим чаем — горьковатым, крепким, с ноткой мяты и ивы. На столе стоял новый поднос: две глиняные кружки, от которых поднимался пар, и небольшой горшочек с мёдом. Эймонд сидел на постели, слегка приподнявшись. Он уже успел облегчиться — Джейн заметила это по тому, как слегка расслабились его плечи и как он поправлял рубаху одной рукой. Лицо его было всё таким же бледным, но в глазу не было прежней беспомощности. Он смотрел на неё. Джейн подошла к столу. Она взяла одну кружку — горячую, обжигающую пальцы — и поднесла Эймонду. Он принял её молча, не поблагодарив. Пальцы их на миг соприкоснулись — его горячие, её холодные от воды. Она села напротив на низкий табурет, взяла вторую кружку и сделала маленький глоток. Чай был горьким, но тёплым. Он обжигал горло и медленно разливался по телу, прогоняя остатки ночного озноба. Они пили молча. Только пар поднимался между ними, смешиваясь с запахом лекарств и старой крови. Джейн смотрела в свою кружку, чувствуя, как тепло чашки согревает ладони. Эймонд пил медленно, маленькими глотками, не отрывая от неё взгляда. В этой тишине, в этом простом акте — пить чай вместе — было что-то странное, почти интимное. Двое людей, связанных одной войной, одной болью, одной клеткой. За бойницей светлело. Утро наконец набирало силу. Но в покоях принца время всё ещё тянулось медленно, серое и тяжёлое, как вся их судьба. Джейн сделала ещё один глоток. Чай обжигал язык, но она не морщилась. Эймонд поставил пустую кружку на стол. Его глаз был полуприкрыт, но он не спал. Он наблюдал. И в этой тишине, полной пара от чая и запаха старых ран, они оба знали: передышка скоро закончится. Чай в кружке давно остыл, но Джейн всё ещё держала её в ладонях, чувствуя, как глиняные стенки медленно отдают последнее тепло. Пар уже не поднимался, только лёгкая горечь ивы и мяты оставалась на языке. Она поставила кружку на стол и посмотрела на Эймонда. Он лежал уже с закрытым глазом, но она знала — он не спит. Дыхание его было ровным, однако мышцы шеи оставались напряжёнными, а пальцы правой руки слегка подрагивали на краю простыни. — Мне нужно посмотреть рану, — тихо сказала Джейн, не поднимая глаз. Голос её был ровным, почти безжизненным, словно она говорила не с человеком, а с куском мяса, который обязана сохранить. — Повязка могла намокнуть за ночь. Если гной вернётся, вы снова начнёте гореть. Эймонд лежал неподвижно несколько секунд, затем издал короткий, сухой смешок — больше похожий на хрип. — Конечно, северянка, — произнёс он хрипло, с привычной язвительной ноткой, даже сквозь боль. — Не дай мне сдохнуть слишком быстро. Иначе Кристон сразу же найдёт тебе верёвку покороче. Делай, что должна. Он слегка повернул голову, давая ей доступ к боку, и прикрыл глаз, словно происходящее его мало интересовало. Джейн встала. Ноги слегка затекли от долгого сидения, плечо снова заныло тупой, ноющей болью. Она подошла к постели, осторожно отогнула край повязки. Запах раны ударил в нос — уже не такой тяжёлый, как вчера. Гной почти ушёл, края покраснения стали бледнее, сукровица светлая, чистая. Швы держались ровно, нити не врезались в плоть. Она осторожно промокнула кожу чистой тряпкой, смоченной в остывшем вине, которое ещё стояло на столе. Эймонд едва заметно дёрнулся, но не открыл глаз. Под её пальцами мышцы его живота были твёрдыми, напряжёнными, словно тело всё ещё готовилось к боли. Она чувствовала каждый рубец, каждую неровность кожи, каждый шов, который сама наложила. Запах вина смешался с запахом его тела — солоноватым потом, старой кровью и чем-то тяжёлым, металлическим, что всегда сопровождал Таргариенов. — Стало лучше, — сказала она тихо, почти себе. — Гной ушёл. Если не будешь вставать и не сорвёшь швы — через три-четыре дня можно будет снять наружные нити. Эймонд молчал. Только дыхание его стало чуть глубже. Джейн наложила свежий слой