Апрельский лёд

      Сон Омеги редко был спокойным — обычно это была вязкая серая пелена, сквозь которую проступали тени прошлого, протягивая к нему свои бесформенные пальцы. Но сегодня его вырвал из забытья не холодный пот и не эхо чужих голосов, а нечто куда более земное — настойчивое, ритмичное покачивание за плечо. — Вставай, соня! Ну вставай же, всё проспишь! — Голос Оли, звонкий и чистый, как весенняя капель, ворвался в сознание, безжалостно разгоняя остатки сна. «Пять минут», — подумал Омега. — «Всего пять минут покоя — это что, так много?» Он открыл глаза. Сестра нависла над ним, смешно надув губы, её хвостики забавно топорщились в разные стороны, словно антенны, настроенные на волну максимального раздражения старшего брата. — Ты храпел, — сообщила она тоном обвинителя на Нюрнбергском процессе. — Громко. Я засекала. — Я не храплю, — возразил Омега, хотя уверенности в голосе не было ни на грош. — Храпишь. Как медведь. Мама тоже слышала. Омега глухо хмыкнул, чувствуя, как тяжесть в груди немного отступает при виде её беззаботности. Есть что-то целительное в детской бесцеремонности — она не оставляет места для мрачных мыслей. Просто не влезают. — Встаю, Оль. Иди, я сейчас, — прохрипел он, садясь на кровати и чувствуя, как позвонки выстраиваются в очередь, недовольно хрустя. Сестра унеслась, топая пятками по коридору с грацией молодого бегемота, и Омега позволил себе ещё секунду неподвижности. Просто посидеть. Просто подышать. Просто побыть человеком, а не тем, кем ему приходилось быть за порогом этого дома. Дом дышал привычными звуками: скрипом половиц под ногами матери, звоном посуды на кухне, где-то за стеной бормотало радио — неразборчиво, но успокаивающе. Эти звуки были якорем, удерживающим его в настоящем, не позволяющим снова соскользнуть в ту серую пелену. За окном расстилался понедельник — середина апреля. Зима наконец-то признала поражение, отступив с достоинством побитой, но не сломленной армии, оставив после себя лишь серые скелеты сугробов в тени деревьев. «Ещё неделя», — прикинул Омега, — «и от них останутся только воспоминания. И лужи. Много луж». Он умылся ледяной водой — единственный способ окончательно прогнать сон, — глядя в зеркало на своё отражение. Спокойное лицо. Почти отстранённое. Глаза человека, который видел изнанку этого мира и научился не моргать, глядя в темноту. Впрочем, сейчас из темноты на него смотрел просто невыспавшийся подросток с красными прожилками в белках глаз. — Красавец, — сообщил он отражению. Отражение мудро промолчало. Завтрак прошёл в привычной тишине. Мать суетилась у плиты, отец читал газету — вчерашнюю, но его это никогда не смущало, — а Омега методично уничтожал яичницу, чувствуя, как внутри просыпается привычная готовность к действию. Желток растёкся по тарелке, и он машинально подобрал его хлебом. Мелочи. Ритуалы. Они держат мир в равновесии. — Шубу наденешь? — спросила мать, не оборачиваясь. Она всегда знала, о чём он думает. Или просто хорошо угадывала. — Надену. — Хорошо. Ветер ещё холодный. «Ветер всегда холодный», — подумал Омега, но вслух ничего не сказал. Собрав рюкзак, он привычно накинул тяжёлую шубу. В карманах, как всегда, лежало всё необходимое. Он давно перестал проверять — руки помнили сами. Выйдя на крыльцо, он вдохнул полной грудью. Воздух пах сырой землёй, оживающей хвоей и чем-то неуловимо весенним — то ли надеждой, то ли просто талым снегом. Было сухо, снег почти полностью уступил место грязному асфальту и жухлой траве, пробивающейся к свету с упорством, достойным лучшего применения. Но колючий ветер всё ещё напоминал: лес не прощает беспечности. Апрель в этих краях — обманщик в красивой обёртке. Омега поправил капюшон и зашагал в сторону школы, ловя себя на мысли, что сегодняшний день кажется подозрительно мирным. Слишком мирным. Будто природа взяла передышку перед очередным броском. «А может», — мелькнуло в голове, — «просто понедельник. Обычный понедельник обычного человека». Путь до школы был медитацией. Шаг за шагом, вдох за выдохом — ритм, выверенный сотнями таких же утренних походов. Лес, стоявший вдоль тропы тёмной молчаливой стеной, теперь не казался таким враждебным. После всего пережитого — после ночей, о которых он не рассказывал никому, после встреч, которые снились ему до сих пор — Омега ощущал себя его частью. Хищником среди хищников. Тенью среди теней. Ели стояли по обе стороны тропинки, как почётный караул, и он мог поклясться, что они узнают его. Глупая мысль. Но лес никогда не казался ему глупым. «Интересно», — подумал он, перешагивая через корень, выползший на тропу, — «они стояли здесь, когда меня ещё не было. И будут стоять, когда меня не станет. Есть в этом что-то... успокаивающее». Или пугающее. Зависит от точки зрения. Утренний туман ещё цеплялся за низины, превращая знакомый маршрут в декорации к чему-то потустороннему. Где-то в глубине леса хрустнула ветка — белка или птица, ничего серьёзного, — но Омега всё равно отметил звук, каталогизировал его и отложил в сторону. Старый мост показался из-за поворота — горбатый, потемневший от времени и сырости, с перилами, к которым лучше не прикасаться, если не хочешь занозу размером с карандаш. Доски отозвались привычным гулким эхом под его сапогами, и Омега на секунду замер посередине, глядя вниз. Ручей, обычно вялый и мелкий, сейчас бурлил талой водой, унося с собой прошлогодние листья и чьи-то несбывшиеся планы. — Все торопятся, — пробормотал он себе под нос. — Все куда-то бегут. Мост скрипнул в ответ — то ли соглашаясь, то ли просто жалуясь на возраст. Омега хмыкнул и пошёл дальше. Философские