Часть 1

Сколько раз?.. Сколько раз смерть и горе должны постучаться дверь, прежде чем человек сломается? Один раз, два, три? Тень смерти затмевала жизнь Рейниры Таргариен достаточно часто. Деды, прадед, бабушки и прабабушки. Ее многочисленные братья и сестры, которым было не судьба прожить жизнь. Матушка, чья жизнь была оборвана столь жестоко и столь рано. Ее отец, каким бы он не был. Ее возлюбленные. Смерть была ей знакома как никому другому, и Рейнира считала, что эта неизбежная тень, которая однажды накроет и ее саму, ей уже не страшна. Что потери не смогут ее сломить. Но она ошиблась. Как же жестоко Рейнира ошиблась! Она была глупа и высокомерна, думая, что ничто ее не сломит. Что выстоит перед лицом любой угрозы, которые не ослабят ее, а сделают только сильнее и мудрее. Обточат как вода камни, как точильный камень лезвие, которое разрубит всех ее врагов, только и мечтающих отобрать ее трон. Рейнира всегда в тайне грезила о том, чтобы примерить на себя образ королевы Висеньи, хотя и меч в руках не держала, и тайных искусств не знала, как говорят, что знала старшая жена Завоевателя. Она не была суровой и воинственной. Она была слабой. А все будущие историки, описавшие так называемый Танец Драконов, ошибутся, считая, что Рейнира проиграла войну из-за своих амбиций, высокомерия, жестокости и глупости. Что она умерла из-за предательства бывших союзников и пламени покалеченного дракона своего такого же покалеченного единокровного брата. Нет, Рейнира начала умирать задолго до этого, еще в самом начале войны, когда тень смерти одного за другим начала накрывать тех, кого она наивно думала, что это никогда не коснется. Ее детей. Первой была Висенья. Ее маленькая славная дочь. Единственная дочь. Ее смерть забрала до того, как Висенья успела познать жизнь. Ее смерть безжалостно забрала не на поле боя, и не в небе, где рад погибнуть любой всадник дракона. Ее в свои объятия забрал Беларион прямо из ее, Рейниры, собственного тела. Роды шли тяжело, боль разрывала ее, как когти дракона, а когда наконец ее лоно исторгло эту маленькую столь лелеемую жизнь… Рейнира почувствовала, как ее мир рухнул. Она не с ужасом, как любой другой, а с разбитым на острые осколки сердцем, режущим легкие при каждом хриплом вдохе и выдохе, смотрела на это крохотное искривленное создание. Рейнира бережно подняла крошечное тельце, свою Висенью, ее последнюю надежда на дочку и с нежностью начала его баюкать в трясущихся руках. Ее кожа была бледной, как лунный свет, местами испещренная чешуей, а ее глаза были закрыты навсегда. — Моя девочка… моя маленькая Висения, — всхлипнула Рейнира, прижимая ее к груди. Слезы капали на безжизненное личико, словно пытаясь оживить его. Ее разрывала на части боль такая, какой она никогда еще не чувствовала. Не после смерти матери или отца. Смерти Харвина. Эта боль была совсем другой, — не яростная и горячая, а глубокая, пронизывающая до самого нутра. — Почему боги прокляли меня? Сначала посеяли жизнь в моей утробе, а потом отняли ее! — шептала Рейнира, качая дочь, казалось бы, часами напролет. Выбившись из сил окончательно, устав проклинать богов, она тихо и хрипло шептала колыбельные, которые пела своим сыновьям, а воспоминания о недавней беременности мучили как искусный мастер пыток: нежные толчки изнутри, и мечты о будущем. Когда наконец пришел Деймон, которого она столько звала, Рейнира ощутила прилив злости. — Уйди! Это моя вина — моя война отравила ее! — кричала она, пока рыдания не начали сотрясали ее ослабленное тело. Но даже тогда Рейнира отказывалась отпустить дочь, пока наконец слуги не отобрали ее силой. В ту ночь она лежала в кровати, уставившись в потолок, чувствуя пустоту в утробе и в душе. Трагедия рождения ее дочери стала ее самой глубокой раной, напоминанием, что даже в жизни таится смерть. Так Рейнира сделала первый шаг к своей смерти. Следующим был Люцерис. Ее дорогой нежный сын. У нее не было любимчиков, но Люк определенно занимал в ее сердце особое место. Не в последнюю очередь потому, что его