Часть 17

Глава семнадцатая Он не убрал руку сразу. Между ними повисло плотное, вязкое напряжение, будто воздух стал тяжелее. Его пальцы всё ещё чувствовали пульс под её кожей — быстрый, неровный. Это злило. Её страх злил. И то, что он чувствовал к ней, злило сильнее всего. Наиля первой нарушила тишину — резким вдохом. Она не отстранилась, не отступила, только подняла подбородок, словно бросая вызов. Это стало последней искрой. Он резко сократил расстояние, прижимая её к двери. Движение было жёстким, почти грубым. Не по плану. Не по сценарию. Вся аккуратность, вся выверенность исчезли, уступив место ярости, которую он так долго держал под контролем. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — его голос был низким, сдержанным, но в нём чувствовалась угроза. Он не кричал. И от этого было страшнее. Её ладони упёрлись ему в грудь — не чтобы оттолкнуть, а будто проверить, настоящий ли он. Это прикосновение только усилило злость. Он перехватил её запястья, прижал их к двери, слишком близко, слишком резко. Внутри всё рвалось в разные стороны. Часть его хотела довести это до конца — сломать, запугать, заставить пожалеть. Другая — почти кричала остановиться. — За что? — вырвалось у него. — За что ты так со мной? Это был не вопрос для неё. Это был вопрос к самому себе. Она смотрела прямо в глаза, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было раскаяния — только боль и упрямство. И он понял: она не отступит. Как и он. Он резко отпустил её руки и сделал шаг назад, будто оттолкнув сам себя. В комнате стало пусто и холодно, хотя они всё ещё стояли друг напротив друга. Агрессия не ушла. Она просто затаилась. И теперь было ясно: это больше не игра. и дальше будет только хуже. Тишина длилась всего секунду. Потом Наиля сорвалась. — УБЕРИ ОТ МЕНЯ РУКИ! — её крик разорвал комнату. Голос был хриплым, надломленным, в нём не осталось ни контроля, ни холодной журналистской выдержки. Она шагнула вперёд сама, почти вплотную, будто ярость толкала её в грудь. Глаза наполнились слезами, и на этот раз она не пыталась их остановить. — Ты хочешь знать, за что?! — выкрикнула она. — Хочешь знать, почему я это делаю?! Он молчал. И это молчание стало для неё точкой невозврата. — Из-за тебя погибла моя подруга, — слова вырвались резко, почти болезненно. — Из-за тебя её больше нет. Она ударила его кулаком в грудь — не от злости, от отчаяния. -Каждый день. Насмешки. Подколы. Взгляды. Шутки, которые вы считали безобидными. Слёзы текли свободно. — Ты был для неё всем этим кошмаром, — продолжала Наиля. — Ты и такие, как ты. Популярные. Громкие. Те, кому всё сходило с рук. Она сжала пальцы, будто пыталась удержать себя. — Она приходила ко мне и делала вид, что всё нормально, — прошептала она. — А потом оставалась одна. И однажды просто не выдержала. Она подняла на него взгляд — прямой, разрывающий. — А ты даже не заметил, — сказала она тише. — Для тебя это была школа. Юность. Глупости. А для неё — конец. Она замолчала. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, но она стояла прямо — не сломленная, а выжженная изнутри. Он впервые не нашёл, за что зацепиться. Перед ним была не женщина с жёлтой статьёй. Не враг. Не цель. Перед ним стоял человек, который нёс чужую боль годами — и наконец перестал молчать. И он понял: что бы он ни планировал дальше, назад дороги уже нет. Он отступил ещё на шаг, словно слова Наили физически оттолкнули его. Впервые за долгое время в нём не осталось злости — только глухая, тяжёлая пустота. Всё, на чём держался его гнев, рассыпалось, обнажив то, от чего он так упорно бежал. Он опустил взгляд. — Я… — голос сорвался, и ему пришлось вдохнуть глубже. — Я не знал. Слова прозвучали жалко. Он понял это сразу. Они ничего не исправляли и никого не возвращали. Он поднял глаза и увидел, как Наиля сжала губы, будто готовилась услышать именно это — и именно это ненавидела. — Это не оправдание, — продолжил он тише. — И я не пытаюсь себя защитить. Он сделал шаг к ней — медленно, осторожно, оставляя ей пространство для отступления. Она не отошла. — Я был жестоким, — сказал он. — Глупым. Самодовольным. Мне казалось, что если все смеются, значит, всё в порядке. Я даже не думал, что за этим может стоять что-то… такое. Его голос дрогнул. — Я не могу вернуть твою подругу. Не могу стереть прошлое. Но я не хочу больше быть тем человеком, из-за которого кто-то ломается. Наиля смотрела на него сквозь слёзы. В