беседы с мостами — это, пожалуй, новый уровень одиночества. Хотя, если подумать, мост — неплохой собеседник. Не перебивает, не спорит, не задаёт глупых вопросов. Возле дома Кати он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, прислонившись к забору. Дерево было холодным и чуть влажным от утренней росы, но Омега не обратил на это внимания. Он смотрел на окна — жёлтые квадраты света в серости утра — и ждал. «Не караулю», — сказал он себе. — «Просто... синхронизирую маршруты. Логистика. Ничего личного». Даже внутренний голос звучал неубедительно. Ждать пришлось недолго. Скрипнула дверь — особенный скрип, который он узнал бы из тысячи других, — и на крыльцо выпорхнула она. Именно выпорхнула, другого слова не подобрать: лёгкая, стремительная, словно весна решила принять человеческий облик и выйти прогуляться. Катя выглядела... живой. По-настоящему живой, не той бледной тенью, которую он вёл на руках из темноты «чёрного гаража». Тени под глазами, напоминание о тех днях, почти исчезли, растворились, сменившись едва заметным румянцем от холодного ветра. Волосы выбивались из-под шапки непослушными прядями, и Омега подумал, что никогда раньше не замечал, какого они цвета на солнце. Не то чтобы сейчас было солнце, но... «Соберись», — приказал он себе. — «Ты воин, а не... не это». Заметив его, она расцвела в улыбке — искренней, яркой, предназначенной только ему. Улыбке, от которой что-то в груди Омеги делало странный кульбит, совершенно несовместимый с образом хладнокровного хищника. — Опять караулишь? — лукаво спросила она, подходя ближе. Её глаза смеялись, и в них плясали искорки, которые он готов был разглядывать часами. Не то чтобы он когда-нибудь признался в этом вслух. — Прохожу мимо, — коротко бросил Омега, но уголок его губ предательски дрогнул. Голос прозвучал ровно, как он и планировал, но Катя знала его слишком хорошо. — Мимо, — повторила она, склонив голову набок. — Каждое утро. В одно и то же время. У одного и того же забора. — Совпадение. — Конечно. — Она взяла его под руку, и сквозь толстую шубу он почувствовал тепло её ладони. Или ему показалось. Или он просто хотел, чтобы показалось. — Очень удобное совпадение. Они пошли рядом, и молчание между ними было не тяжёлым, а уютным — молчание двух людей, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Катя иногда поглядывала на него, и Омега каждый раз делал вид, что не замечает этого. Получалось не очень. — Ты выспался? — спросила она наконец. — Да, — соврал Омега. — Врёшь. — Немного. Она вздохнула, но не стала давить. За это он был ей благодарен. Катя умела чувствовать границы — знала, когда можно спрашивать, а когда лучше просто быть рядом. Это было редкое качество. Редкое и драгоценное. В школу они вошли вместе, и Омега поймал на себе несколько взглядов — любопытных, завистливых, недоумённых. Он привычно проигнорировал их все. Люди смотрят — это то, что люди делают. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Катя привычно направилась к раздевалкам — она была человеком правил и условностей, в отличие от него. Омега же, игнорируя косые взгляды дежурных, прошёл прямиком в класс. Одна из дежурных — кажется, семиклассница с красной повязкой и чувством собственной важности — открыла было рот, чтобы сделать замечание, но встретилась с ним глазами и передумала. Мудрое решение. Он не снимал шубу — она давала ему чувство контроля, отделяя от суеты одноклассников, от их бессмысленной болтовни о сериалах и чьих-то отношениях. В шубе он был крепостью. Островом. Отдельной вселенной, в которую никто не мог войти без приглашения. Сев за свою парту в самом углу — стратегическая позиция, спина к стене, обзор всего класса, — он превратился в неподвижное изваяние. Руки на столе. Взгляд в окно. Дыхание ровное. Со стороны могло показаться, что он спит с открытыми глазами, но на самом деле он просто... ждал. Сам не зная чего. Класс постепенно наполнялся людьми. Хлопали двери, скрипели стулья, звенел смех — обычная какофония школьного утра. Омега фильтровал звуки, отсеивая значимое от шума. Шаги учительницы в коридоре. Скрип мела в соседнем кабинете. Чей-то шёпот: «Смотри, опять в шубе сидит, ненормальный...» «Ненормальный», — мысленно повторил он. — «Если бы вы только знали». Вскоре пришла Катя — раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и улыбкой, которую она явно пыталась спрятать. Села рядом, и мир вокруг Омеги стал чуть менее серым. Чуть менее холодным. Она пахла чем-то ягодным — шампунь или духи, он никогда не разбирался в таких вещах — и этот запах вытеснял все остальные. — Ты как статуя, — прошептала она, наклоняясь к нему. — Тебя можно в музей сдавать. — Плохо платят, — отозвался Омега, не поворачивая головы. — Зато стабильно. Её близость успокаивала, как тихий шум моря. Как потрескивание костра в зимнюю ночь. Как что-то древнее и правильное, чему он не мог подобрать названия. Рядом с ней острые углы мира казались чуть более сглаженными, а тени — менее густыми. Начался урок литературы. Лилия Павловна — женщина неопределённого возраста с вечной меланхолией во взгляде и причёской, которая помнила ещё советскую власть, — заняла своё место за кафедрой. Её голос, монотонно рассуждающий о страданиях классиков, поплыл над классом, как туман над болотом. — Итак, продолжаем разбор образа лишнего человека в русской литературе... — вещала она, и Омега подумал, что сама концепция «лишнего человека» в данный момент очень точно описывает половину класса. Голос учительницы проплывал мимо его ушей, не задевая сознания. Что-то про Онегина. Или Печорина. Или кого-то ещё с экзистенциальным