мази, размазала её тонко, чтобы не жгло, и начала заново перевязывать. Пальцы её двигались привычно, уверенно, но внутри всё сжималось. Она ненавидела эту близость. Ненавидела, как легко её руки запомнили форму его тела. Джейн закончила перевязывать бок, завязав узел туго, но аккуратно, и отложила тряпку. Руки всё ещё помнили тепло его кожи под пальцами — слишком хорошо помнили. Она выпрямилась на табурете, чувствуя, как в горле встаёт комок отвращения к самой себе. Её взгляд снова невольно вернулся ниже — к левому бедру, скрытому под тонкой простынёй. Повязка там едва проглядывала, но она знала: рана старая, упрямая, как сам принц. Джейн сглотнула. Сердце стучало тяжело, предательски. — Ваше высочество… — произнесла она тихо, но твёрдо, не поднимая глаз. — Рана на бедре. Мне нужно её проверить. И сменить, если нужно. Эймонд долго молчал. Только дыхание его стало глубже, чуть медленнее — словно он смаковал её просьбу. Потом угол его рта дёрнулся в той самой холодной, хищной полуулыбке, от которой у Джейн пробегал мороз по коже. — Ох, северянка… — протянул он низко, почти мурлыкая, и в голосе скользнула та самая язвительная, опасная нотка, которую она уже научилась бояться. — Ты просишь разрешения запустить свои маленькие северные ручки мне между ног? Как мило. Я уж думал, ты просто будешь молча смотреть, пока я истекаю кровью, и наслаждаться зрелищем. Он приподнялся на локте — медленно, морщась от боли в боку, но не отводя от неё единственного фиолетового глаза. Простыня сползла чуть ниже, открывая край бедра и край старой повязки. Голос его стал ещё тише, ещё пошлее: — Давай, бастард. Только смотри не задерживайся там слишком долго. А то я могу решить, что тебе нравится, когда я лежу перед тобой голый и беспомощный… и тогда уже я сам попрошу тебя проверить кое-что другое. Он откинулся обратно на подушки, но взгляд остался прикован к её лицу — тяжёлый, насмешливый, полный того самого презрительного желания, которое всегда заставляло Джейн чувствовать себя обнажённой даже в полностью застёгнутом платье. — Ну? — добавил он, чуть приподнимая бровь. — Я жду, северянка. Или ты вдруг стала стыдливой? Странно… после всего, что твои руки уже успели со мной сделать. Джейн стиснула зубы так, что челюсть заныла. Щёки вспыхнули против воли — не от смущения, а от жгучей, яростной ненависти. Пальцы сжали край тряпки до боли. Но она всё равно потянулась к чистой миске с вином. Потому что знала: если не сделает — он снова начнёт кровить, а Кристон Коль потом спросит с неё первой. И потому что где-то глубоко внутри, в той части, которую она ненавидела больше всего, она понимала: Эймонд Таргариен наслаждается каждой секундой этой пытки. Она осторожно откинула край простыни с его левого бедра. Эймонд лежал не голый — на нём были тонкие льняные штаны, те самые, которые она сама надела на него ещё в рыбацкой хижине. Правда, об этом он не знал. — Мне нужно закатать штанину, — произнесла она тихо, почти без выражения. — Рана на бедре почти зажила. Повязку стоит сменить, чтобы не загноилась снова. Разрешаете? Эймонд долго молчал, только смотрел на неё одним глазом — тяжёлым, фиалковым, полным того самого холодного удовольствия. Потом медленно, с ленивой усмешкой приподнял бровь. — Разрешаю, северянка, — протянул он низко, почти мурлыкая. — Закатывай. Только не говори потом, что я тебя заставлял. Хотя… — его голос стал ещё ниже, пошлее, с той самой опасной хрипотцой, от которой у Джейн пробежал мороз по позвоночнику, — мне даже нравится, когда ты просишь разрешения запустить руки мне под штаны. Прямо как послушная маленькая целительница. Посмотрим, насколько ты храбрая сегодня. Он чуть приподнял бёдра — ровно настолько, чтобы ей было удобнее, но при этом взгляд его остался прикован к её лицу, наслаждаясь каждой секундой её внутреннего кипения. Джейн стиснула челюсть