Часть 2

Я проснулась не сразу. Сначала было ощущение, будто меня кто-то держит — не руками, а вниманием. Тело ещё лежало в тяжёлом, липком сне, а сознание уже царапалось вверх, путаясь, не понимая, где оно. Грудь сдавило, как перед рывком, и я резко вдохнула. Спина выпрямилась сама — неожиданно, слишком резко. Я даже охнула, потому что мышцы отозвались болью, будто я долго лежала в неудобной позе. Глаза распахнулись широко, почти болезненно, и первое мгновение я не могла сфокусироваться: потолок плыл, линии дрожали. — Что?.. — вырвалось у меня. — Что такое-то, а?.. Голос прозвучал глупо, растерянно, как у человека, которого разбудили среди чужой жизни. Я сидела на кровати, опираясь ладонями о матрас, чувствуя, как под пальцами смята простыня. Сердце билось быстро, неровно, и каждый удар отдавался в ушах. — Что это был за сон такой… — сказала я уже тише, будто боялась, что он услышит и вернётся. Я провела рукой по волосам — они были спутаны, влажные у корней. Лоб холодный. Щёки горячие. Тело жило своей отдельной, странной жизнью, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы просто посидеть, дыша, убеждая себя: ты здесь. Когда я попыталась встать, ноги сначала не приняли решение. Я опустила ступни на пол — холод мгновенно поднялся вверх, пробежал по коже, заставил вздрогнуть. Колени подогнулись, и я схватилась за край кровати, чтобы не потерять равновесие. — Спокойно… — прошептала я, скорее телу, чем себе. Я выпрямилась медленно, осторожно, будто вставала после болезни. Спина тянула, поясница ныла, в голове всё ещё стоял лёгкий звон. Я сделала шаг — неуверенный, как первый шаг по льду. Потом ещё один. Ноги шли, но неохотно, словно не доверяли полу. В коридоре полы заскрипели — протяжно, знакомо. Этот звук был почти родным. Я всегда знала, где именно он скрипнет, и сейчас это знание вдруг показалось важным, как доказательство того, что мир на месте. Справа тикали часы. Громко. Настойчиво. Каждая секунда отделялась от другой чётким щелчком, и я поймала себя на том, что считаю их, будто боялась, что они внезапно остановятся. Слева была кухня. Я пошла туда быстрее, чем собиралась, почти торопясь, как будто должна была убедиться: всё стоит там, где должно. Я вошла и огляделась — взглядом, резким, проверяющим. Стол. Стул. Окно. Чашка у раковины. Всё на месте. — Боже… мне срочно надо проснуться, — сказала я и сама удивилась, насколько это прозвучало серьёзно. Я налила воды. Струя попала в чашку неровно, немного пролилась на стол, и я не вытерла — просто смотрела. Взяла чашку, обхватив её ладонями, как что-то хрупкое, и подошла к окну. Одной рукой держала воду, другой нащупала край занавески и медленно отодвинула её. Улица была обычной. Слишком обычной. Машины ехали. Люди шли. Серое небо висело ровно, без намёка на чудеса. Я сделала глоток воды — холодный, чистый, настоящий. Он немного отрезвил, но не успокоил. — На улице как обычно… — сказала я, будто делала вывод. Я стояла, глядя вперёд, и мысли путались, цеплялись одна за другую. И вдруг, без предупреждения, всплыло сказанное не мной — тихое, чужое, слишком ясное. Будет новый день. Я замерла. Чашка остановилась на полпути к губам. — Подождите-ка… — прошептала я. — Она сказала… будет новый день. Я смотрела в окно и ловила себя на том, что слишком внимательно слежу за обычными вещами — за тем, как человек на остановке поправляет шарф, как машина медленно поворачивает за угол, как ветер сдвигает сухие листья вдоль бордюра. Будто проверяла реальность на прочность: не треснет ли, не исчезнет ли снова. Я сделала ещё один глоток и поставила стакан на подоконник. Стекло тихо звякнуло. Я не сразу убрала руку — пальцы остались лежать на холодной поверхности и начали негромко, почти машинально постукивать. Раз. Пауза. Два. Медленно, не в ритм. Я о чём-то думала, но мысль всё время ускользала, оставляя только ощущение внутреннего шороха. И вдруг вспомнила. Марина говорила это