кризисом и слишком большим количеством свободного времени. Омега лениво переговаривался с Катей, ловя каждое движение её губ. — Как думаешь, — шепнула она, — Печорин бы справился с нашей математичкой? — Он бы застрелился на второй контрольной, — так же тихо ответил Омега. Катя фыркнула, прикрыв рот ладонью, и Лилия Павловна бросила в их сторону укоризненный взгляд, но ничего не сказала. За годы преподавания она научилась выбирать битвы. — А Онегин? — Онегин бы не дошёл до школы. Слишком далеко от Петербурга. — Лентяй. — Аристократ, — поправил Омега. — Это разные вещи. — Это одни и те же вещи, — возразила Катя, — просто с разным бюджетом. Он почти улыбнулся. Почти. И в этот момент дверь класса с грохотом распахнулась, врезавшись в стену с энтузиазмом, достойным лучшего применения. На пороге возникли запыхавшиеся Рома и Бяша. Вид у них был такой, будто они только что убегали от стаи волков или, что более вероятно, от собственной совести, которая всё-таки догнала их где-то на полпути. Рома держался за косяк, пытаясь восстановить дыхание, Бяша выглядел так, словно пробежал марафон. В горку. Против ветра. С медведем на хвосте. — Простите, Лилия Павловна, будильник подвёл, на! — пролепетал Бяша, вытирая пот со лба рукавом. — Два будильника! Оба подвели! Одновременно! Это был сговор! «Заговор будильников», — подумал Омега. — «Новая угроза национальной безопасности». Лилия Павловна посмотрела на них поверх очков — особым взглядом, который учителя оттачивают годами, — и вздохнула. — Садитесь, — произнесла она голосом человека, который давно перестал удивляться. — И постарайтесь не разрушить больше школьного имущества. Рома лишь кивнул, сохраняя остатки достоинства — насколько это было возможно с мокрым пятном на колене и веткой в волосах. Откуда взялась ветка, оставалось загадкой. Они двинулись к своим местам — прямо перед Омегой, потому что, конечно, потому что вселенная обладает специфическим чувством юмора. Едва опустившись на стул, Пятифан тут же развернулся, опасно балансируя на двух ножках. Стул скрипнул протестующе, но Рома проигнорировал предупреждение. В его глазах горел тот самый огонёк — знакомый, неугасимый, предвещающий неприятности, как грозовые тучи предвещают ливень. Огонёк, который обычно означал одно из двух: либо гениальный план, либо катастрофу. Чаще — оба варианта одновременно. — Слышь, Омега, разговор есть, — Рома понизил голос до театрального шёпота, стреляя глазами в сторону учителя. Лилия Павловна как раз увлеклась описанием душевных терзаний очередного литературного страдальца и не обращала внимания на задние ряды. — Дело на миллион. Ну, может, не на миллион, но близко. «Начинается», — подумал Омега. Идеи Ромы делились на три категории: гениальные, безумные и гениально-безумные. Последняя категория встречалась чаще всего. — У моста, в ручье, железа — завались, — продолжил Пятифан, и глаза его заблестели тем особым блеском, который появляется у людей при виде потенциальной наживы. — Старые балки, какие-то листы ржавые... Пацаны говорили — Серёга с Механиков, знаешь его? — так вот, он нырял там прошлым летом за мячом и говорит: на дне целое кладбище металла. Представляешь? Кладбище! Металла! Он произнёс это так, будто речь шла о пиратском сокровище, а не о ржавом хламе на дне ручья. — И чего до сих пор никто не вытащил? — скептически поинтересовался Омега. — Так холодно же было, на! — встрял Бяша, который, казалось, физически не мог оставаться в стороне от любого разговора. — Зимой туда не полезешь, а осенью... ну, осенью все забыли. А сейчас — самое время. Вода уже не такая ледяная. Почти. Относительно. — «Относительно» — это сколько в градусах? — уточнил Омега. — Ну... — Бяша замялся. — Достаточно, чтобы не окочуриться сразу. Постепенно — может быть. Но не сразу — точно. Рома отмахнулся от товарища, как от надоедливой мухи: — Не слушай его. Если вытащим и сдадим, куш сорвём приличный. Килограммов двадцать там точно наберётся, а может и больше. По нынешним ценам — сам считай. Ну что, ты в деле? Омега задумался. Взгляд его скользнул к окну, за которым серое небо обещало ещё один серый день. Лишние деньги никогда не были лишними — это аксиома, не требующая доказательств. Особенно когда в планах — будущее. Будущее вдали от этого посёлка, от этих улиц, от этого леса, который знал о нём слишком много. Каждый рубль — это кирпичик в стене между ним и прошлым. Между ним и тем, кем он был вынужден стать. «С другой стороны», — мелькнула мысль, — «лезть в ледяную воду ради ржавых железяк — это не совсем то, что я планировал на сегодня». Но Рома смотрел на него с такой надеждой, что отказать было бы почти жестоко. Почти. Он коротко кивнул: — Можно. Посмотрим, что там за сокровища. Если Серёга с Механиков не преувеличил. — Серёга врать не будет, на! — горячо заверил Бяша. — Он честный. Ну, относительно честный. По местным меркам. — Ты заметил, что у тебя всё «относительно»? — не удержался Омега. — Это потому что я реалист, — гордо заявил Бяша. — Смотрю на мир без розовых очков. — Без очков вообще смотришь, судя по тому, как ты на доску щуришься. Рома хмыкнул, Бяша обиженно засопел, и разговор мог бы продолжиться в том же духе, но тут в него вмешалась Катя. Она отложила ручку — медленно, аккуратно, с той особой тщательностью, которая не предвещала ничего хорошего. Омега почувствовал это движение раньше, чем увидел, как чувствуют приближение грозы или землетрясения. Какое-то смещение в атмосфере. Падение давления. Предчувствие катастрофы. Когда он повернулся, её взгляд был уже направлен на него — холодный и пронзительный, как лезвие