сильнее и молча закатала левую штанину до середины бедра. Пальцы коснулись горячей кожи — чуть выше старой раны. Повязка действительно была почти чистой. Она быстро, почти грубо, сняла старую ткань, промокнула кожу вином и наложила свежую повязку — тонкую, аккуратную, без лишних движений. Всё заняло меньше минуты. Но Эймонд продолжал смотреть на неё так, будто она только что сделала что-то гораздо более интимное, чем простая смена повязки. И улыбка его никуда не исчезла. Джейн резко отодвинулась от постели, словно обожглась. Она быстро опустила штанину обратно, аккуратно поправила простыню и села на низкий табурет у изголовья кровати. Сердце всё ещё колотилось предательски быстро, а щёки горели противной, предательской краснотой. Она ненавидела это ощущение. Ненавидела, что он видит, как она реагирует. Стараясь не показывать своего смущения, Джейн опустила взгляд в пол и сцепила пальцы на коленях так сильно, что костяшки побелели. Она просто хотела отдохнуть. Хотя бы несколько минут. Не чувствовать на себе этот тяжёлый, насмешливый взгляд. Не думать о том, как его кожа всё ещё хранит тепло под её пальцами. Успокойся, — резко приказала она себе внутри, стискивая зубы. — Ты уже лечила десятки раненых мужчин. Голых. Окровавленных. С ранами на бёдрах, в паху, на животе — там, где стыд должен был бы сгореть заживо. Ты зашивала их, чистила гной, держала их плоть в руках, пока они выли от боли. Это просто тело. Просто ещё одна рана. Ничего такого, из-за чего стоит краснеть, как южная девственница. Уйми дрожь в руках. Сейчас же. Не смей показывать ему слабость. Она упорно смотрела на потрескавшиеся каменные плиты у своих ног, на тёмные швы между ними, на старое пятно от пролитого когда-то вина или крови — куда угодно, только не на него. Плечо ныло тупой болью, спина затекла от долгого сидения в неудобной позе, но она не позволяла себе даже вздохнуть громче, чем нужно. Эймонд молчал. Но она чувствовала — он продолжает смотреть. И эта его тихая, хищная улыбка никуда не делась. — Расскажи что-нибудь, — произнёс он вдруг. Голос был низким, чуть хриплым, но в нём не было приказа. Только скука и усталость. — О Севере. О чём угодно. О себе. Джейн замерла. Она не ожидала такого. Руки её непроизвольно сжались в кулаки. — Зачем тебе это? — спросила она тихо, но в голосе скользнула настороженность, почти злость. — Чтобы потом использовать против меня? Чтобы знать, куда ударить больнее? Или просто чтобы скоротать время, пока ты лежишь здесь, как пленник в собственной постели? Эймонд посмотрел на неё внимательнее. Его единственный фиалковый глаз был усталым, но оставался острым и пронизывающим. Он смотрел долго, не мигая, словно пытался прочитать каждую мысль, которую она пыталась скрыть за своими словами. — Потому что мне скучно, — ответил он просто. — Потому что я лежу и думаю только о том, как всё рухнуло. И потому что ты… единственный человек в этом проклятом замке, который не боится смотреть мне в глаза и говорить правду. Он помолчал, потом добавил тише: — Расскажи. Хоть что-нибудь. Я не буду использовать это против тебя. Сегодня. Джейн отвернулась к бойнице. За узкой щелью всё ещё висел серый туман, густой, как молоко. Она молчала долго. Пальцы её теребили край платья. Внутри боролись два чувства: желание промолчать и странное, почти болезненное желание хоть кому-то рассказать. Хоть раз в жизни. — Хорошо, — сказала она наконец, голос её был ровным, но внутри всё дрожало. — Спрашивай. Но если я отвечу — потом ответишь ты. Эймонд едва заметно кивнул. Он смотрел на неё долго, не мигая, словно взвешивал каждое слово ещё до того, как она его произнесла. — Расскажи мне о Винтерфелле, — произнёс он наконец низким, чуть хриплым голосом, в котором сквозило холодное, почти хищное любопытство. — Как ты там жила? Каково это — быть бастардом в доме Старков… среди серых