Глава 25. Директивы министерства

Конференц-зал корпуса женского здоровья был слишком маленьким для того количества напряжения, которое в нём собралось. Стаканчики с кофе толкались между планшетами и распечатками министерских директив. Жалюзи были наполовину опущены, режа лица присутствующих врачей резкими полосами дневного света . Кондиционер гудел. Никто не говорил, пока не заговорил заведующий Гальперин. — Неонатология остаётся на уровне девяноста процентов заполняемости, — произнёс он ровно, читая с листа. — С настоящего момента — никаких новых поступлений младше двадцати семи недель. Все преждевременные роды ниже этого порога переводятся в другие центры. Доктор Ройи Джейкобсон сидел на четыре места дальше, сложив руки на груди. На лице — безупречное спокойствие, то самое, за которое его обожали пациентки: мягкий, уверенный, идеальный акушер-гинеколог. Внутри же он уже горел. — Переводить куда? — спросил он тем же ровным тоном. — Куда угодно, только не к нам. Доктор Бен-Ами тихо вздохнул. — Мы уже через это проходили, сынок. Министерство непреклонно. Инкубаторов мало, детей много. Ройи перестал писать. — В нашей неонатологии восемь инкубаторов реанимации, шестнадцать — среднего уровня, двадцать — для последующего наблюдения, и десять люлек с мониторингом. Мы не переполнены — мы работаем. У нас в отделении патологии беременности женщины уже на грани родов — минимум двадцать случаев. Вы хотите, чтобы я сказал им рожать на шоссе? — Никому это не нравится, Джейкобсон, — пробурчал доктор Горовиц. — Это логистика. — Логистика? — голос Ройи на мгновение сорвался, но тут же стал твёрдым. — Это дети и их матери. Не груз. Гальперин поднял глаза поверх очков. — Доктор Джейкобсон, вы не первый, кто сталкивается с такой ситуацией. И не последний. Приказы идут из министерства, а не от меня. Рой не моргнул. — Тогда оспорьте их. Бен-Ами потер виски. — Ты молод. Со временем поймёшь — битвы надо выбирать. — Я уже выбрал свои, — тихо, почти опасно мягко сказал Рой. — Каждый раз, когда захожу в родзал. В комнате повисла тишина. Гальперин отложил планшет. — Вы не Бог, Джейкобсон. И я — тоже. Ройи поднялся. — Я знаю. Но каждую смену я работаю на Него. Он вышел, прежде чем кто-то успел ответить.

***

Через несколько минут Ройи оказался у сестринского поста неонатологии. Ряды инкубаторов поблёскивали — хрупкие, светящиеся миры. Он остановился, наблюдая, как медсестра поправляет кислородную линию у ребёнка чуть больше его ладони. Потом выпрямился, развернулся к посту, и лицо снова стало спокойным. Для всех, кто видел его в коридоре, доктор Ройи Джейкобсон снова был тем самым идеальным гинекологом— тёплым, терпеливым, надёжным. Только внутри огонь продолжал тихо тлеть, ожидая следующей битвы.