ножа. Как зимний ветер, пробирающийся под одежду. Как приговор суда, обжалованию не подлежащий. В этот момент в ней проснулась та самая Смирнова — староста, лидер, женщина, которая не привыкла, чтобы её игнорировали. Женщина, которая могла бы командовать армией, если бы армии повезло оказаться в её распоряжении. — Так, — произнесла она, и температура в классе упала на несколько градусов. — Я не поняла. Два самых страшных слова в русском языке, когда они произносятся женщиной с таким выражением лица. — Вы собрались в ледяной воде возиться? — медленно продолжила она, чеканя каждое слово, как приговор. — В середине весны? Когда там ещё льдины плавают? — Льдин уже нет, — робко заметил Рома. — Я проверял. — А ты проверял температуру воды? Термометром? Молчание было ей ответом. — Кать, да ладно тебе, мы быстро, на... — попытался вставить Бяша, очевидно не понимая, в какую пропасть он прыгает. — Залезли, вытащили, вылезли. Делов-то на полчаса. Ну, может, на час. Максимум на два. Три — потолок, клянусь. Она оборвала его коротким жестом — одним движением ладони, как дирижёр останавливает оркестр. Бяша захлопнул рот так быстро, что клацнули зубы. Рома вжал голову в плечи. Даже стул под Пятифаном скрипнул извиняющимся тоном. — Если ты, — она ткнула пальцем в грудь Омеги, и палец этот казался опаснее любого оружия, — придёшь домой мокрый и завтра сляжешь с температурой... Пауза. Драматическая, выверенная, убийственная. — ...лечить буду лично. Ещё пауза. Омега почувствовал, как пересохло в горле. — Народными методами. Рома издал какой-то сдавленный звук. — Ремнём. Бяша тихо охнул. — Ты. Меня. Понял? В классе на секунду стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха у окна. Муха, очевидно, тоже прониклась моментом и жужжала как-то виновато, словно извиняясь за своё существование. Где-то на первом этаже хлопнула дверь, и звук показался оглушительным в этой звенящей тишине. Лилия Павловна, до которой, кажется, наконец дошло, что в классе происходит что-то интересное, обернулась, но увидела лишь четырёх примерных учеников, внимательно смотрящих в её сторону. Омега — человек, который не дрогнул перед Хозяином Леса, который смотрел в глаза существам из кошмаров и не отводил взгляда, который прошёл через такое, о чём не расскажешь ни одной живой душе, — почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх, нет. Что-то более глубокое. Что-то, чему не было названия, но что заставляло инстинкты кричать: «Опасность! Отступай! Сдавайся!» Он нервно сглотнул, глядя на Катю. В её глазах не было ни тени улыбки, ни намёка на шутку — только властная забота, от которой невозможно было отмахнуться. Забота, замешанная на праведном гневе и приправленная обещанием неизбежных последствий. Он видел такой взгляд у своей матери, когда был младше. Он видел такой взгляд у учителей, которые уже исчерпали запас терпения. Но от Кати этот взгляд действовал как-то... иначе. «Она серьёзно», — понял он с кристальной ясностью. — «Абсолютно серьёзно. Она действительно достанет ремень. И действительно применит». Часть его — та часть, которая отвечала за гордость и чувство собственного достоинства — хотела возразить. Сказать что-то дерзкое. Показать, что он сам себе хозяин и никакие угрозы на него не действуют. Эту часть быстро заткнула другая часть — та, которая отвечала за инстинкт самосохранения и здравый смысл. — Понял, — выдавил он, стараясь сохранить лицо перед парнями. Голос прозвучал почти ровно. Почти. — Но я всё равно пойду. Просто буду аккуратен. Осторожен. Предельно осмотрителен. Как сапёр на минном поле. Катя прищурилась, оценивая степень его искренности. Омега выдержал её взгляд — с трудом, но выдержал. Три секунды. Пять. Целую вечность. — Ладно, — наконец произнесла она, и напряжение в воздухе чуть ослабло. — Но если хоть одна капля воды попадёт выше колена... — Не попадёт, — поспешно заверил Омега. — ...я буду знать. Это прозвучало как угроза. Это было угрозой. И самое страшное — он ей верил. — Я с собой сапоги запасные возьму, на! — засуетился Бяша, явно впечатлённый угрозой Кати до глубины души. Голос его звучал на октаву выше обычного. — И шмотки сухие в рюкзак кину, на всякий пожарный, на! Два комплекта! Нет, три! Чтобы наш командир сухим остался, а то нам всем влетит. Мне больше всех влетит, потому что я ближе всех стою. Стоял. Сидел. Неважно. — Бяша, — устало произнёс Рома, — заткнись. — Уже молчу. Полностью. Абсолютно. Как рыба. Как мёртвая рыба. Как... — Бяша. Бяша замолчал, демонстративно зажав рот обеими руками. Рома лишь хмыкнул, возвращаясь в нормальное положение на стуле — все четыре ножки на полу, спина прямая, образцовый ученик. Лилия Павловна одобрительно кивнула и вернулась к терзаниям очередного литературного героя. — Ну, раз Катерина дала добро под угрозой расстрела, — тихо произнёс он, косясь на Катю с уважением, которое раньше резервировал только для особо опасных противников, — значит, после уроков выдвигаемся. Сбор у моста. Форма одежды — боевая. Сапоги обязательны. Запасные штаны — желательны. Завещание — по желанию. — Очень смешно, — буркнул Омега. — Я не шучу, — Рома ухмыльнулся. — Видел её взгляд? Я теперь спать буду с включённым светом. Катя, услышав это, едва заметно улыбнулась. Но глаза её всё ещё обещали кары небесные любому, кто посмеет нарушить установленные правила. Омега вздохнул и повернулся к окну. День определённо переставал быть томным. Ледяная вода, ржавое железо, угроза расправы от Кати — понедельник набирал обороты. «А ведь утром казалось, что день будет спокойным», — подумал он. — «Вселенная услышала и посмеялась».