спокойно, между делом, почти невзначай: сегодня она не сможет заехать. Много дел. Но если я буду недалеко — не могла бы я забрать для неё книгу в библиотеке. Я тогда кивнула, не вникая, а сейчас эта просьба всплыла неожиданно чётко. — Нет… — сказала я вслух. — Сначала поем. Потом в библиотеку. Слова прозвучали уверенно, как маленький план, за который можно ухватиться. Я отвернулась от окна и прошла к плите. Достала сковороду — она скрипнула о стеклокерамику, будто нехотя просыпаясь. Я открыла холодильник: свет внутри был резким, белым. Я долго смотрела на полки, не выбирая, а просто привыкая к мысли, что сейчас нужно что-то делать руками. Я достала яйца, кусочек сыра, вчерашний хлеб. Масло из морозилки было твёрдым — я положила его на край стола, чтобы подтаял. Налила немного воды в чайник, включила его, и он сразу зашумел — живо, уверенно, как будто знал своё дело лучше меня. Я разбила яйца — аккуратно, стараясь не торопиться. Скорлупа треснула с сухим щелчком, желток остался целым. Я взяла вилку и начала взбивать, медленно, наблюдая, как цвет становится равномерным, тёплым. Добавила щепотку соли — слишком много, потом чуть пожалела, но не стала исправлять. Сковорода нагрелась, масло растеклось тонкой плёнкой, зашипело тихо, почти ласково. Я вылила яйца, звук был ровным, спокойным. Запах сразу наполнил кухню — простой, домашний. Я стояла, опираясь бедром о стол, и смотрела, как края начинают схватываться, как поверхность медленно меняется. Я нарезала сыр — неровно, толстыми ломтиками — и бросила сверху. Он начал плавиться, тянуться, становиться мягким. Я перевернула омлет, неуклюже, немного порвав край, но меня это не расстроило. Сейчас не было задачи сделать красиво. Только — сделать. Я положила хлеб в тостер и слушала, как он щёлкает внутри, поджариваясь. Когда он выскочил, я вздрогнула, но тут же тихо усмехнулась. Я села за стол. Тарелка была тёплой. Я ела медленно, маленькими кусочками, чувствуя вкус, жуя тщательно, как будто боялась, что если потороплюсь, снова потеряю связь с телом. Омлет был чуть солоноват, хлеб хрустел, сыр тянулся. Я пила воду между укусами и впервые за утро заметила: дыхание стало ровнее. Мысли — тише. Не ушли, но перестали толкаться. — Интересно, что за книга… — подумала я. — И зачем она ей. Я доела, отодвинула тарелку и на мгновение задержалась за столом, прислушиваясь к себе. Внутри всё ещё было неспокойно, но уже не рассыпалось. Я осталась сидеть за столом дольше, чем нужно. Тарелка была пуста, но я не убирала её, словно этот простой факт — что еда закончилась — требовал осмысления. Пальцы лежали на краю стола, я чувствовала подушечками их шероховатость, мелкие царапины, следы времени. Дом всегда говорит с тобой, если не торопиться. Мысли текли медленно, не складываясь в чёткие фразы, а скорее в ощущения. Я ловила их, как ловят слабый сигнал — наклоняясь внутренне, прислушиваясь. Всё произошедшее за утро не исчезло, не рассеялось, но будто отступило на шаг, позволив мне дышать. Это было похоже на боль, которая не уходит, но перестаёт кричать и просто присутствует. Я встала, собрала посуду. Движения были размеренными, почти аккуратными — я следила за каждым, словно училась заново быть в теле. Вода в раковине зашумела, тёплая, обволакивающая. Я мыла тарелку медленно, проводя губкой по кругу, наблюдая, как исчезают следы еды, как поверхность становится чистой и глянцевой. В этом было что-то успокаивающее: грязь уходит, порядок возвращается. Пусть даже только здесь, на маленьком участке мира. Я вытерла руки полотенцем и машинально пригладила волосы. В отражении кухонного окна — слабом, двойном — я выглядела собраннее, чем чувствовала себя внутри. Лицо было всё ещё бледным, глаза — внимательными, слишком внимательными, будто я всё время ждала, что что-то снова проявится: знак, движение, сбой. «Библиотека», — подумала я, и это слово прозвучало почти торжественно. В нём было что-то