Лес, который не возвращает

      Если верить календарю, был день, и если верить солнцу — тоже, хотя оно существовало где-то над деревьями, выполняя свои обязанности без особого энтузиазма. Свет пробивался сквозь кроны тонкими, разорванными полосами и тут же терялся, словно не хотел брать на себя ответственность за то, что освещает.       Лес не был тёмным — он был равнодушным, а Уэнсдей Аддамс давно знала, что равнодушие опаснее враждебности, потому что враждебность хотя бы честна и предупреждает, тогда как равнодушие позволяет тебе войти без сопротивления и только потом решает, выйдешь ли ты обратно, иногда — уже без имени.       Под ногами почва проминалась слишком легко, как будто здесь часто ходили, бежали или останавливались не по своей воле, а воздух был насыщен запахами мха, влажной древесины и воды, сквозь которые пробивалась металлическая нота, слишком слабая для случайности. Кровь, даже старая, всегда оставляет подпись — она может побледнеть, но никогда не исчезает полностью.       Уэнсдей шла первой, а Фестер держался позади не потому, что не хотел быть рядом, а потому что понимал: если впереди ждёт что-то неприятное, она предпочтёт встретить это первой. Уэнсдей не любила сюрпризы, особенно те, которые подтверждают её правоту.       Это был не первый лес и не первая попытка, а за последние недели они сменили слишком много мест, чтобы наделять их индивидуальностью. Мотели отличались только степенью чистоты ковров, палатки — количеством насекомых, а заброшенные лесничества — уровнем сквозняков, и всё остальное слилось в одно длинное, утомительное «почти»: почти нашли, почти поняли, почти успели.       Уэнсдей остановилась резко, так внезапно, что Фестер едва не налетел на неё, но она ничего не сказала, потому что в этом не было необходимости.       На коре старого дерева виднелись следы когтей, неглубокие, но яростные, и они шли неровно, срываясь, как если бы тот, кто их оставил, не атаковал, а отступал — в панике, в боли, слишком быстро, чтобы контролировать силу.       Чуть ниже темнело пятно крови, старой и подсохшей, но всё ещё читаемой, и Уэнсдей автоматически отметила оттенок и форму, потому что некоторые люди читают книги, а она читала повреждения.       Фестер присел рядом, внимательно осматривая землю, не шутя и не пытаясь разрядить обстановку, и это было тревожнее любых слов.       Рядом с пятном застрял клочок шерсти, светлый, почти белый и вырванный неаккуратно, что означало либо резкую боль, либо отчаянное сопротивление.

Энид.

      Имя не вызвало всплеска эмоций, потому что Уэнсдей не позволяла себе этого: эмоции мешали анализу, а анализ был единственным, что у неё всё ещё работало стабильно. Вместо чувств она зафиксировала факт — если Энид была здесь, значит, они снова пришли после.       Чуть дальше, в траве, лежал обрывок ленты, когда-то бывший частью одежды, и материал был разорван неровно, словно тот, кто хватал, не рассчитывал силу, а следы когтей тянулись к ручью и исчезали там, где вода начинала стирать всё лишнее.       Лес не уничтожал следы, он редактировал их с холодной аккуратностью, оставляя ровно столько, сколько считал допустимым для тех, кто всё ещё надеялся что-то понять.       Уэнсдей не достала блокнот, потому что давно перестала писать: повторяющиеся записи начинали выглядеть как издёвка, а память, в отличие от бумаги, не требовала надежды.       Она протянула руку и коснулась коры там, где была кровь, зная, что раньше этого хватало.       Дар всегда приходил без предупреждения, как плохие новости или семейные ужины, и был резким, навязчивым и совершенно не заботился о её физическом состоянии, показывая сцены прошлого, обрывки будущего и направления, которые складывались в путь. Иногда ответы были отвратительными, но они существовали.       Теперь дар не пришёл.       Боль ударила сразу, будто кто-то внутри неё дёрнул за рычаг и получил отказ, глаза обожгло, зрение потемнело, и Уэнсдей стиснула зубы, потому что кричать означало признать боль, а это было бы излишним.       Чёрные слёзы стекли по щекам и упали на землю, но за ними не последовало ни образа, ни вспышки, ни даже лжи, за которую можно было бы зацепиться.       Это был не первый сбой дара, но впервые он отказался полностью, не оставив даже иллюзии ответа, будто решил, что дальнейшее участие в поисках излишне.       Уэнсдей выпрямилась слишком резко, мир на мгновение качнулся, но она устояла, потому что телесные слабости были временными, а потеря направления — нет. Фестер смотрел на неё внимательно, без привычной эксцентричности, и это отсутствие лишних жестов настораживало куда сильнее, чем любые его шутки.       — Мы ходим кругами, — сказал он наконец спокойно, будто называл диагноз, а не констатировал тупик.       Уэнсдей не ответила.       Фестер помолчал, давая словам осесть, и добавил уже тише, без попытки смягчить смысл:       — Я не говорю, что мы зря здесь. Я говорю, что-либо Энид уходит сама… либо кто-то очень аккуратно ведёт её так, чтобы мы всегда приходили после.       Уэнсдей сжала челюсть, потому что Энид никогда не уходила тихо и всегда оставляла за собой слишком много себя — запахи, звуки, эмоции, — а если теперь за ней остаются только обрывки, значит, кто-то действительно старательно убирает лишнее.       Это было хуже, чем просто потеря.       Уэнсдей сделала несколько шагов вперёд и снова остановилась, увидев на ветке охотничий колокольчик — маленький, аккуратный и явно не предназначенный ни для зверей, ни для туристов.       Под ним была прикреплена записка, аккуратно сложенная, без спешки, как жест человека, который уверен, что его поймут.       Развернув бумагу, Уэнсдей прочла: «АЛЬФА БЕЖИТ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ ЗАБУДЕТ СВОЕ ИМЯ», и сразу поняла, что почерк был ровным, спокойным и не угрожающим, а само сообщение не имело ничего общего ни с охотниками, ни со случайными наблюдателями, ни с попыткой напугать.       Кто-то знал, что Энид — Альфа, кто-то понимал, что это значит, и кто-то считал, что имеет право вмешиваться.       — Тогда он уверен, что мы дойдём, — сказала Уэнсдей, глядя на колокольчик, а не на Фестера.       Ночью Уэнсдей проснулась не от сна, а от ощущения, будто воздух внезапно стал неподходящим для дыхания, и она резко села на кровати, делая глубокие вдохи, пока комната мотеля не перестала давить на грудь. Голова всё ещё гудела, потому что дар не отпустил полностью, а лишь затаился.       Окно было приоткрыто, и на подоконнике лежала белая роза, лепестки которой покрывала дорожная пыль, словно цветок проделал долгий путь.       Ни шума, ни следов взлома, ни объяснений не было.       Фестер позже поклялся, что дверь была заперта, и Уэнсдей ему верила. Она смотрела на розу, не прикасаясь к ней, потому что белый цвет был вызывающе неуместен — слишком чистый для этого пути и слишком личный для случайности.       Лес не возвращал тех, кого забирал, но теперь он перестал молчать, и Уэнсдей не собиралась делать вид, что не слышит его, даже если продолжение этого разговора обещало быть куда опаснее предыдущего молчания. https://drive.google.com/file/d/1K5m2qZfNp2wpeuefFVZL3y5nhipZI6zx/view?usp=sharing