***

Звонок с последнего урока не просто прозвенел — он взрезал застоявшийся воздух кабинета, словно ржавый скальпель. Омега неторопливо, почти лениво, закинул рюкзак на одно плечо. В его движениях сквозила хищная грация, которая заставляла одноклассников инстинктивно вжиматься в парты, освобождая ему путь. ​На школьном крыльце их встретил колючий апрельский ветер. Он не приносил весеннего тепла, а лишь бередил старые раны, выдувая остатки школьной духоты из-под воротников. Небо над поселком затянуло серым, как нестиранный холст, полотном. ​ ​Они двинулись по дороге. Рома, воодушевленный новой затеей, что-то громко доказывал Бяше, размахивая руками. Его голос тонул в порывах ветра, но Омега не вслушивался. Он чувствовал Катю. Она шла чуть поодаль, и эта дистанция казалась ему физически ощутимой натянутой струной. ​Катя молчала. Она смотрела на свои сапоги, методично раздавливающие тонкие корочки льда на лужах. В её голове, словно заезженная пленка в старом проекторе, прокручивались кадры из «чёрного гаража». Темнота, запах сырого мяса, холод металла… и Омега. Омега, который вырвал её из лап смерти, став её персональным богом и демоном в одном лице. ​Она вспомнила, как Ромка подбилего залезть в ту заброшку. Пыль, грохот обрушившихся балок, и её сердце, которое, казалось, остановилось вместе с осевшим зданием. «Он мог не выйти», — эта мысль жгла её изнутри сильнее любого мороза. Катя бросила короткий взгляд на профиль Омеги: жесткая линия челюсти, спокойные глаза, в которых отражалось серое небо. Она представила их вечера. Полумрак его комнаты, запах старой бумаги и его кожи. Тот момент, когда он ставит очередную кассету, и комната наполняется синим светом экрана. ​Ей стало жарко, несмотря на ветер. Перед глазами всплыли образы их близости — отчаянной, почти болезненной, когда каждый вдох кажется последним. Катя резко тряхнула головой, пытаясь отогнать дурманящие мысли, и почувствовала, как румянец предательски заливает щеки, обжигая нежную кожу. ​ ​Возле калитки её дома Омега остановился. Рома и Бяша прошли чуть вперед, продолжая свой спор, но всё равно краем глаза следили за парой. ​Омега сократил расстояние между ними, вторгаясь в её личное пространство. Он взял её ладони в свои — его руки были сухими и горячими, как раскаленный песок. — Эй, Смирнова, — тихо, почти шепотом произнес он. — Перестань накручивать. Я вернусь сухим и целым. Обещаю. ​Он наклонился, планируя ограничиться мимолетным касанием губ, чтобы не давать лишнего повода для зубоскальства Пятифану. Но Катя сорвалась. ​Она вцепилась пальцами в жесткий мех его шубы, притягивая его к себе с такой силой, будто пыталась врасти в него. Поцелуй вышел не нежным — он был жадным, надрывным, со вкусом тревоги и весеннего холода. Катя чувствовала, как её возбуждение, подстегнутое страхом потери, берет верх. Она забыла про Ромку, про Бяшу, про весь этот серый поселок. Существовал только этот вкус — горьковатый, мужской, единственный, который дарил ей чувство реальности. ​Когда она всё же оторвалась от него, её губы были припухшими и алыми. Она увидела ошарашенные лица парней: Бяша нервно теребил шапку, а Рома застыл, словно наткнулся на невидимую стену. — Иди уже, — выдохнула Катя, быстро отворачиваясь и скрываясь за дверью дома, пока смущение не задушило её окончательно. ​ ​Омега вернулся к парням. Его походка не изменилась, но в воздухе вокруг него точно заискрило статическое электричество. — Что? — коротко бросил он, заметив выжидающий взгляд Ромы. ​Они прошли еще метров сто в тишине, прежде чем Пятифан нарушил её. — Слышь, Омега... Я, конечно, всё понимаю, любовь-морковь... Но это? — Рома неопределенно махнул рукой в сторону дома Кати. — Ты уверен, что у вас просто «шуры-муры»? Давно у вас всё настолько... по-взрослому? ​Омега остановился и медленно, с расстановкой повернулся к Роме. Ветер трепал полы его шубы, создавая иллюзию огромных черных крыльев за спиной. — Ты даже не представляешь, Рома, насколько, — голос Омеги стал низким, вибрирующим. — Поцелуи на глазах у всех — это лишь фасад. Это верхушка того айсберга, который скрыт в моей комнате. ​Рома прищурился, ожидая подвоха, но Омега продолжал, и каждое его слово впивалось в тишину, как когти: — Хочешь знать, что происходит, когда закрывается дверь? Когда нет ни учителей, ни родителей, ни твоего леса? Я знаю каждый сантиметр её кожи. Знаю, как она выгибается подо мной, когда я сжимаю её бедра так, что завтра там останутся багровые следы. Она кусает губы до крови, чтобы не закричать, когда я вхожу в неё, грубо и жадно, забирая всё, что она готова дать — и даже то, что не готова. Мы не просто трахаемся, Рома. Мы сдираем друг с друга кожу. Я оставляю на её шее и ключицах такие засосы, которые она потом неделю прячет под свитерами с высоким горлом, только чтобы никто не догадался, насколько глубоко она мне принадлежит. ​Омега сделал шаг вперед, заставляя Рому невольно отступить. — Между нами нет границ. Там, в темноте, я становлюсь для неё всем: и спасителем, и мучителем. Мы занимаемся тем, о чем ты только в журналах читал, и делаем это так, будто завтра конец света. Так что не спрашивай меня, «насколько всё