***

Он так и стоял, засунув руки в карманы халата и смотрел — но ничего не видел. Его отражение в стекле казалось спокойным, только одна деталь выдавала правду — мышца на челюсти раз за разом дёргалась. Позади послышались шаги. Эйтан. Ему не нужно было спрашивать. Он уже знал этот взгляд. — Мне дали директиву, — тихо сказал Ройи. Эйтан кивнул, облокотившись на стену рядом. — Мне тоже. У меня пять недоношенных — от тысячи восьмисот пятидесяти до тысячи девятисот граммов, но ниже двух тысяч. Все стабильны, дышат сами. Гальперин хочет выписать их в течение сорока восьми часов. Голова Ройи резко повернулась. — Они едва вышли из зоны риска. — Я знаю. — Они могут сорваться дома. Эйтан выдохнул. — Может, не все. Может, никто. Может, один. Реанимация не может держать их дальше. Из родзала идут три новых экстренных поступления. Ты сам это знаешь. — Значит, ты отправляешь пятерых ради троих? Голос Ройи был ровным — хирургическая точность, под которой пряталась ярость. — Это математика. — С каких пор мы практикуем математику вместо медицины? — С тех пор, как начали выживать в системе, — сказал Эйтан, не глядя на него. — Нельзя выиграть каждую войну. — Я могу, — ответил Ройи. — А если ты не можешь, я буду воевать и за тебя тоже. На лице Эйтана появилась слабая, усталая улыбка — та самая, старшего брата: ты невозможный, но я всё равно люблю тебя. — Мама говорила то же самое, — тихо сказал он. — Пока не выучила триаж — и не прожила достаточно, чтобы стать Джулией Джейкобсон. — Да, ну а я — не она, — Ройи провёл рукой по виску. — Я не могу просто стоять и смотреть. Голос Эйтана смягчился: — Ройи, послушай. Мы держим их живыми. Это всё, что мы можем. Система не для ангелов. Ройи повернулся к нему. — Тогда давай перестроим систему. Они смотрели друг на друга — одни и те же глаза, одна и та же усталость, одна и та же немая клятва. Вдалеке запищал монитор, медсестра быстро шагнула к инкубатору — жизнь и смерть продолжали спорить за стеклом. Наконец Эйтан вздохнул: — Мне нужно подписать истории болезни. — А мне нужно лгать роженицам, — сказал Ройи. — Аккуратно. — Как всегда. — Ройи поправил халат и вернул на лицо идеальную улыбку — маску. Они пошли по коридору в разные стороны — двое мужчин в одной войне, просто на разных фронтах.

***

Коридор родильного отделения гудел тихой паникой — той, что не кричит, а только дышит. Запах дезинфектанта смешивался с потом, страхом и едва уловимой сладостью новой жизни. Ройи Джейкобсон переходил из палаты в палату с той сдержанной уверенностью, которую со временем обрёл человек, давно понявший: сломаться — значит не помочь никому. В одной руке — история болезни, голос — тихий, осторожный, почти нежный. Внутри он горел заживо. Первая палата. Молодая женщина, двадцать два года. Первая беременность, двадцать шесть недель, слабые схватки уже видны на мониторе. Ройи закрыл за собой штору. — Яэль, — мягко сказал он, — я говорил с заведующим отделением. Нам придётся перевести вас в другую больницу. Её глаза расширились. — Что значит — перевести? Я же не могу ехать! Моему малышу— — Я знаю, — быстро сказал он. — И вы делаете всё правильно. Но наша реанимация новорождённых переполнена. В другой больнице вам смогут дать место. Там готовы и кювезы, и неонатологи. Она вцепилась в его запястье, паника поднималась волной. — А дорога… дорога безопасна? Я слышала… — Безопасна, — нежно солгал он. — В машине будет парамедик, полное наблюдение. Я позвоню заранее и после. Обещаю. Он не добавил того, что знал: путь длинный, схватки могут усилиться, срок пограничный. Он просто улыбнулся — потому что сейчас ей нужна была именно улыбка, а не правда. Когда он вышел, кожа на запястье всё ещё помнила её хватку. Вторая палата. Пациентка старше. Двойня. Один ребёнок меньше другого. Муж рядом с кроватью — бледный, беспомощный. Когда Ройи вошёл, она подняла на него глаза. — Доктор… мне сказали, что нас тоже могут отправить. Это же… это же невозможно. Я не смогу— — Это временно, — тихо сказал он. — Нам важно, чтобы малыши получили правильную помощь. — Но вы и есть «правильная помощь», — прошептала она. — Вы принимали роды у моей сестры. Вы должны были принять и моих детей. Ему нечего было на это ответить. Только та же тихая улыбка. Тот же мягкий кивок. Тот же огонь, выедавший грудь изнутри. Он потянулся проверить ей пульс — лишь бы скрыть, как дрожат его собственные руки. Третья палата. Та, от которой у него сжалось горло. Женщина издалека. Срок — двадцать пять недель Угроза пролапса. Кровотечение снова понемногу начинается. Слишком рискованно везти. Слишком рискованно оставлять. — Доктор Джейкобсон, — почти шёпотом сказала медсестра, чтобы пациентка не услышала. — «Скорая» уже приехала. Он замер на секунду. Потом кивнул. — Скажите, пусть подождут пять минут. Он сел на край её кровати. Её глаза были огромными, тёмными, полными ужаса. Он объяснял медленно, очень тщательно — каждое слово выверенное, клиническое, профессиональное. Внутри он кричал. Когда она протянула к нему руку, он не отстранился. — Вы поедете со мной? — спросила она. Он заставил себя вдохнуть. — Хотел бы. Когда Ройи вышел обратно в коридор, его белый халат был мокрым от пота. Медсёстры посмотрели на него встревоженно. Он им улыбнулся — той же тёплой, безупречной улыбкой доктора Джейкобсона — и пошёл прямиком в санузел. Он закрыл дверь на щеколду. Уперся ладонями в раковину, согнулся — и позволил себе содрогнуться. Грязно выругаться. Один раз. Потом выпрямился, поправил воротник — и вышел. Приехала ещё одна «скорая». У него всё ещё оставались две матери, которых нужно было «успокоить».