трогательная натура и лицо было так похоже на ее погибшую матушку. Рейнира всегда беспокоилась о нем чуть больше, чем о других своих детях. Он был почти с нее ростом, но в душе был драгоценным милым мальчиком, который до сих пор без стеснения принимал ее прикосновения и любил держать ее за руку, жавшись к ее боку. Рейнира знала, что должна пресекать такое поведение уже почти взрослого юноши, но как она могла? Как могла отказать в утешении этим нежным глазам, смотрящим на нее с таким восхищением и невинностью?.. Говорят, горе — это как приливная волна. И если когда она потеряла Висенью Рейнира ощущала, как из нее выбрали кусок плоти и души, то когда Деймон с мрачным видом сообщил ей о смерти Люка, она почувствовала, как задыхается под толщей воды. Первая волна горя, черная и холодная, накрыла ее с головой, грозясь потопить под собой, и только одна мысль все еще билась в ее голове как пойманная птица. Люцерис. Ее милый, смелый Люк. В один миг на нее нахлынули воспоминания: его детский смех, когда он впервые оседлал Аракса, его робкие глаза, полные доверия, когда он улетал на переговоры. Он был всего лишь ребенком, посланным в пасть льва. Невинным мальчиком, который был просто посланником, но ее врагов это не остановило. Вторая волна горя ее оглушила и забрала разум. Ее мир вокруг сжался до одной точки: найти сына. Он ведь не мог умереть, не мог!... Драконий Камень, ее убежище, стал тюрьмой. Ее королевство, ее право по рождению, стало пустым звуком. Она безрассудно отправилась во вражеское королевство, не заботясь о том, что ее могут убить. Рейнира искала его дни напролет, всматривалась в морскую гладь, наивно ожидая какого-то чуда, знака, что боги пощадили ее мальчика, но чудо не произошло. Вместо чуда пришла пустота. Пустота, которая была тяжелее, чем самая тяжелая из корон. Когда Рейнира вернулась в Драконий Камень в пропитанной соленой водой и кровью Арракса, чье крыло нашла на берегу, одежде, и Деймон пообещал, что она получит свою месть, ей не стало легче. Месть не могла заполнить дыру в ее сердце. Она не могла вернуть ей ее милого мальчика. Не вернет ей еще один вырванный кусочек сердца, навсегда утерянный в море. И так она сделала второй шаг к смерти. Потом был Джекейрис. Ее первенец. Ее наследник. Ее Джейс. Мальчик, так похожий на ее милого и несправедливо рано ушедшего Харвина, но в тоже время, как ни странно, на Деймона, мальчик, носивший в себе силу дракона. В отличии от Люка, который был ее нежность, и Висеньи, бывшей ее мечтой о дочери, Джейс был ее гордостью. Самым лучшим наследником, которого только можно было желать. Умный, верный и храбрый. Он был ее твердой скалой. Тем, кто поддерживал ее даже больше, чем муж, тем, кто был ее надеждой и опорой. А потом ее опоры не стало. Он погиб, сражаясь за нее, за ее трон, за дело, в которое он верил. В отличии от смерти Висеньи и Люка, его смерть не ввергла ее в пучину горя. Его смерть была подобно пожару, который выжег в ней любое милосердие и сочувствие к Зеленым. Она больше не собиралась даже пытаться договорить с врагами и не искала мира. Если после смерти Висеньи ей было больно, после Люка Рейнира была сломлена, то после смерти Джейса она стала мстительной. Ее боль превратилась в гнев, и она стала одержима идеей возмездия. Она была матерью, которая потеряла своих детей, и теперь Рейнира лишь хотела, чтобы ее враги тоже почувствовали эту боль. Чтобы они заплатили за все. Она сожжет их всех, даже если пламя поглотит и ее саму. Рейнира больше не была просто женщиной и королевой. Она стала бурей, ярким мстительным пламенем, которое спалит весь если так будет нужно Вестерос. Это был третий, переломный шаг, на пути к самоуничтожению. Третий и четвертый в тоже время. Ведь ее маленький Визерис тоже был потерян в битве у Глотки. Она не знала точно, жив ли он, или все же погиб, как его брат, но больше не могла цепляться за наивные надежды, как утопающий за соломинку. Боги явно покинули ее и покинули ее детей. Рейнира больше не молилась и не верила в чудеса. Она ощущала, как