крепко». Мы связаны так, что этот узел не развяжет даже смерть. ​В воздухе повисла тяжелая, густая тишина. Бяша сглотнул так громко, что это было слышно за метр. Даже Рома, всегда находивший острое словцо, сейчас лишь молча переваривал услышанное. Он смотрел на Омегу и впервые, пожалуй, по-настоящему испугался того пламени, которое бушевало за ледяной маской этого парня. ​— Вопросы исчерпаны? — холодно осведомился Омега, поправляя рюкзак. ​— Да... это... понятно, на, — пролепетал Бяша, косясь на Рому. ​— Тогда идем. Мост ждать не будет. Они свернули с разъезженной поселковой дороги на тропу, ведущую к лесу. Грязь под ногами хлюпала, неохотно расставаясь с подошвами тяжелых ботинок. Воздух здесь, в тени первых деревьев, казался гуще и холоднее; он пропитывал легкие запахом прелой листвы и затаившейся сырости. ​После откровений Омеги между ними повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Рома шел впереди, методично разбивая носком ботинка ледяные наросты на лужах, а Бяша плелся чуть позади, старательно делая вид, что его очень интересует устройство сосновых веток. ​Омега нарушил молчание первым. Его голос, спокойный и ровный, разрезал тишину, как бритва. ​— Кстати, Ром. А как там твоя скрипачка? Морозова. ​Пятифан вздрогнул, но шага не замедлил. Плечи под курткой напряглись, превращая его фигуру в монолит. Он промолчал, лишь сильнее сжал лямки рюкзака. ​— Что молчишь? — Омега чуть ускорился, приравниваясь к нему. — Я тебе про свою жизнь всё разложил, без купюр. Справедливо будет, если и ты поделишься успехами. Или их нет? ​Рома сплюнул в сторону, желчно и резко. — Тебе-то какое дело, Омега? Занимайся своей Смирновой, пока она тебя ремнем не отходила, как обещала. ​— Мне просто интересно, — Омега не отступал, его взгляд впивался в профиль Ромы, подмечая каждое движение желваков на лице. — Ты вокруг неё уже сколько крутишься? Подарки, защита, грозные взгляды на каждого встречного… А прогресс где? Ты хоть раз держал её за руку так, чтобы она не отдернула её через секунду? ​Рома остановился так резко, что Бяша чуть не врезался ему в спину. Пятифан медленно повернулся. В его глазах, обычно наглых и бесшабашных, сейчас плескалась глухая, мутная злоба, смешанная с чем-то, что он тщательно скрывал даже от самого себя — с беспомощностью. ​— Ты думаешь, всё так просто? — выцедил Рома через зубы. — Думаешь, все бабы такие… как Катька? Которым можно просто сказать «ты моя», и они поплывут? ​— Нет, — Омега качнул головой, сохраняя ледяное спокойствие. — Я думаю, что ты боишься. Ты, гроза поселка, боишься девчонку со скрипкой. Боишься, что если подойдешь слишком близко, твоя «крутизна» рассыплется, как старый трухлявый пень. Ты смотришь на неё как на икону, Рома. А иконы не обнимают по ночам. ​— Да что ты знаешь! — Рома сделал шаг вперед, почти вплотную к Омеге. — Она… она другая. Чистая, понимаешь? К ней прикоснуться страшно, чтобы не испачкать. Она когда смычком водит, кажется, что этот мир не такой уж и гнилой. А потом она смотрит на меня… и я вижу, что для неё я просто дворовый пес. Полезный, злой, но пес. Которого можно погладить по холке, а потом уйти в свой чистый дом и закрыть дверь. ​Бяша попятился, чувствуя, как атмосфера накаляется до предела. Ветер завыл в верхушках сосен, вторя напряжению парней. ​— И тебя это устраивает? — Омега прищурился. — Быть цепным псом на коврике? Ты же Пятифан. Ты берешь то, что хочешь. Или Полина — это просто красивая картинка, которую ты боишься испортить реальностью? Расскажи мне, Рома. Ты хоть раз чувствовал её запах? Не духов, а кожи? Ты знаешь, как дрожат её пальцы, когда она не держит скрипку? ​Рома долго молчал, глядя куда-то сквозь Омегу, в самую чащу леса, где тени становились черными и глубокими. Его кулаки то сжимались, то разжимались. Наконец, он выдохнул, и этот звук был похож на хрип раненого зверя. ​— Нет, — глухо признался он. — Ни черта я не знаю. Она… она как туман. Вроде рядом, а пальцы сжимаешь — и пустота. Я провожаю её до дома, таскаю этот гребаный футляр, а она улыбается так вежливо, так правильно, что мне выть хочется. Я для неё — декорация. Надежная, но неодушевленная. И самое паршивое, Омега… — Рома поднял взгляд, и в нем промелькнула настоящая боль. — Самое паршивое, что я не знаю, как это изменить. Я не умею как ты. Я умею бить морды и забирать металл. А как забрать её сердце, чтобы она при этом не сломалась — я не имею ни малейшего понятия. ​Он отвернулся, глядя на виднеющийся впереди мост. Его фигура на фоне серого весеннего леса выглядела непривычно надломленной. Омега молчал. Он добился своего — вскрыл этот нарыв, заставил Рому признать правду. Но радости от этого не было. Только горький привкус понимания того, что в этом лесу каждый ведет свою, заведомо проигрышную войну. ​— Значит, сегодня мы будем добывать металл, — негромко сказал Омега, кладя руку на плечо друга. — А потом придумаем, как тебе перестать быть декорацией. Идем. Нам еще в воду лезть. ​Бяша облегченно выдохнул и зашагал следом, стараясь не нарушать воцарившееся мрачное единодушие. Впереди чернел мост, под которым шумел весенний ручей, скрывающий в своих ледяных глубинах ржавые тайны прошлого.