***

Отделение интенсивной терапии новорождённых в медицинском центре «Сильверман» дышало, как живой организм — воздух густой от антисептика и кислорода, ровный ритм вентиляторов и мониторов заполнял каждую паузу. Эйтан Джейкобсон стоял у стеклянной стены, отделявшей зону критических кювезов от промежуточной. В какой-то момент он был удивительно похож на брата. Та же тёмная прядь, падающая на лоб. Тот же профиль, та же линия челюсти. Та же неподвижность, которую посторонние принимали за спокойствие. Только те, кто знал их по-настоящему, различали: буря Ройи всегда рвалась наружу, буря Ейтана уходила внутрь — тихая, холодная, клиническая. В руках у него был планшет с пятью именами, выделенными жёлтым. Кандидаты на выписку. Тысяча восемьсот девяносто граммов. Тысяча девятьсот сорок. Самостоятельное дыхание. Технически — «готовы». Фактически — всё ещё хрупкие. Он делал обход, один кювез за другим. Первый кювез. Девочка. Тридцать третья неделя гестации. Стабильные показатели. Её мать, ещё не оправившаяся после кесарева, стояла у кювеза и шептала молитвы. Эйтан улыбнулся — той самой безупречной, мягкой улыбкой педиатра, за которую родители готовы были держаться, как за спасательный круг. — Она крепкая, — тихо сказал он. — Она готова идти домой. Женщина подняла на него глаза — наполовину с облегчением, наполовину с ужасом. — Но… она такая маленькая. — Она вырастет, — ответил он. — Кормление каждые три часа. Обогащённые смеси. В понедельник — ко мне в клинику. Я посмотрю её сам. И он действительно это имел в виду. Когда спустя час она вышла из отделения с крохотным, завернутым чудом на руках, Эйтан стоял и смотрел ей вслед — руки за спиной, лицо спокойное. Он не улыбался. Он просто смотрел, как закрываются автоматические двери. Второй кювез. Близнецы-мальчики. Эйтан сам поправил им назальные канюулы. Они моргнули на свет, меньший неуверенно шевельнулся. Он внес показатели веса. 1940 граммов. 1990 граммов. Он замер на долю секунды, прежде чем нажать «Выписка одобрена». Он не должен был колебаться. Но его палец завис над экраном достаточно долго, чтобы медсестра рядом подняла глаза. — Доктор Джейкобсон? Он нажал. — Оформляйте обоих. Звук подтверждения показался ему чужим и почти непристойным в этой тишине. Третий кювез. Мать слишком юная. Отец слишком бледный. Эйтан снова повторил тот же спокойный, выверенный текст — про стабильность, вес, питание, надежду. Они кивали. Верили. Доверяли. Он дал им всё — кроме правды: что хотел оставить каждого из этих детей здесь ещё хотя бы на неделю; что ненавидел слово «протокол», когда оно означало риск. Но — в отличие от Ройи — он пока не бросался на систему. Он тащил её на плечах. Тихо. Молча. Как крест. Позже, за своим столом, он смотрел на экран. Формы выписки светились на нём, как крошечные надгробия совести. Он подписывал их одну за другой — механично, точно, не позволяя себе думать о лицах, именах, звуках. Когда последняя подпись была поставлена, он медленно выдохнул и закрыл глаза, прижав ладони к вискам. В отражении стеклянной стены его лицо было таким же, как у Ройи — усталым, теневым, до боли знакомым. Со стороны можно было бы сказать: в двух концах одного и того же госпиталя стоят два брата-близнеца — Ройи — в ярости против системы, Эйтан — сдающийся ей, чтобы самому не сломаться. Но правда была проще. Они были одним и тем же человеком, просто разделённым на темпераменты. Каждый нёс половину боли, чтобы второй мог дышать.