надёжное. Тишина. Полки. Бумага. Места, где время не пугает, потому что хранится в страницах и никого не преследует. Я пошла в комнату, переодеться. Открыла шкаф и снова на мгновение застыла, глядя на ряды одежды, как на варианты себя. Взяла простое пальто, тёплое, привычное, не требующее решений. Натянула джинсы, свитер. Каждое движение сопровождалось внутренним комментарием — не тревожным, скорее наблюдательным: вот рукав, вот пуговица, вот ткань касается кожи. Я словно фиксировала доказательства собственного существования. Обуваясь, я вспомнила Марину — её голос, уверенный и живой, то, как она всегда умела говорить «между делом» о важных вещах. Зачем ей эта книга? Она редко просила о подобном. Мысль зацепилась и потянулась дальше, вызывая лёгкое, почти детское любопытство. Книги редко бывают случайными. Особенно если их просят забрать. Я взяла сумку, проверила карманы — ключи, телефон. Всё на месте. Перед выходом задержалась у двери, положив ладонь на холодную поверхность. Это была не пауза страха, скорее привычка — короткий вдох перед движением наружу. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь: не к звукам, а к тишине внутри. Она была не пустой, а собранной, как комната после уборки. Я вышла. Подъезд встретил меня знакомым полумраком и запахом пыли. Полы снова тихо скрипнули под ногами, и я отметила это почти с благодарностью. Мир продолжал быть последовательным. Лестница вела вниз, шаг за шагом, и каждый шаг был моим выбором — пусть маленьким, но осознанным. По дороге я думала о странной вещи: если что-то и было сном, оно оставило после себя слишком много следов. Мысли стали острее, внимание — цепче. Будто внутри меня кто-то аккуратно разложил предметы по местам, не спрашивая разрешения. И от этого было не по себе, но и… яснее. «Ничего», — сказала я себе мысленно. — «Просто день. Просто дорога. Просто книга». Но где-то глубоко я знала: когда берёшь книгу, ты редко берёшь только бумагу. Ты берёшь чужой голос. Чужую мысль. А иногда — ответ, о котором ещё не успела задать вопрос. Парочки шли навстречу, держась за руки, наклоняясь друг к другу, смеясь слишком легко, слишком уверенно. Кто-то шёл, прижавшись плечами, кто-то останавливался, чтобы что-то показать в телефоне, и в этих жестах было столько простоты, что внутри что-то неприятно сжималось. Вот так, значит, — подумала я. — Вот так у людей бывает. Я отвела взгляд, но мысли не отставали. В голове крутилась странная смесь раздражения и усталости, будто я смотрела на чужую жизнь через стекло — близко, но не внутри. Я шла дальше, чувствуя, как шаги становятся ровнее, увереннее, словно тело знало дорогу лучше, чем я сама. Библиотека встретила меня тишиной. Не той уютной, книжной тишиной, а почти пустой. Я остановилась у входа и огляделась: ни людей, ни шёпота, ни шагов. — Ну конечно, — пробормотала я себе под нос. — Кто в наше время вообще читает книги… смешно. Пространство было большим, даже слишком. Высокие потолки, длинные ряды полок, уходящие куда-то вдаль. Я пошла между ними медленно, но уверенно, позволяя взгляду скользить по корешкам. Названия мелькали одно за другим, сливались в сплошную линию слов. Здесь пахло бумагой и чем-то старым, устойчивым, будто временем, которое не спешит. Я остановилась между двумя высокими стеллажами. Полки тянулись от пола до самого потолка, и мне пришлось слегка задрать голову. — А какую книгу-то ей надо?.. — тихо спросила я сама у себя. Через секунду раздражённо выдохнула: — Вот чёрт… и как я вообще должна это узнать? Ответ пришёл неожиданно. Телефон завибрировал в левом кармане. Звук показался слишком громким в этой тишине. Я достала его и посмотрела на экран — Марина. — Ну наконец-то, — сказала я, принимая звонок. Мы поговорили недолго. Она объяснила, сбивчиво, как всегда, добавляя лишние детали, а потом наконец назвала название. — «Дьявол добреет со мной», — повторила я, нахмурившись. И тут же усмехнулась: — Что за тупая книга такая… Я