стен, вечного снега и древних богов, что, говорят, всё видят и ничего не забывают? Джейн села обратно на табурет. Она смотрела на свои руки — на красные следы от верёвок, которые ещё не сошли полностью. — Холодно, — начала она тихо. — Всегда холодно. Даже летом в Винтерфелле пахнет снегом и сосной. Я росла в башне бастардов — маленькой, сырой, с одним окном, которое зимой заносило снегом по самый подоконник. Она замолчала, вспоминая. Голос её стал чуть тише, но слова лились уже свободнее. — Служанки плевали мне в спину и называли щенком шлюхи, когда думали, что я не слышу. Дети лордов кидали в меня снежки с камнями внутри. Я сидела там в темноте, среди замёрзших туш и бочек, и думала — вот и всё, умру здесь, как крыса. Холод пробирал до костей, зубы стучали так, что я боялась прикусить язык. Но я выжила. Потому что северяне выживают. Криган иногда приходил. Когда никто не видел. Приносил тёплый хлеб, только что из печи, или старый кусок волчьего меха, чтобы я могла укрыться. Он никогда не говорил много. Просто клал еду рядом. А потом я снова оставалась одна. В большом замке, где даже стены из серого камня казались мне чужими. Я училась быть незаметной. Училась молчать. Училась лечить свои синяки и разбитые губы втайне, чтобы никто не увидел слабости. Вот так я и жила в Винтерфелле. Не как дочь. Не как сестра. Просто как тень под крышей дома, который должен был быть моим. Эймонд долго молчал, глядя на неё единственным фиалковым глазом. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только треском факела в очаге. Наконец он издал короткий, сухой смешок — без единой капли тепла. — Как трогательно, — произнёс он низко, с привычной холодной усмешкой. — А я уж думал, хуже не бывает. Он чуть приподнялся на локте, морщась от боли в боку, и голос стал тише, острее: — Знаешь… когда мне было десять, меня тоже «воспитывали». Мой собственный брат и его дружки. Только вместо ледяного погреба они запирали меня в тёмных чуланах Красного Замка и говорили, что такой урод, как я, не имеет права носить имя Таргариен. А потом пришёл Люцерис и закончил работу кинжалом. И его мать — твоя драгоценная Рейнира — просто стояла и смотрела. Эймонд медленно провёл пальцами по кожаной повязке, где вместо глаза блестел сапфир. — Мы оба выросли тенями в собственных домах, северянка. Разница лишь в одном. Ты научилась прятаться и молчать… а я решил, что лучше стать тем, от кого будут прятаться все остальные. Он откинулся обратно на подушки, но взгляд остался прикован к ней — холодный, тяжёлый, с той самой хищной искрой. — Так что продолжай. Расскажи ещё. А как ты училась? — спросил он. — Кто учил тебя ремеслу лекаря? Джейн слегка улыбнулась — горько, почти незаметно. — Старый мейстер. Он был добрее остальных. Говорил, что бастард с умными руками может принести больше пользы, чем благородная дура с пустой головой. Он разрешал мне помогать в башне. Я растирала травы, варила отвары, зашивала раны стражникам. Однажды зимой ко мне принесли мальчика — сын кузнеца, нога разрублена топором. Я сама наложила первые швы. Мейстер только смотрел. Она замолчала, потом добавила тише: — А ещё у меня был волкодав. Кормила его объедками из кухни. По кличке Серый — всегда узнавал меня. Ложился у моих ног, когда я сидела в башне. Однажды он порвал горло пьяному стражнику, который пытался… — она запнулась, — который пытался меня схватить. Криган потом сказал, что пёс сделал то, что должен был сделать брат. Эймонд слушал, не перебивая. В его глазу впервые за долгое время не было только холодного расчёта — там мелькнуло что-то похожее на интерес. — А ты? — спросила она, когда пауза стала слишком длинной. — Расскажи о себе. О том, каким ты был до всего этого. Он усмехнулся — коротко, горько. — До всего этого… я был вторым сыном. Тем, кого никто не ждал. Эйгон был наследником — громким, красивым, любимцем