***

*Родовая 3* 18:32 К этому часу родильное отделение звучало как море — то прибой, то тишина. Сёстры проходили мягкими шагами. Тележки проезжали почти бесшумно. А в Третьей комнате всё оставалось будто правильно. Только правильно не чувствовалось. Монитор выводил ровные зубцы — идеальная реактивность плода. Схватки участились. Шейка размягчилась и поддавалась. И всё равно — что-то было фальшиво настроено в самой реальности. Ройи вошёл тихо, чтобы не нарушать хрупкое равновесие. Но пациентка уже не смотрела на потолок. Она смотрела сквозь стены. — Миссис Леви, — мягко, очень мягко. — Я здесь. Она повернула голову. Улыбнулась. Не теми улыбками, от которых теплеет. А пустой, усталой, как будто долг наконец-то будет оплачен. — Доктор… — она выдохнула. — Спасибо, что вы добры ко мне. Он почувствовал, как в груди сжалось. Такая фраза никогда не звучит просто так. — Скажите, пожалуйста, — он сел рядом, не по-врачебному близко. — Что именно вы чувствуете? Она моргнула — медленно, словно под водой. — Что я… мешаю ребёнку жить. Что если меня не станет .... будет лучше. Мир сузился. До одной женщины. До одного удара пульса. Монитор продолжал петь свою безмятежную песню. А Ройи уже знал.Это не тревога.Это не усталость. Это — пропасть. — Миссис Леви, — его голос остался тёплым, даже когда внутри всё взревело сиренами, — вы очень важны. Не только как мама. Как человек. Вы — часть его мира. Рядом с вами он дышит. Рядом с вами он живёт. Она покачала головой, и слеза — тихая, без истерики — упала на подушку. — Нет, доктор. Я — ошибка. Он кивнул сестре. Ненавязчиво. Профессионально. Та уже поняла: Психиатрию. Срочно. Не после. Сейчас. Параллельно — снижать окситоцин. Медленно. Аккуратно. Пусть система злится. Пусть главврач потом орёт. Но женщину надо возвращать. — Послушайте меня, — он говорил уже почти шёпотом. — Мы вместе. Вы сейчас не одна мыслите. Рядом — акушерка. Рядом — я. Ваш ребёнок — жив, спокоен, его сердце бьётся ровно. А вот вам больно. И я не дам вам быть в этой боли одной. Хорошо? Она моргнула. И впервые посмотрела на него по-настоящему. Как будто резко вышла из глубины. — Вам… правда не всё равно? Он улыбнулся тихо. — Если бы было всё равно — я бы выбрал бухгалтерию. — Мы не торопимся, — сказал он мягко. — Мы дышим. Мы рядом. Мы держим курс. Монитор продолжал петь. Но теперь это был не обратный отсчёт. Теперь это был выдох.