её взгляде всё ещё была боль, недоверие, усталость — но ярость ушла. Осталась только оголённая правда между ними. Он поднял руку, но остановился, не касаясь её сразу. — Если ты скажешь, чтобы я ушёл, я уйду, — сказал он тихо. — Прямо сейчас. Она молчала. Потом медленно выдохнула и сама сделала шаг вперёд. Это движение было маленьким, почти незаметным — но для него оно значило больше, чем любые слова. Он осторожно коснулся её щеки тыльной стороной ладони. Не требовательно, не резко — словно проверяя, имеет ли право. Она не отстранилась. И тогда он наклонился. Поцелуй был тихим, осторожным, совсем не похожим на ту агрессию, что ещё недавно висела между ними. В нём не было победы или желания взять — только признание, раскаяние и странная, болезненная нежность. На секунду мир вокруг перестал существовать. И в этом поцелуе не было прощения. Но было начало — хрупкое, опасное и настоящее. Сначала поцелуй был почти неощутимым — осторожным, будто они оба боялись разрушить хрупкое перемирие, возникшее между ними. Но напряжение, копившееся слишком долго, не собиралось исчезать так просто. Он почувствовал, как Наиля ответила. Не сразу — через короткую паузу, через дрожащий вдох. Её ладони легли ему на грудь, сначала легко, будто проверяя реальность происходящего, а потом увереннее. В этом жесте больше не было злости — только сдержанная, болезненная потребность быть услышанной и принятой. Поцелуй стал глубже. Гарри притянул её ближе, уже не сомневаясь, но всё ещё бережно, словно боялся причинить боль одним неверным движением. Его рука скользнула к её талии, удерживая, не позволяя отступить, но и не принуждая. Он чувствовал, как она дрожит — не от страха, от переполняющих эмоций. Наиля ответила резко, почти отчаянно. В её поцелуе появилась страсть, накопленная годами боли, обиды и несказанных слов. Это был не просто порыв — это было столкновение двух людей, слишком долго шедших друг против друга. Они оторвались друг от друга лишь на мгновение — чтобы вдохнуть. Их лбы соприкоснулись, дыхание было сбивчивым, горячим. — Я ненавижу тебя, — выдохнула она, почти без злости. — Я знаю, — тихо ответил он. — И всё равно… Он снова поцеловал её — уже без сомнений. В этом поцелуе было всё: вина, желание, попытка искупить, попытка почувствовать, что между ними ещё возможно что-то живое. Комната словно исчезла. Остались только они, пульс, дыхание и ощущение, что граница, которую они только что перешли, уже не позволит вернуться назад. И ни один из них не был уверен, правильно ли это. Но оба знали — остановиться сейчас они уже не смогут. Поцелуй перестал быть осторожным. Он стал требовательным, горячим, почти отчаянным — таким, каким целуются люди, которые слишком долго сдерживали всё внутри. Гарри прижал Наилю к себе резче, чем собирался, и в этом движении не было нежности — только правда. Грубая, честная, неотфильтрованная. Она ответила сразу. Не словами — телом. Вцепилась в него, будто боялась, что если отпустит, всё исчезнет. В её движениях не было стыда, только накопленная боль, злость и желание раствориться хоть на мгновение. Комната наполнилась дыханием. Слишком громким. Слишком близким. Он чувствовал, как она дрожит — не от страха, а от переполненных чувств. Его ладони скользнули по её спине, сжимая, удерживая, будто он пытался убедиться, что она настоящая. Что это не очередная иллюзия, не очередная роль. Наиля зажмурилась. Внутри неё всё рушилось и собиралось одновременно. Она ненавидела его. Она хотела его. Она хотела, чтобы ему было так же больно, как ей — и в то же время хотела, чтобы он никогда не отпускал. Когда они оказались ближе, чем дозволено здравым смыслом, это уже не было про физику. Это было про выброс. Про годы сдержанных слов. Про неотпущенные обиды. Про желание перестать быть сильной хотя бы на одну ночь. Гарри прижался лбом к её лбу, на мгновение остановившись, будто давая последний шанс всё прекратить. Но она сама потянулась к нему — и этого оказалось достаточно. Мир сузился до ощущений. До тепла кожи. До рваного дыхания. До того, как эмоции, наконец, нашли выход — не в крике, не в тексте, не в мести. А в близости. Когда всё стихло, Наиля осталась лежать неподвижно, с закрытыми глазами, чувствуя, как тело всё ещё откликается эхом произошедшего. Это не было счастьем. Не было победой. Это было освобождением. А Гарри смотрел в потолок и понимал: он перешёл ту черту, после которой уже нельзя просто уйти.