матери. Хелейна — тихой и странной, она всегда видела то, чего не видели другие. Дейрон — ещё ребёнком, которого все жалели. Запасной сын, которого терпели в тени, лишь бы не путался под ногами у настоящего наследника. Он замолчал. Пальцы его медленно погладили край повязки. — Я ненавидел каждый день там. Ненавидел, как на меня смотрели — как на ничтожество. Как на того, кто никогда не сядет на трон. Я дрался с другими мальчишками. А потом… потом я потерял глаз. И всё изменилось. Вдруг я стал тем, кого боятся. Тем, кого слушают. Тем, кто может летать на самой большой драконице в мире. И я подумал… вот оно. Теперь я нужен. Джейн кивнула. Она понимала. Они оба были теми, кого когда-то считали ненужными. И оба стали теми, кого теперь боятся. — А Вхагар? — спросила она тихо. — Как ты её нашёл? Эймонд закрыл глаз на мгновение, словно вспоминая. — Она сама меня выбрала, — произнёс Эймонд низко, с холодной гордостью. — Я был ещё мальчишкой. Пришёл к Драконьему Камню один. Она лежала на чёрных скалах, огромная, древняя, словно сама Валирия воплотилась в плоть. Я подошёл и положил руку ей на морду. Вхагар не спалила меня пламенем. Лишь медленно повернула ко мне голову и посмотрела. И в тот миг я понял — она признала меня достойным. Признала, что я смогу удержать её ярость. Что мы оба рождены для огня и крови. Он помолчал, потом добавил почти шёпотом: — Она помнит Валирию. Помнит, как падали звёзды и горели города. И всё равно выбрала меня. Джейн слушала. Впервые за всё время она не чувствовала в его голосе только холод и ярость. Там было что-то другое — почти человеческое. — А ты боялась? — спросил он вдруг. — Когда увидела Вхагар в первый раз? Когда она сожгла Харренхолл? Джейн отвернулась к бойнице. Ветер за стеной выл тонко, протяжно. — Боялась, — ответила она честно. — Но не огня. Я боялась, что после этого уже ничего не будет. Ни Севера. Ни меня. Ни надежды. Она повернулась к нему. — А ты? Боишься ли ты когда-нибудь, Эймонд? Не смерти. А того, что всё это было зря? Он долго молчал. Потом ответил — тихо, почти неслышно: — Каждый день. Джейн смотрела на него, не зная, что ответить. Разговор, который начался как скука раненого принца, медленно превращался во что-то другое — в странную, почти болезненную близость двух людей, которые никогда не должны были понять друг друга. — А ты никогда не жалел, что остался с Эйгоном? — спросила она тихо. — Что не ушёл от двора… от трона, от драконов, от всей этой войны. Ты мог жить в стороне, а вместо этого помогал брату править… и в итоге сам стал принцем-регентом. Эймонд усмехнулся — коротко, горько, уголок рта дёрнулся. — Жалел. Каждый раз, когда видел, как Эйгон получает всё, что хотел. Как мать смотрела на него, а не на меня. Как все вокруг повторяли: Эйгон — будущий король. А я… я был просто вторым. Он замолчал, глядя в потолок, где тени от факелов метались, как крылья. — Но потом я понял, — продолжил он тише. — Я хотел быть свободным. Хотел силы. Хотел, чтобы меня боялись. И Вхагар дала мне это. Джейн кивнула. Она понимала. Лучше, чем хотела. — А я никогда не хотела быть лекарем, — сказала она вдруг, и слова сами вырвались. — Я хотела быть… просто свободной. Хотела уехать на север, за Стену. Хотела увидеть настоящую зиму. Хотела, чтобы меня никто не называл снова бастардом. Чтобы меня просто звали Джейн. Она замолчала, чувствуя, как горло сжимается. — Но вместо этого я здесь. Лечу человека, которого должна была убить. И не могу понять, почему до сих пор не сделала этого. Эймонд повернул голову. Его единственный глаз смотрел на неё долго, пристально. Она просто смотрела на него, и в этот момент между ними повисло что-то тяжёлое, почти осязаемое — не дружба, не доверие, но странное, болезненное понимание. Разговор продолжался. Они говорили о мелочах, которые раньше казались невозможными. Джейн