***

Ор как раз затягивала резинку на хвосте, когда пейджер взвыл, как сирена. Акушерство. Вероятная психиатрическая консультация. Связаться с дежурным. Она взглянула на часы — 18:45. Её смена ещё даже официально не началась.Кофе — наполовину допит. Записи на планшете — открыты. Ну вот, поехали снова. Она тут же перезвонила. — Доктор Давид у телефона. На том конце провода был дежурный психиатр — доктор Райтнер, мужчина лет пятидесяти, который относился к психиатрии так, будто это всего лишь бумажное приложение к терапии. Он устало вздохнул в трубку. — Доктор Давид. Родильное отделение, Третья палата. Пациентка проявляет… нестабильность. Послеродовая тревожность, возможно лёгкая диссоциация. Хотят, чтобы вы посмотрели. — Я? — переспросила Ор, нахмурившись. — Разве не вы должны... — Я вне больницы, — перебил он. — Вы на дежурстве. Справитесь. Если она начнёт кричать или попытается сбежать, или будет создавать проблемы — вызывайте службу безопасности Акушерства. Они к такому привыкли. Щелчок — и связь оборвалась. Ор уставилась на безмолвный телефон, сдерживая желание запустить им в стену. …Привыкли к такому… Словно роды, психоз и послеродовая депрессия — это просто шумная бытовая жалоба. Она медленно выдохнула, досчитала до четырёх и пробормотала: — Женская психика — всё ещё любимая слепая зона больницы. Телефон снова завибрировал. Сообщение от Профессора Джулии Джейкобсон. "Доктор Давид. Мне сообщили о новой психиатрической консультации в родильном отделении. Действуйте по назначению. Наблюдайте внимательно. Доложите мне. И запомните: вы там не для того, чтобы «успокоить» пациентку. Вы там, чтобы диагностировать и защитить её. Это — назначение." Уголки губ Ор дрогнули — лёгкая, тёплая улыбка под сталью. Сообщения Джулии всегда звучали как приказы — но это была самая чистая форма доверия. Другие старшие врачи успокаивали контролем. Дулия — ответственностью. Ор посмотрела на своё отражение в дверях лифта — зелёные глаза собраны, белый халат безупречен. В двадцать три её всё ещё регулярно принимали за студентку. Сегодня — ей было плевать. Она поправила бейдж и тихо прошептала: — Ладно, Профессор. Я вас не подведу. Когда лифт поехал вверх, к родзалу , она успела отправить Эйтану короткое сообщение: «Иду в в родовую. Пациентка Ройи. Возможная психиатрия. Пожелай удачи.» Ответ пришёл мгновенно: «Всегда. Береги себя, Принцесса.» Она невольно улыбнулась — и когда двери раскрылись, шагнула в отделение, где чей-то разум вот-вот начнёт рассыпаться.

