Зеркало для семейных ценностей

Их союз перестал быть новостью. Для одних — скандальной, для других — удивительной, для ближнего круга — просто фактом. И, как со всяким устоявшимся фактом, к нему стали применяться обычные, бытовые мерки. Инициатором стал, как ни странно, Рон. Не в смысле прямого вопроса, а своим поведением. На очередных выходных в доме у моря, наблюдая, как его близнецы, Хьюго и Роза, с визгом носились от прибоя к дому, он обернулся к Снейпу, мирно наблюдавшшему за этим хаосом с чашкой чая в руках. — Никогда не думал, что скажу это, но… у тебя терпения больше, чем у меня, — буркнул Рон, сгребая с головы мокрый песок, которым его только что «осыпали». — Я бы уже десять раз взвыл. А ты как статуя. Снейп поднял бровь. — Шум и беспорядок — предсказуемые побочные эффекты незрелой нервной системы. Раздражают, но не несут угрозы. В отличие от тишины, которая часто предшествует реальной опасности. Рон задумался на секунду, потом хмыкнул: — Знаешь, это… на удивление логично. Позже, когда дети устали и уснули в грудах подушек в гостиной, а взрослые собрались на кухне, разговор зашёл о будущем. Джинни, укачивая на руках младшую Лили, посмотрела на Гермиону, которая помогала Падме резать фрукты для пирога. — Гермиона, а вы с Северусом не думали о… ну, о расширении штата? — спросила она с улыбкой, явно намекая. — У вас тут такой большой дом, места много. И, кажется, кто-то уже прошёл все проверки на терпение. Воздух в кухне на секунду застыл. Гермиона замерла с ножом в руке. Она чувствовала, как взгляд Снейпа мягко скользнул по ней, оценивая её реакцию. Все вокруг воспринимали это как естественный следующий шаг. У них стабильные отношения, им за тридцать, дом, карьера. Логично. Обыкновенно. — Мы… не торопимся, — наконец выдохнула Гермиона, слишком бодро принявшись резать яблоко. — А чего ждать-то? — вступила Ханна, всегда практичная. — Вы оба здоровы, умны, обеспечены. Идеальные гены. Миру нужны маленькие гении-слизеринцы или отчаянные гриффиндорки. Все засмеялись, кроме Гермионы. Она улыбнулась, но улыбка была натянутой. Она почувствовала знакомый, холодный ком страха под ложечкой. Этот разговор был для них обычным, бытовым. Для неё — минным полем. Позже, когда гости разъехались и в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом прибоя, Гермиона стояла у раковины, бесцельно протирая уже сухую тарелку. Снейп подошел сзади, забрал у неё тарелку и поставил на место. — Вопрос Джинни тебя взволновал, — констатировал он. Не вопрос. Констатация. Она обернулась, прислонилась к столешнице. — Они все считают это таким… простым. Как будто стоит только захотеть. — А для тебя это не просто? — спросил он спокойно, облокачиваясь о дверной косяк. Его поза была расслабленной, но взгляд — сосредоточенным, аналитическим. Она закрыла глаза. — С Роном мы пытались. Года два. Ничего не получалось. Мы прошли всех целителей, все обследования. Мы были абсолютно здоровы. Оба. Но… просто не получалось. В конце концов, один очень старый, очень мудрый знахарь из Индии сказал, что иногда бывает «магическая несовместимость на уровне души». Что наши энергии, наши… сущности, не созданы для того, чтобы вместе производить новую жизнь. Это было похоже на приговор. Не медицинский. Кармический. — Она открыла глаза, в них стояли слёзы, которые она не давала себе пролить годами. — Мы развелись не только из-за того, что устали друг от друга. Мы развелись, потому что не смогли дать друг другу того, что хотели больше всего. Семью. И теперь я боюсь, что у нас тоже может быть так. Она не договорила. Снейп слушал, не перебивая. Когда она замолчала, он медленно подошёл, взял её лицо в ладони. Его большие, тонкие пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Гермиона, — сказал он тихо, но чётко. — Я не Рон Уизли. Ты не та девушка, что была замужем за ним. Это новая комбинация переменных. Предполагать тот же результат на основе старого, нерелевантного эксперимента — ненаучно. — Но если не получится? — прошептала она. — Если мы попробуем, и у нас ничего не выйдет, и это начнёт нас разъедать изнутри, как яд? Всё, что у нас есть сейчас… оно так идеально. Так хрупко и так прочно одновременно. Я боюсь это сломать. Он вздохнул, опустил руки, но не отошёл. — Мне тридцать восемь лет, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала не возрастная усталость, а ясное, трезвое осознание времени. — Не по документам. По факту. Десять лет стазиса не подарили мне молодости, они просто украли время. Я не собираюсь жить вечно. И ты — тоже. Он сделал паузу, позволяя ей осмыслить жестокую простоту этого утверждения. — Мир, в котором мы живём, непредсказуем. Завтра на нас может обрушиться новый проклятый артефакт, политический скандал, очередной тёмный волшебник, решивший переписать историю. У нас нет гарантий на «долго и счастливо». У нас есть только «здесь и сейчас». И если в этом «здесь и сейчас» ты хочешь ребёнка… если ты хочешь, чтобы часть тебя и часть меня продолжилась в новом, маленьком, глупом человеческом существе… то откладывать это в долгий ящик — самая большая глупость, на которую мы можем пойти. Он снова поднял руку, осторожно смахнул с её щеки непрошеную слезу. — А если не получится… то не получится. Мы будем жить дальше. Вместе. Потому что мы строили наш союз не на потенциальном потомстве, а на друг друге. Дети — это не цель. Это возможное… продолжение. Бонус. Но не основа. Основа — это ты, и это я. И эту основу случайность биологии сломать не в состоянии. По крайней мере, у меня нет данных, которые указывали бы на это. Он говорил так, как всегда — аналитично, без прикрас, без романтических лозунгов. И в этой сухой, честной констатации фактов Гермиона нашла больше утешения, чем в тысячах сладких обещаний. Она прижалась лбом к его груди, слушая стук его сердца. — А ты? Ты хочешь? — спросила она, почти неслышно. Он задумался. Это был не тот вопрос, на который он мог ответить сразу. — Я никогда не рассматривал отцовство как часть своего будущего, — сказал он наконец, честно. — Слишком много рисков, слишком много ответственности, слишком много… себя, что ли, в другом человеке. Но сейчас, глядя на тебя я могу представить… продолжение нашей с тобой истории в третьем лице. Это кажется… логичным. И, как ни странно, не таким уж пугающим. Он отстранился, посмотрел ей в глаза. — Решение должно быть твоим, Гермиона. Твоё тело, твоя психика понесут основную нагрузку. Я буду обеспечивать поддержку, защиту и, по мере сил, участвовать. Но инициатива и конечный выбор — за тобой. Это было так по-снейповски. Дать ей всю информацию, всю власть, всю ответственность. И в этой абсолютной честности не было равнодушия. Было глубочайшее уважение. Она обняла его, прижалась крепче. — Дай мне подумать. — Конечно, — он поцеловал её в макушку. — У нас есть время. Но не бесконечное. Помни об этом. Они стояли так, в полутьме кухни, под шум океана, и впервые в их идеально выстроенную вселенную вошла не угроза извне, а возможность изнутри. Возможность роста, расширения, риска. И страх перед ней был почти осязаем. Но в его объятиях, под защитой его спокойной, неумолимой логики, этот страх уже не казался всепоглощающим. Он казался… управляемым. Как очередная сложная задача, которую им предстояло решить. Вместе.