рассказала, как зимой в Винтерфелле они варили горячий мёд с пряностями и как Криган тайком приносил ей лишнюю порцию. Эймонд — как в детстве он тайком пробирался в Драконий Питомник и смотрел на спящих драконов, мечтая, что однажды один из них выберет его. Они говорили о богах. Джейн — о Старых Богах и чардревах, о том, как кровь на белой коре даёт ответы. Эймонд — о Семерых и о том, как он никогда в них не верил, потому что боги, которые позволяют таким, как он, жить, не могут быть добрыми. Они говорили о еде. Джейн — о северных пирогах с олениной и о том, как в Винтерфелле пекли хлеб с ягодами. Эймонд — о валирийских винах и о том, как в Старом Городе он впервые попробовал настоящее дорнийское и чуть не сгорел заживо от специй. Они говорили о страхах. Джейн — о том, как боялась остаться одна навсегда. Эймонд — о том, как боялся, что Вхагар когда-нибудь отвернётся от него. Разговор тянулся часами. Они не смеялись. Не улыбались. Но в этой беседе было что-то странное — почти человеческое. Двое людей, которые ненавидели друг друга, но вдруг оказались единственными, кто мог понять боль другого.

⟡ · ⊹ · ⟡

В комнату вошли те самые двое мейстеров. Старые, седовласые, отягощённые тяжёлыми цепями своего ордена. Люди, привыкшие лечить только тех, в чьих жилах течёт чистая благородная кровь. Высокий — с лицом, словно выточенным из старой пожелтевшей кости, и тонкими губами, скривленными в вечной гримасе презрения. Второй — ниже и плотнее, с ладонями, покрытыми рубцами от многолетних ожогов жаровен и раскалённого железа. Оба несли тяжёлые сумки с инструментами, банками пиявок и жаровней. Резкий запах железа и старых трав мгновенно заполнил покои. Они глядели на неё с брезгливым превосходством, будто она была чем-то, что только пачкает их руки. — Она всё ещё здесь? — произнёс мейстер, не скрывая презрения. — Бастард из Севера. Женщина. У постели принца крови. Низкий мейстер только хмыкнул, доставая чашу с пиявками. — Мы сами справимся, ваше высочество, — сказал высокий, обращаясь только к Эймонду, словно Джейн не существовало. — Дальше рана требует настоящего мастерства. Женщина... может только навредить. Высокий мейстер шагнул к постели первым. Он молча откинул край повязки кончиками пальцев — резко, брезгливо, словно касался чего-то нечистого. Рана открылась полностью: глубокая, рваная, с аккуратными швами, которые Джейн наложила ночью. Края были слегка покрасневшими, но уже без жёлто-зелёного гноя — только тонкая, прозрачная сукровица и свежая, чистая кровь в местах, где ткань прилегала плотнее всего. Второй мейстер наклонился следом, прищурившись. Оба долго молчали, разглядывая рану, не прикасаясь к ней инструментами и не доставая ничего из сумок. В комнате повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь треском углей в очаге. Джейн стояла рядом, сжав руки в кулаки. Она видела, как они ищут повод для придирки, и не выдержала. — С его раной всё в порядке, — сказала она спокойно, но твёрдо. — Гноя нет. Воспаление спадает. Швы держатся ровно. Дальше нужно только менять повязку и следить за жаром. Высокий мейстер медленно выпрямился. Его тонкие губы скривились ещё сильнее, а взгляд, брошенный на Джейн, был полон открытого презрения. — Мы позаботимся о вас, ваше высочество, — добавил низкий. — А её… можно отослать. В подземелье или в любую каморку. Она уже сделала своё дело. Эймонд открыл глаз. Взгляд его был холодным, как зимнее небо. — Убирайтесь, — произнёс он тихо, но так, что воздух в комнате словно замёрз. — Сейчас же. Мейстеры замерли. — Ваше высочество… — начал высокий. — Она будет лечить меня, — перебил Эймонд, и голос его стал твёрже стали. — А вы… вернётесь в свою башню и не покажетесь здесь, пока я не прикажу. Пошли вон. Они не посмели спорить. Высокий мейстер медленно выпрямился, низкий поставил чашу с пиявками обратно. Оба