«Я ещё не совсем умерла внутри»

Алиса никогда не считала свои годы. Ни по паспорту, ни по цифре на экране, ни по количеству зим, которые она пережила в этом городе. Она считала по количеству раз, когда ей хотелось крикнуть вслух «хватит», но вместо этого она просто выдыхала и продолжала идти. Ей было тридцать два года, когда она впервые осознала, что уровень 993 — это уже не достижение. Это приговор. Она родилась в семье, где слово "Искорки" произносили так же естественно, как "хлеб" или "вода". Отец был техником на подстанции баланса, мать — диспетчером в распределительном центре. Оба умерли довольно рано, почти одновременно, когда Алисе было девятнадцать. Официально — "несчастный случай на производстве". Неофициально — оба перестали укладываться в график. Один раз пропустили смену, второй — не успели закрыть отчёт. На третий день их уже не было в списках живых. Алиса тогда стояла в очереди за их вещами и думала только об одном: «Если я не подниму уровень до конца месяца, меня тоже сотрут из системы». Она подняла. И не остановилась. Сначала это было выживанием. Потом — привычкой. Потом — единственным, что она умела делать лучше всех остальных. Она не была гением. Она была упорной. Очень упорной. Такой, что даже Мудрецы, кажется, заметили. Ей дали доступ к закрытым секторам, к архивам, к статистике, которую не показывают в еженедельных выпусках. Она видела цифры. Видела, как баланс растёт даже тогда, когда тысячи людей падают на дно и исчезают. Видела, как Искорки перетекают не в "энергию Вселенной", а в чьи-то закрытые счета, в чьи-то личные серверы, в чьи-то яхты за пределами досягаемости. Она видела слишком много. И всё равно продолжала подниматься. Потому что остановиться — значило признать, что всё это время она поднималась по лестнице, которую кто-то другой приставил к чужой стене. Иногда по ночам, когда она оставалась одна в своей слишком большой квартире на девяносто третьем уровне, Алиса включала старый проектор отца — тот самый, который показывал настоящие звёзды, а не сгенерированные. Она садилась на пол, подтягивала колени к груди и смотрела, как по потолку медленно плывут созвездия. В эти минуты она позволяла себе вспоминать. Как мама читала ей вслух «Маленького принца» и плакала на главе про розу. Как отец однажды принёс ей крошечный кусочек гематита и сказал: «Это метеорит. Он летел миллионы лет, чтобы оказаться в твоей ладони. Не теряй его». Камешек до сих пор лежал в жестяной коробке из-под чая. Она не открывала коробку уже семь лет — боялась, что там ничего не останется. Иногда она думала о мальчике, которого любила в двадцать три. Его звали Тим. У него был смех, от которого у неё внутри всё становилось легче. Он был на 412 уровне и говорил, что ему этого достаточно. Что он хочет просто жить, а не карабкаться. Однажды он не пришёл на встречу. Потом не отвечал на сообщения. Потом его имя исчезло из всех списков друзей, из чатов, из общего реестра. Алиса тогда впервые пошла в архив и ввела его номер. Система ответила: «Запись удалена по причине несоответствия балансу». Она не плакала. Она просто сидела на полу архива и смотрела в стену. А потом встала и пошла дальше. Потому что если остановишься — тебя тоже сотрут. С тех пор она не заводила близких людей. Не потому что не хотела. А потому что понимала: чем выше ты поднимаешься, тем опаснее иметь кого-то, кого можно отнять. Но Кэй… Кэй был другим. Она заметила его впервые на одной из проверок «быстрых недель». Он сидел в углу аудитории, рыжие волосы собраны в хвост, глаза опущены, пальцы нервно крутят стилус. Он не выглядел бунтарём. Он выглядел уставшим. Но в его отчётах было что-то неправильное. Не ошибка. Не халтура. Что-то… честное. Алиса тогда сделала то, чего никогда не делала раньше. Она оставила ему личное сообщение через систему. Без подписи, без обратного адреса. Просто одну строчку: «Ты не обязан улыбаться экрану, когда тебе больно». Он не ответил. Но через три дня она увидела, что он снова прошёл тест. И на этот раз его глаза на камере были не пустыми. В них было что-то живое. Маленькое, испуганное, но живое. Потом был ещё один раз. И ещё. Она не знала, зачем она это делает. Может, потому что видела в нём себя — ту, которая когда-то тоже верила, что если просто стараться, то всё будет хорошо. Может, потому что устала быть единственным человеком, который знает правду и молчит. А может, потому что впервые за много лет ей захотелось, чтобы кто-то остался. Она не собиралась его спасать. Она не верила в спасение. Но однажды ночью, когда дождь бил по окнам так сильно, что казалось — сейчас стекло треснет, Алиса открыла терминал и написала ему настоящее сообщение. Не анонимное. Своё. «Если когда-нибудь захочешь поговорить не с экраном, а с человеком — напиши. Я не обещаю ответов. Но обещаю не исчезнуть без предупреждения». Она отправила и сразу же пожалела. Сердце колотилось так, будто она только что совершила преступление против баланса. Через сорок семь минут пришёл ответ. Всего четыре слова: «Я не знаю как». Алиса сидела и смотрела на эти слова долго. Потом написала в ответ: «Тогда начнём с того, что ты просто скажешь мне, как тебя зовут на самом деле. Не ник, не номер уровня. Имя». Прошла минута. Две. Пять. А потом экран мигнул. «Кэй». Она улыбнулась — впервые за очень-очень долгое время по-настоящему, без усилия. «Алиса». И в этот момент, под шум дождя, в комнате, где жили только проекции звёзд и тишина, она вдруг поняла, что всё ещё способна чего-то ждать. Не чуда. Не правды. Просто — следующего сообщения. И этого оказалось достаточно, чтобы не выключить терминал и не лечь спать. Чтобы сидеть дальше, смотреть на мигающий курсор и думать: «Может, я ещё не совсем умерла внутри». Может, и он — тоже?