***

Родзал жил своим ритмом. Ровные сигналы монитора. Шипение кислорода. Коды между акушерками — схватка, раскрытие, пульс. Ройи стоял у подножия кровати, в перчатках, полностью сосредоточенный. Движения — спокойные, выверенные, почти хирургические. Он делал это тысячи раз. Но не так. Не с ней. Дыхание миссис Леви сбивалось — короткие, поверхностные вдохи. Лоб блестел от пота. Пальцы вцепились в простыню так крепко, что костяшки побелели. Между схватками она лежала совершенно неподвижно, с широко открытыми глазами — глядя не на людей в комнате, а куда-то далеко за её пределы. Ор стояла в стороне — тихая, собранная, настороженная. Каждой клеткой она хотела подойти ближе, коснуться, заземлить её голосом или рукой. Но что-то подсказывало — держи дистанцию. Это безопаснее. Голос Ройи был мягким, спокойным, уверенным: — Отлично, миссис Леви. Полный контроль. Дышите. Вы справляетесь прекрасно. Голос женщины прорезал воздух — тихий, почти напевный: — Он смотрит. Ройи поднял глаза на Ор — молчаливый вопрос. Голос Ор был ровным, твёрдым: — Сконцентрируйтесь, миссис Леви. Вы в безопасности. Здесь только медицинский персонал, хорошо? Женщина быстро заморгала, на лице мелькнуло смятение. — Нет, — прошептала она. — Он в свете. Я вижу его в свете. Ройи посмотрел на потолок — яркие белые лампы, чуть подёргивающиеся от кондиционера. Он заставил голос звучать спокойно: — Это просто лампа, миссис Леви. Мы почти у цели. Тужьтесь, когда я скажу. Но её дыхание уже сбилось — неровное, поверхностное. Ор подошла ближе и начала говорить мягко, ритмично — как говорят с тем, кого возвращают с края. — Оставайтесь со мной, хорошо? Считаем дыхание. Раз. Два. Три. Вы не одна. В лице женщины что-то изменилось — паника. Потом началась новая схватка — длинная, тяжёлая. — Тужьтесь, — скомандовал Ройи. — Вот так. Ровно. Ровно… Комнату прорезал крик. Тонкий. Новый. Сама жизнь — обнажённая и настоящая. Ройи уверенным движением принял ребёнка, отсосал дыхательные пути, проверил тонус. Девочка. Маленькая — но дышит сама. Он передал её медсестре, и та понесла малышку к обогревателю. Это должен был быть момент облегчения. Но им не стал. Миссис Леви лежала неподвижно. Грудь судорожно поднималась и опускалась. Глаза оставались открытыми — но пустыми. Ор подошла ближе: — Миссис Леви? Губы женщины приоткрылись. — Он сказал, что это не она. — Что? — мягко спросила Ор. Голос женщины сорвался, стал резким, истеричным: — Он сказал, что это не мой ребёнок! Вы её подменили! Акушерка замерла на полуслове. Ройи резко повернулся: — Никто ничего не подменял. Ребёнок в порядке. Вы— — Нет! — закричала она, пытаясь подняться. — Вы врёте! Вы забрали её! Вы забрали моего ребёнка! Её рука рванулась в сторону обогревателя — но капельница дёрнула запястье назад. Ройи бросился вперёд, удерживая её за плечи, чтобы она не вырвала систему. — Ор! — Я здесь, — сказала Ор, уже оказываясь с другой стороны кровати. — Миссис Леви — посмотрите на меня. Послушайте. Никто ничего не забрал. Ваша девочка в безопасности. Она ваша. Она здесь. Но глаза женщины метались между ними — дикие, неузнающие. — Ложь! Вы оба лжёте! Он сказал мне! Он сказал, что вы так и сделаете! Ройи чувствовал, как тело под его руками бьётся в истерическом напряжении — одна сплошная борьба без разума. — Седация, —приказал он сквозь зубы. — Мы не можем рисковать. Ор кивнула. Её голос оставался абсолютно спокойным: — Я займусь этим. Ройи всмотрелся в неё — короткая пауза. — Ты уверена? — Уверена. Он отступил, жестом велев акушерке следить за малышкой. Ор подошла ближе к женщине — руки открытые, движения мягкие, голос — глубокий и ровный: — Миссис Леви, я знаю, вам страшно. Но сейчас ваше тело и психика на пределе. Вы сделали нечто огромное. Дайте нам помочь вам отдохнуть. Дыхание женщины стало медленнее — но взгляд всё ещё дёргался к потолку. Будто она ждала новых приказов от того, кого никто, кроме неё, не видел. Ор бросила короткий взгляд на медсестру: — Подготовьте 4 мг лоразепама внутривенно. Срочно. Когда препарат подействовал, крики стихли. Монитор снова заиграл своим ровным ритмом. Ребёнка — розовую, дышащую — отвезли в неонатологию для наблюдения. Через пять минут Ройи вернулся — форма влажная, лицо непроницаемое. — Ребёнок стабилен. 2,100. Тонус хороший. Дистресса нет.

Ор кивнула, устало потирая виски. — Ей понадобится психиатрическое наблюдение. Скорее всего — стационар, на несколько дней. Возможно — с удержанием. Ройи выдохнул. — Ненавижу этот этап. Такое ощущение, будто предаёшь их. Взгляд Ор смягчился. — Это защита. Для обеих. Но да — в моменте это всегда кажется предательством. Он посмотрел на неё долго — и на миг за его спокойствием мелькнуло что-то оголённое, больное. Потом тихо сказал: — Она сказала, что это не её ребёнок. — Когда очнётся — будет верить, что её. Или — нет, — ответила Ор так же спокойно. — В любом случае, мы её защитим. Они стояли рядом — два врача, держащие мир на месте, пока за стеклом ночь прижилась к больнице —тихая, бездонная, непреклонная.