бросили на Джейн последний взгляд — полный презрения и злобы — и вышли, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ними с тяжёлым стуком. В этот же момент в комнату вошли служанки. Они несли подносы. Запах еды был заметно лучше, чем утром: тушёное мясо с кореньями, свежий хлеб с хрустящей корочкой, кусок мягкого сыра и даже небольшая миска с мёдом. Не роскошь, но уже не та простая каша, которую давали пленникам. Служанки поставили подносы на стол и быстро вышли, не поднимая глаз. Эймонд посмотрел на еду, потом на Джейн. — Еда перед тобой. Не отказывайся. Джейн села напротив. Она взяла свою миску. Мясо было мягким, коренья сладковатыми, хлеб — тёплым. Они ели молча, но уже не в той тяжёлой тишине, что была раньше. Ложки звякали о глину. Запах еды заполнил комнату, на миг заглушив запах старой крови и копоти. Она смотрела на Эймонда. Он ел медленно, морщась при каждом движении, но ел. И в этот момент, когда они сидели за одним столом и ели одну и ту же еду, стены Харренхолла казались чуть менее давящими. Они доели в молчании. Только тихий стук ложек о глину и редкий треск углей в очаге нарушали тишину. Когда миски опустели, Джейн молча поднялась, собрала поднос и отнесла его на дальний стол у стены. Глиняная посуда звякнула, когда она поставила её. Она вернулась, села на табурет — так, чтобы видеть его лицо. Он повернул голову и посмотрел на неё долгим, усталым взглядом. — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он тихо. — Просто… о чём-нибудь из твоей жизни. Джейн помедлила, потом кивнула. Она подтянула ноги под себя и обхватила колени руками. — В Винтерфелле была одна старая яблоня, — начала она. — Совсем в дальнем углу богорощи. Все говорили, что она проклятая, потому что никогда не плодоносила. А я знала, что она просто старая. Я часто сидела под ней, когда хотела спрятаться. Там было тихо. Даже зимой. Снег лежал на ветвях, как белые шали, и всё вокруг казалось… чище. Эймонд слушал, не перебивая. Его глаз был полуприкрыт, но он не спал. — А ты? — спросила она чуть позже. — Было ли у тебя место, где ты мог побыть один? До всего этого. Он ответил не сразу. — Была одна башня на Драконьем Камне. Заброшенная. Там никто не ходил. Я забирался на самый верх и смотрел на море. Иногда мне казалось, что если прыгнуть — Вхагар поймает меня в воздухе. Глупость, конечно. Но тогда это было… единственное место, где меня никто не искал. Они говорили ещё долго. О мелочах. О запахе соснового дыма в Винтерфелле. О первых шрамах. О том, как страшно быть вторым. О том, как страшно быть бастардом. Разговор тек медленно, как густой мёд, и в нём не было ни ненависти, ни угроз — только усталость двух людей, которые слишком долго молчали. Джейн не заметила, как её веки начали тяжелеть. Голос Эймонда стал отдалённым, словно доносился из-под воды. Она хотела сказать ещё что-то, но слова уже не складывались. Голова медленно склонилась. Она успела только почувствовать, как голова тяжело склонилась вперёд, а щека коснулась края постели совсем рядом с его рукой. Сон накрыл её внезапно, словно тяжёлое одеяло, которое она сама недавно подоткнула под Эймонда. Она так и осталась сидеть на низком табурете, привалившись плечом к краю постели. Эймонд замолчал. Он повернул голову и долго смотрел на неё. Джейн спала. Дыхание её было ровным, тихим, почти детским. Лицо разгладилось — впервые за много дней в нём не было ни страха, ни напряжения. Прядь тёмных волос упала ей на щёку. Рука лежала совсем близко к его руке — так близко, что он чувствовал тепло её кожи. Он смотрел на неё молча. Долго. В комнате горел только один факел, и его свет дрожал на её лице, делая черты мягче, чем они были наяву. Эймонд не шевелился. Он просто смотрел. И в этой тишине, где не было ни войны, ни ненависти, ни будущего, он впервые за долгое время не чувствовал себя совсем одиноким.