***

Ветер усилился, когда они подошли к окраине. Бяша, до этого шедший тише воды, вдруг подал голос, в котором сквозило неприкрытое удивление: ​— Слушай, Омега, а ты сегодня прям соловей, на... Обычно слова из тебя клещами не вытянешь, сидишь как сыч, а тут — вон как рассоловел, про Катьку всё выложил. С чего такая щедрость души? ​Омега остановился и шумно выдохнул, глядя, как пар изо рта моментально растворяется в холодном воздухе. Напряжение, державшее его во время разговора с Ромой, немного спало. ​— Да ладно тебе, — он чуть дернул плечом. — Приукрасил я малость. Напел тут вам... Катя — она не просто тело. У нас всё иначе. Её мать вообще через раз ко мне пускает, блюдет нравственность. Так что не думайте, что мы там только в постели кувыркаемся. У нас всё... глубже. ​Он на секунду замолчал, подбирая слова, и вдруг произнес, будто чеканя каждую строку:       ​Любить, хранить, вовек не отпускать,       И лишь вдвоем в объятьях пропадать. ​— Вот так у нас, — Омега посмотрел на Рому, чей взгляд всё еще был затуманен мыслями о Полине. — И насчет Кати ты зря. Она не «прыгает на руки», как ты сказал. Она всё та же Смирнова. Даже когда мы одни, она нет-нет, да и плеснет в меня своим ядом. Зубки у неё острые, и она не боится их показывать, хоть и любит. Так что не думай, что мне достался покорный котенок. ​Омега усмехнулся, глядя на озадаченного Пятифана. — А насчет Полины... Помогу я тебе. Но халявы не жди. Чтобы я понял, как тебя в её мир встроить, мне нужно про неё всё знать. Готовься ответить на сотню, а то и больше вопросов. Составим досье, пропишем стратегию... Но это позже. Пришли.

​Под мостом

​Старый мост навис над ручьем, как костлявый хребет доисторического зверя. Талая вода внизу бурлила, неся в себе щепки, мусор и ледяное крошево. Металл действительно был там — ржавые балки и листы старого железа едва проглядывали сквозь мутную толщу воды прямо под опорами. Сверху их было не разглядеть, лес надежно прятал свою добычу. ​Рома и Бяша засуетились на краю, прикидывая, как бы подцепить добро, не замочив штанов. — Может, палкой её, на? — Бяша оглядывался в поисках подходящей ветки. ​Омега подошел к самому краю насыпи. Он смотрел вниз, в темную глубину, где вода билась о бетон. В какой-то момент реальность будто качнулась. Звуки леса смолкли, остался только гул в ушах. И тут в спину пришелся резкий, мощный толчок. ​— А-а, суки! — Омега сорвался вниз, успев лишь выкрикнуть проклятие в адрес друзей. ​Всплеск был оглушительным. Ледяная вода сомкнулась над головой, обжигая кожу тысячей игл. Одежда моментально намокла, становясь невыносимо тяжелой, потянула на дно, словно живое существо. Омега барахтался, чувствуя, как холод сковывает мышцы, превращая их в бесполезные куски дерева. Кое-как, изрыгая ругательства и отплевываясь от горькой воды, он выкарабкался на пологий берег. ​Он упал на спину, жадно хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном, в голове пульсировала боль. Рома и Бяша, бледные как смерть, уже бежали вниз по склону. ​— Омега! Ты как? Мы не толкали, клянусь, на! — запричитал Бяша, подлетая первым. — Снимай шмотки, быстро! — скомандовал Рома. — Замерзнешь нахрен, воспаление схватишь. Бяша, тащи запасное! ​Омега, не в силах спорить, начал стягивать с себя тяжелую, пропитанную холодом шубу, затем свитер... Когда он остался в чем мать родила, в воздухе повисла звенящая, невозможная тишина. ​Рома и Бяша отшатнулись. Их лица медленно заливала густая краска, а глаза округлились так, будто они увидели восставшего из могилы. Перед ними на снегу сидел... не Омега. ​Тонкие плечи, плавные изгибы, совершенно иные очертания тела. Омега замер, чувствуя, как по коже бегут мурашки, но вовсе не от холода. Он взглянул вниз и в ужасе вскрикнул. Это был не его голос — высокий, мелодичный, полный искреннего отчаяния звук разрезал тишину леса. Он судорожно ущипнул себя за бедро, надеясь проснуться, но боль была реальной. ​— Что... что это за пиздец? — прохрипел Рома, первым приходя в себя. Он схватил сухие вещи Бяши и буквально силой начал натягивать их на... девушку. Штаны оказались велики, футболка висела мешком. ​— Домой... мне надо домой, — Омега вскочил, путаясь в собственных ногах. Женский голос звучал чуждо, пугающе. — Вы... зачем вы меня толкнули?! ​— Да не толкали мы! — Рома вскинул руки, отступая. — Мы на другом краю стояли, Бяша палку искал! Ты сам... или ветер... ​Омега не слушал. Схватив мокрый ком своей одежды, он бросился бежать в сторону поселка, не чувствуя земли под ногами. Паника захлестнула его, выжигая остатки логики. Друзья бежали следом, боясь оставить его в таком состоянии. ​Когда они ворвались в дом, мать Омеги, Карина, вышла в прихожую. Она выглядела абсолютно спокойной, будто ничего сверхъестественного не произошло. ​— О, вернулись? — она мягко улыбнулась, глядя прямо на Омегу, который сейчас выглядел как напуганная девчонка в мужских обносках. — Олеся, господи, ну что же ты такая неаккуратная? Опять в ручей свалилась? Идите в комнату, я чаю сделаю. ​Рома и Бяша застыли в дверях, не смея даже шелохнуться. «Олеся»? Она назвала его Олесей? Карина прошла мимо, даже не заметив, что её сын превратился в дочь. ​Омега, не в силах вымолвить ни слова, бросился в ванную. Запер дверь, включил горячую