***

ОПН — отдел последующего наблюдения неонатологии. 05:01 Тишину разорвал вопль сирены. Доктор Ор Давид не раздумывала — она рванула вперёд. Две медсестры уже застыли у стекла, лица без крови. — В сторону! — бросила Ор, прорываясь внутрь. В отделении миссис Леви стояла над кувезом — больничная рубашка наполовину сползла с плеч, на ткани — пятна крови. Системная трубка тянулась за ней по полу, как лиана. Её руки дрожали, когда она срывала с ребёнка датчики. Новорождённая — девочка, едва два килограмма живого хрупкого веса — кричала, пронзительно, отчаянно, маленькими лёгкими, растерзанными страхом. — Миссис Леви! Стойте! Мать не слышала. Голос её сорвался в исступление: — Это не моя! Не моя! Моего ребёнка забрали! Вы её забрали! Оксигенационный датчик сорвался. Цифры на мониторе рухнули. Одна из медсестёр задохнулась. Ор не колебалась. Она рванулась вперёд. — Держите её руки — сейчас! Медсестра бросилась вместе с ней. Они столкнулись с женщиной — так мягко, как позволял хаос, — стараясь удержать, не причинив вреда. Миссис Леви билась, как загнанное животное — царапая, вырываясь, крича. — Седация! — резанула Ор. Медсестра дрожащими руками открыла лоток — ампула, шприц, спиртовая салфетка. Ор прижала женщину плечом к полу, голос — ровный среди бури: — Миссис Леви, вы в безопасности. Никто ничего не забирает. Вам нужно отдохнуть. Мы с вами. Тень иглы вспыхнула в воздухе. Кетамин. 10 мг в мышцу. Мгновение — ничего. Потом тело женщины дрогнуло — и медленно обмякло, выдохнув длинно и болезненно. И тут снова завизжали мониторы. Но уже не для матери — для ребёнка. Сатурация рушилась. Линии вырваны. Крошечное тело дрожало от стресса. В этот момент дверь распахнулась. Доктор Эйтан Джейкобсон. Волосы растрёпаны, глаза мгновенно считывают показания, ещё до слов. — Что произошло? — Мать напала на кувез, — выдохнула Ор. — Линии сорваны. Седация проведена. Он уже был у ребёнка. Руки — быстрые, точные, спокойные. — Дыхательные пути свободны. Травм нет. Сатурация — семьдесят восемь… давай, малышка… Он закрепил датчик. Поднял девочку, прижимая к груди через стерильную накидку, закрывая её собой от мира. Цифры поползли вверх. Восемьдесят пять. Девяносто два. Крик стал ровнее. Живее. Упрямее. Голос Эйтана стал почти шёпотом — тёплым, нежным до абсурда. — Вот так, солнышко. Дыши для меня… молодец. Хорошая девочка. Только когда всё стабилизировалось, он поднял взгляд. Ор стояла на колене рядом с матерью. Рукава её халата были забрызганы кровью. Дыхание — рваное. — Она стабильна, — сказала Ор тихо. — Мягкие фиксаторы. Перевязать катетер. Когда проснётся — начнём галоперидол. Медсестра кивнула и вышла — всё ещё бледная. Эйтан молча смотрел на троих — на младенца, на женщину, на Ор. — Тебя нужно обработать, — сказал он, мягко. — Она тебя расцарапала. Ор бросила взгляд на предплечье — кровь, тонкие, неровные полосы. — Бывало хуже. В палате воцарилась тишина. Только дыхательные насосы шептали. Часы отсчитывали секунду за секундой. Малышка сопела, уткнувшись в грудь Эйтана. Телефон завибрировал. Профессор Джейкобсон. Ор ответила, не вставая. — Профессор — пациентка Леви. Послеродовой психоз. Острое течение. Ребёнок не пострадал. Проведена седация. Голос Джулии был ровным и холодно-ясным —власть, которой не нужно повышать тон. — Поддерживайте седацию до психиатрической оценки. Галоперидол каждые восемь часов. Она не должна оставаться одна ни на минуту. С медсестрой, не без — не одна. Понятно? — Да, профессор. — Старший психиатр на месте? — Ни одного. Пока что. Пауза. Тяжёлая, острая. — Естественно. С чего же ему там быть в ночную смену. Тогда вы — старший психиатр доктор Давид. До следующего моего распоряжения. Держите их вживых. Документируйте каждый вдох. Я буду к девяти. Связь оборвалась. Ор медленно опустила руку. Взгляд её на секунду стал слишком взрослым для её возраста. Эйтан осторожно покачивал младенца, как будто мир можно было удержать ритмом рук. И ночь снова вошла в отделение — не громом. Тихо. Как неизбежность.