⟡ · ⊹ · ⟡

† Эймонд Таргариен † Эймонд лежал неподвижно, глядя на спящую Джейн. Её голова склонилась на край постели, дыхание было тихим и ровным — впервые за много дней она позволила себе настоящую слабость. Он смотрел на неё и думал. Всё рушилось. Столица пала. Эйгон мёртв. Мать и сестра в плену у Рейниры. Гвейн Хайтауэр, предал и сбежал в Старый Город. Ланнистеры без золота тоже предадут. Боррос Баратеон выжидает, как всегда. Остался только Коль. Верный пёс. Единственный, кто не предаст. Но один Коль не выиграет войну. Он перебирал варианты медленно, как перебирают клинки перед боем. Железнорождённые. Дагон Грейджой. Они могут прийти. Если пообещать им полную свободу — они придут. Железные любят кровь и золото больше, чем честь. Это будет ненадёжный союз, но в его положении ненадёжный лучше, чем никакого. Кто ещё? Мелкие дома? Те, кто боится Рейниры больше, чем его. Но без Вхагар они будут колебаться и в итоге предадут. А Джейн… Эймонд повернул голову и долго смотрел на спящую девушку. Её дыхание было ровным, лицо разгладилось во сне. Она полезна, — подумал он холодно. Северянка. Бастард Кригана Старка. Та, кого Волк Винтерфелла называет сестрой. Она уже спасла мне жизнь дважды — своими руками и своими травами. Если Криган действительно ведёт двадцать тысяч северян на юг, обычная заложница ему не помешает. Он просто раздавит Харренхолл, как жук под сапогом, и скажет, что кровь — это кровь, а война — это война. Эймонд прищурился, глядя на бледную шею Джейн, на тяжёлую северную косу, перекинутую через плечо. Пытки? Угрозы? Казнь? Нет. Это лишь разозлит его. Старки не сдаются от страха. Они мстят. Но если она перестанет быть просто пленницей… если она станет частью дома Таргариенов… Он медленно выдохнул. Брак. Если он свяжет себя узами с ней, даже с бастардом, это сделает его притязания неоспоримыми. Это даст время. Это посеет сомнения в рядах северян. Это может остановить Волка хотя бы на некоторое время. А главное — это откроет дверь для переговоров. Он, Эймонд Таргариен, принц-регент Семи Королевств, сможет сесть с Криганом Старком за один стол. Не как враг с врагом, а как зять с братом своей жены. Лично. И тогда уже попытаться убедить его. Предложить золото Кастерли-Рока, земли за Узким морем, почёт, титулы, даже вольности Севера — всё, что потребуется. Убедить, что настоящий враг — не Зелёные, а Рейнира и её бастарды, засевшие на Драконьем Камне вопреки воле отца и древнему обычаю. Если Волк повернёт свои двадцать тысяч северян против Чёрных… война может закончиться гораздо быстрее, чем кто-либо смеет мечтать. Эймонд закрыл глаз. Брак с бастардом. Это будет унизительно. Это будет смешно для всего Вестероса. Но если это остановит Кригана… если это даст ему Север… то он сделает это. Он сделает всё. Он открыл глаз и снова посмотрел на спящую Джейн. Ты станешь моей женой, северянка, — подумал он холодно и безжалостно. — И твоя кровь Старков станет моей цепью на шее твоего брата.

༺ ⚔ ༻