сбросила звонок и двинулась дальше, вдоль полок, внимательно читая корешки, иногда останавливаясь, иногда возвращаясь назад. Прошло минут пять, прежде чем взгляд зацепился за знакомые слова. Она была наверху. Самая верхняя полка, почти под потолком. Я встала на носки, вытянула руку, кончиками пальцев коснулась корешка. Книга уже почти поддалась, когда вдруг чья-то рука сзади спокойно, без суеты, забрала её раньше меня. Я резко обернулась. Передо мной стоял парень. Высокий. Холодный. Красивый — не нарочито, а так, будто это его естественное состояние. Телосложение спортивное, собранное. На нём был мужской плащ, свободные чёрные джинсы и мягкий чёрный свитер. Он выглядел так, словно здесь ему место больше, чем мне. Глаза — светлого шоколада. Взгляд прямой, тяжёлый. Нос маленький, острый. Губы пухлые, сжатые в ровную линию. — Мужчина, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, — это моя книга. Он посмотрел на меня так, будто хотел убить взглядом. Ни тени улыбки, ни намёка на мягкость. И спокойно, грубо, совершенно серьёзно сказал: — Ну и где тут написано, что она твоя? Он держал книгу легко, будто она весила меньше воздуха, и не спешил убирать руку. Между нами повисла пауза — плотная, звенящая. В библиотеке было так тихо, что я слышала собственное дыхание и далёкое, почти нервное тиканье часов где-то за стеной. — Я первая до неё дотянулась, — сказала я медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Этого достаточно. Он прищурился. Взгляд стал уже, холоднее, словно он не просто смотрел — он проверял. Меня, моё присутствие, сам факт того, что я стою здесь. — Нет, — ответил он после короткой паузы. — Недостаточно. Я нахмурилась, собираясь что-то возразить, но он заговорил раньше. Голос был низкий, спокойный, и от этого почему-то ещё более неприятный. — Как ты сюда вошла? Я растерялась на долю секунды. — В смысле — как? Через дверь, — сказала я, машинально указав в сторону входа. Он не отвёл взгляда. — Я забронировал библиотеку, — продолжил он. — Целиком. Сегодня. Здесь не должно быть никого, кроме меня. Слова легли между нами тяжёлым грузом. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страх, нет, скорее странное ощущение нереальности, будто сцена слегка съехала со своего места. — Вы… что сделали? — переспросила я. — Забронировал, — повторил он, чуть медленнее, словно говорил с человеком, который плохо понимает. — Официально. Сюда никто не мог войти. Я усмехнулась, но смех вышел сухим. — Ну, как видите, — сказала я, — смогла. Сделала паузу и добавила: — И, честно говоря, если это шутка, то она не очень смешная. Он слегка наклонил голову, разглядывая меня так, будто я была задачей без очевидного решения. — Ты не похожа на человека, который шутит, — сказал он. Потом перевёл взгляд на дверь, затем снова на меня. — И не похожа на человека, который должен был здесь оказаться. Мне захотелось возмутиться, сказать что-нибудь резкое, поставить его на место. Но вместо этого я неожиданно для себя спросила: — А вы? Я сделала шаг ближе, почти не заметив этого. — Вы похожи на того, кто имеет право выгонять людей из общественных библиотек? Его губы дёрнулись — не в улыбке, нет, скорее в чём-то похожем на тень эмоции. Книга всё ещё была у него в руке. — Эта книга тебе зачем? — вдруг спросил он. Вопрос прозвучал резко, не по теме, будто он сознательно сбивал меня с мыслей. — Не вам решать, — ответила я. — Но если хотите знать — я пришла за ней не для себя. — Тем более, — сказал он. — Значит, она точно не твоя. Я глубоко вдохнула. Внутри медленно поднималось странное чувство — смесь злости, любопытства и чего-то ещё, необъяснимого, будто сама ситуация тянула меня глубже, чем следовало. — Послушайте, — сказала я тише. — Либо вы отдаёте мне книгу, либо объясняете, почему ведёте себя так, будто я вам приснилась. Он сделал шаг ко мне. Теперь между нами было слишком мало воздуха. — Потому что, — произнёс он негромко, — ты