воду, дрожащими руками сорвал с себя одежду. Рома и Бяша, чувствуя себя лишними в этом кошмаре, тихо прошли в его комнату и сели на край кровати, ожидая объяснений от мироздания. ​Омега встал перед зеркалом. Из отражения на него смотрела симпатичная девушка с его собственными глазами, но совершенно другим лицом. Тело было чужим. Имя «Олеся» эхом отдавалось в голове, впиваясь в мозг, как ржавые гвозди. ​Как мама могла не заметить? Почему для неё это — норма? Вопросы роились, сшибались в тесном пространстве черепа, вызывая невыносимое давление. Внезапно из носа брызнула густая, темная кровь, пачкая подбородок и капая в раковину. Омега схватился за голову, чувствуя, как мир вокруг начинает трещать по швам. ​Нужно успокоиться. Если он не найдет ответ сейчас, его разум просто сгорит в этом безумии. Горячая вода смывала не только ошметки тины и лесной грязи, но и последние остатки здравого смысла. Омега стоял под струями, зажмурившись до цветных пятен перед глазами, боясь открыть их и снова увидеть реальность, которая дала трещину. ​Когда пар в ванной немного рассеялся, Омега медленно подошел к запотевшему зеркалу и провел по нему ладонью. На него смотрело... существо. Прекрасное и пугающее в своей новизне. ​Это не было просто превращением — это была полная перестройка. Кожа казалась тоньше, белее, почти прозрачной на запястьях, где теперь отчетливо виднелись синие ниточки вен. Плечи стали уже, исчезла та привычная тяжесть мышечного корсета, которая давала чувство неуязвимости. Вместо этого — мягкие изгибы, непривычная легкость в каждом движении и волосы. Длинные, влажные пряди липли к лицу, заставляя Омегу брезгливо отпрянуть. ​Он коснулся своей груди, и по телу пробежала волна странного, пугающего электричества. Это было его тело, он чувствовал каждое прикосновение, но разум кричал, что это наглая, подлая ложь. Как хищник, запертый в клетке из шелка, Омега рассматривал свои новые черты. Глаза остались прежними — холодными, пронзительными, но теперь они смотрели из-под густых ресниц, придавая взгляду опасную, гипнотическую глубину. ​— Бред. Это просто бред, — прошептал он, и звук собственного голоса — мягкого, грудного, лишенного привычной хрипотцы — ударил в уши сильнее, чем плеск воды в ручье. ​Накинув махровый халат, который теперь висел на нем мешком, Омега вышел из ванной. ​В комнате пахло старым деревом и тревогой. Рома и Бяша сидели на кровати, как два истукана. При виде вошедшего «Омеги» Рома непроизвольно дернулся, а Бяша уставился в пол, яростно теребя край своей куртки. ​Омега сел за стол, привычно скрестив ноги, но халат предательски распахнулся, обнажая колено, и он поспешно запахнулся плотнее. Чужое тело требовало иного контроля. ​— И что будем делать? — Омега задал вопрос в лоб, глядя на парней. — Мать назвала меня Олесей. Она даже бровью не повела. Для неё я всегда была... такой. ​Рома потер переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Его наглый вид сменился сосредоточенностью человека, столкнувшегося с чем-то, что нельзя избить кулаками. — Слушай, — начал он, — есть у меня теория. Кажется, эта херня... она не просто тебя поменяла. Она переписала мозги всем остальным. Весь мир теперь уверен, что ты всегда была девчонкой. Понимаешь? Для твоей матери, для учителей, для всего этого гребаного поселка ты — Олеся. ​— И это проблема, на, — подал голос Бяша. — Если мы начнем орать, что ты парень, нас в дурку упекут раньше, чем мы до школы дойдем. ​Омега задумчиво постучал пальцами по столу. Мысли ворочались тяжело, словно в вязком киселе. — Согласен. Значит, план такой: пока не разберемся, играем по правилам этого мира. Я составлю список. Что можно, чего нельзя, как не спалиться. Эта дрянь быстро не решится. Нужно привыкать к новой... роли. ​— Может, еще раз в ручей? — с надеждой спросил Рома. — Ну, типа, клин клином? ​— Чтобы я там и сдохла от воспаления легких? — Омега зло зыркнул на него. — Меня и так колотит, а легкие горят, будто я углей наглотался. Нет. Второй раз я в этот лед не полезу, пока не буду уверен. ​Парни засобирались домой. Атмосфера была слишком давящей даже для них. Омега чувствовал, как силы покидают его. Раньше он мог не спать сутками, тренироваться до изнеможения и сохранять ясность ума, но сейчас... сейчас веки налились свинцом. Это новое тело было более хрупким, более требовательным к отдыху. ​— Идите, — бросил он, уже не глядя на друзей. — Мне нужно... подумать. ​— Бывай, Олеся... тьфу, Омега, — Рома замялся в дверях. — Мы завтра зайдем. Ты это... держись там. ​Когда дверь за ними закрылась, Омега на негнущихся ногах дошел до кровати. Он рухнул на подушку, даже не снимая халата. В голове пульсировала фраза, которую он сам себе придумал как мантру: ​      Любить, держать, не отпускать,       И в тишине вдвоем сгорать. ​Это было про него и Катю. Что теперь будет с Катей? Как она отреагирует на «Олесю»? Мысли путались, превращаясь в бесформенные тени. Нос снова предательски зачесался, и на наволочке расплылось крохотное алое пятно. ​«Это просто сон, — засыпая, думал он. — Самый длинный и детальный кошмар в моей жизни. Утром я проснусь, почувствую свою тяжелую руку, услышу свой голос... Утром всё вернется». ​Сон навалился внезапно, тяжелый и темный, как вода под старым мостом.