безумие стало подкрадываться к ней. Рейнира видела своих детей в каждом темном углу, слышала их смех в шуме ветра, и обоняла их сладкий запах. Она ощущала как их души, легкие как перья и яркие как светлячки кружили вокруг нее, взывая к ней и зовя за собой. Впрочем, как оказалось, Рейнира еще не испытала все пределы своего горя и потерь. Смерть Деймона, как ни странно, была не была чем-то, что ее поразило или ударило в самое сердце, как некогда она думала, что будет. Она была уже скорее закономерна, чем неожиданна. Как будто часть нее уже похоронила его в тот миг, когда он ушел в последний раз, и оплакала. Но гибель Джоффри была как удар в спину. Джоффри, ее самый младший из старших сыновей, последняя частичка Харвина в этом жестоком мире, погиб глупой, ужасной смертью. — Нет, нет, нет! — закричала она, когда ей об этом сообщили, разбивая руки о стол. — Я потеряла их всех! Я потеряла их… Рыдания перешли в истерику, она царапала лицо, оставляя кровавые борозды. Когда слуги попытались помочь, она отогнала их. Что они могли знать?! Она потеряла их. В ту ночь Рейнира не ела, не пила, только выла в подушку, зовя Джоффри, пока голос не сорвался. Трагедия пожирала ее изнутри, оставляя лишь оболочку. Она не видела его в последние его мгновения, не держала его за руку, и не поцеловала его в вихрастую макушку, но знала, что это не было красиво и быстро. Ее бедный мальчик упал со спины ее золотой леди, что его отвергла и разбился оземь, как беспечно сброшенный на пол фарфор. Быть может его растоптала или разорвала чернь, а может выбросила в Черноводную, в воды, где уже упокоились его старшие братья, подобно настоящим Веларионам, которыми они были лишь по имени. Джоффри был просто ребенком, который хотел проявить себя, но вместо этого пал жертвой безумия войны. Слезы прошли и Рейнира почувствовала, как ее гнев вновь начал расти. Уже не горячий, а холодный как зима за Стеной. Гнев на ее врагов, на ее брата, который отнял у нее все. Гнев на весь этот суровый и жестокий мир. Но самый сильный ее гнев был все же направлен на саму себя. Она была матерью, которая не смогла защитить своих детей. Королевой, которая потеряла своих сыновей. Каждый раз, когда она смотрела Эйегона, своего последнего мальчика, она видела в его глазах отражение своей вины. В этот миг, она сделала последний шаг в пропасть. И когда ее бросили перед пастью Солнечного огня, Рейнира не почувствовала страха. Не боялась даже боли. Она почувствовала лишь… предвкушение. Да, Рейнира не хотела покидать своего последнего мальчика, своего Эйегона, который, скорее всего, не проживет намного дольше, чем она сама. Но, если честно, Рейнира больше не могла так жить. Да, по инерции она все еще пыталась бороться, но когда она причалила к берегам Драконьего камня и поняла, что в ловушке, остатки борьбы покинули ее. Она больше не могла сопротивляться и не хотела. Не тогда, когда смерть обняла остальных ее детей, без которых она не видела смысла жить. А теперь Рейнира снова будет с ними. С маленькой Висеньей, нежным Люком, верным Джейсом, храбрым Джоффри и малышом Визерисом. Ее душа, уставшая и измученная, была готова уйти вслед за ними. За своими дракончиками, светом ее жизни. Рейнира наконец могла обрести покой, который, как она осознала в свой последний миг, отняли у нее не Зеленые, не предатели и даже не смерть. Это сделал ее отец в своей трусости и слабоволии. Но она уже не злилась на него. Рейнира больше ни на кого не злилась. Все чувства выгорели в ней под гнетом потери пяти самых дорогих для нее жизней. И когда израненная пасть дракона ее брата изрыгнула столб пламени, она закрыла глаза и улыбнулась. Ей было не больно, и не было страшно. Зарево пламени вокруг нее и короткая вспышка агонии были более чем достойной платой за то, что, когда огонь погас и ушла боль, в теплой и уютной темноте, куда Рейнира провалилась, подобно первому лучу солнца, ее разрезал хор юных, таких родных и любимых голосов, одновременно воскликнувших: — Мама!.. И Рейнира Таргариен наконец-то ощутила покой.