и не должна была здесь быть. И от этих слов библиотека вдруг показалась ещё больше, ещё пустее, будто всё пространство сжалось до нас двоих — и книги в его руке. Он сказал это так тихо, что слова не отозвались эхом — они просто легли мне под кожу. — Не должна… — повторила я, почти шёпотом, будто пробуя фразу на вкус. — Вы сейчас серьёзно? Я нервно усмехнулась, отвела взгляд, но почти сразу вернула его обратно — он всё ещё стоял слишком близко, слишком спокойно, будто весь этот разговор был для него давно знакомым сценарием. — Это библиотека, — сказала я, больше себе, чем ему. — Не закрытый храм, не чей-то сон. Я зашла, потому что дверь была открыта. — Двери открываются не сами, — ответил он. Он наконец убрал книгу за спину, словно прятал её от меня, и этот жест почему-то задел сильнее, чем его слова. Я почувствовала укол раздражения — живого, настоящего. — Вы странный, — выдохнула я. — И слишком уверенный для человека, который просто читает. — Я здесь не читаю, — сказал он. — Я наблюдаю. От этого слова внутри что-то неприятно сжалось. Я сделала шаг назад, но полка за спиной упёрлась в лопатки. Запах старой бумаги, дерева и чего-то ещё — холодного, почти металлического — стал ощутимее. — Тогда наблюдайте дальше, — бросила я. — А книгу верните. Он медленно наклонился, почти на мой уровень. Его глаза — тот самый тёплый, обманчивый шоколад — смотрели внимательно, слишком глубоко. — Ты уверена, что хочешь именно эту книгу? — Да, — ответила я без колебаний. — Хотя название идиотское. Это было ошибкой. Уголок его губ приподнялся. Не улыбка — насмешка. — Люди часто так говорят, — произнёс он. — Перед тем как попросить. — Попросить?.. — я нахмурилась. — Я ничего у вас не прошу. — Пока что, — спокойно сказал он. И вдруг… что-то изменилось. Не резко. Не зримо. Просто тишина стала слишком тишиной. Тиканье часов исчезло. Воздух будто застыл, стал плотнее. Я моргнула — и поняла, что пылинки в солнечном луче не падают. Они висели, как замороженные. — Что за… — я не договорила. Он выпрямился и сделал шаг в сторону, и только теперь я заметила: в дальнем проходе, между стеллажами, стояла она. Та самая девочка. Та же короткая тёмная куртка, те же спокойные глаза, слишком взрослые для пятнадцати лет. Она смотрела не на меня — на него. — Ты опять пугаешь людей, — сказала она раздражённо. — Я же просила. — Она сама пришла, — ответил он без эмоций. — И взяла мою книгу. — Она не должна помнить, — девочка перевела взгляд на меня, и от этого взгляда у меня перехватило дыхание. — Ещё не время. — Я всё вижу и всё слышу! — вырвалось у меня. — Вы вообще понимаете, насколько это ненормально?! Он посмотрел на девочку, потом снова на меня. Его лицо стало серьёзным, почти тяжёлым. — Вот именно поэтому, — сказал он, — ты мне и не нравишься. — Отлично, — нервно рассмеялась я. — Взаимно. Девочка вздохнула, подошла ближе и щёлкнула пальцами. Я почувствовала резкий укол в висках — будто кто-то дотронулся до самой мысли. — Слушай внимательно, — сказала она мне. — Он исполняет желания. Сделала паузу. — Плохие. Я резко перевела взгляд на него. — Что?.. — Зависть, злость, месть, — продолжила она спокойно. — Всё, что люди боятся признать. Он даёт им это. И всегда берёт плату. — Хватит, — холодно сказал он. — Ты говоришь лишнее. Она пожала плечами. — Всё равно она забудет половину. Как обычно. Я шагнула вперёд, сердце билось где-то в горле. — А если я не хочу забывать? — спросила я. — А если я вообще ничего у него не хочу? Он посмотрел на меня долго. Впервые — не как на ошибку, а как на нечто новое. — Тогда ты здесь зря, — сказал он тихо. — Потому что все люди чего-то хотят. Я открыла рот, чтобы ответить — и в этот момент время сорвалось с места. Тиканье часов ударило по ушам. Пыль снова упала. Свет дрогнул. Я стояла в библиотеке одна. Книга лежала у меня в руках. А внутри, глубоко-глубоко, осталось ощущение — будто кто-то уже знает моё самое тёмное желание....